Часть 10

Дома Клаус был очень зол. Он еле сдерживал своё кипение изнутри, но понимал, что всё это было подстроено не только Вильдой. Отец… снова отец и снова его «любезные» вложения в дела сына. Как море, бьющееся об скалы, разбрасывались последние сомнения. Вальцы и Заммеры, по-любому, всё знали с самого начала. Это не просто так – деньги, власть и влияние доставали до костей и более. В порыве злости он ударил по столу рукой, эхом разнося по комнате глухой звук. Стук в двери выбил его из гнущих эмоций, меняя ориентир, поворачиваясь. – Betretet! (Войдите!) – крикнул мужчина. Алёна появилась в проходе. Она склонила голову. Клаус слегка остыл, видя её, но лишь на секунду. Вспомнив, что и она могла им манипулировать, как его отец, это злило ещё больше. Она, значит, использовала свою «невинную» натуру, а отец – влияние. Какая глупая выросла ситуация. Семья, друзья, даже слуги могли пользоваться им, а всё из-за большей части его снисходительности. – Bist du gekommen? (Пришла?) – со злостью спросил он, подходя к девушке и хватая её за руку в области локтя. Та вскрикнуть не успела, как оказалась возле стола. – Was hast du herausgefunden? (Что узнала?) – решив хоть на кого-то выплеснуть свою злость, Клаус нашёл удачное место – Алёну. Климова испугалась. Ещё бы… Она неуверенно посмотрела на него, сглатывая слюну. С прошлого падения тело ещё болело, и резкий поворот только напомнил о том вечере. – Ich? (Я?) – неуверенно и даже слегка испуганно спросила она. Клаус терял терпение. Его раздражало всё: от мелочей до весомых причин. Почему она себя так вела? – Du Idiot! (Дура бестолковая!) – вновь повысил он голос, сильнее сжимая свои пальцы на её коже до синяков. – Wie oft habe ich dir gesagt, dass ich von meinem Freund die Wahrheit erfahren soll? Wie lange ist es her? (Сколько раз я тебе говорил узнать у своего дружка правду? Сколько времени прошло?) – при всём этом порыве он не позволял себе каких-то более жестоких порицаний. Видя его в таком состоянии, она искренне испугалась, и в этот раз не на шутку. Испугалась за себя, за Антона и за то, что может быть, ведь на эмоциях человек может не только сыграть на чужих нервах, но и на чужой жизни... – Ich... ich bin nicht… (Я… я не…) – злость разделяла всё медленно, даже прошлые слова. Девушка, быстро дыша, думала, что сказать. В мыслях она корила себя самыми последними словами. Обидно, что в некоторые часы жизни люди не могут контролировать её так, как хочется. – Ich... (Я…) – Was? (Что?) – закричал он, желая узнать хоть что-то. Клаус уже стал понимать, что она что-то знала… Знала и молчала! – Sag! (Говори!) – схватив её за плечи, он встряхнул девушку так, что былые зацепления по её телу вновь напомнили о боли. Синяки… – Ich... ich weiß es nicht! (Я… я не знаю!) – начиная плакать, сказала она. На секунду он замолчал. Просто слушал и не верил. Неужели всё это чёртово время эта служанка просто водила его за нос? Молчала? Прикрывала своего друга? Неужели они действительно все такие? Лживые и лишь прикидываются «невинными»? Вновь обман? Клаус не знал, на кого злиться: на себя или на всех окружающих его людей? – Du lügst! (Ты врёшь!) – видя, как она затряслась, отрицательно качая головой, но широко раскрытые глаза будто пытались его убедить в обратном… Наконец-то Клаус догадался. Она знала. Обладала хорошей и нужной информацией. – Ich... Nein. Bitte hören Sie zu. (Я… Нет. Пожалуйста, послушайте.) – Ich habe dir geglaubt! (Я тебе верил!) – закричал он и ударил её по лицу, разбивая губу и царапая область под носом. Алёна визжала, падая лицом прямо на стол, а потом не удерживаясь и на пол. Цепкий прожёг прямо по её щеке разогнал красный след и слегка тонкую, но всё же царапину, где образовалась ранка. Слёзы потекли ещё сильнее и стремительнее. Истерика. Заглушённая истерика внутри кипела. – Stehe auf!(Вставай!) – Клаус схватил её за локоть, поднимая. Сейчас его не цепляли её глаза, её взгляд, её мимика или голос, наоборот, всё вокруг было для него врагом. Хотелось одного – остыть. – Sieh mich an! (Смотри на меня!) – его пальцы в жестоком обращении обхватили её подбородок, сжимая и заставляя смотреть на него. Чистый феномен. – Du hast es schon lange herausgefunden, oder? (Ты же давно про всё узнала?) – разочарованно усмехнулся он. От этого тона по плечам Алёны прошились мурашки, а внутри всё сжалось. – Das wusstest du, oder? (Знала ведь так?) – она молчала. Не говорила. Для Клауса это было предательством. – Nun, sag mir die Wahrheit! (Ну скажи мне правду!) – ещё громче потребовал он. Климова поджала губы, изображая гримасу порочности и смирения. Да, она всё знала. Да, прекрасно и с подталкивающим осознанием шла на этот, казалось бы, тайный и отчаянный шаг. Вальц терпеливо ждал. Его дыхание становилось громче, а глаза, не унимая своей злобы, смотрели на неё. Между ними повисла тонкая грань под названием очень быстрое молчание. Продлилось оно недолго, хотя казалось многообещающим, когда она не выдавала себя. – Ich wusste. (Я знала.) – призналась девушка. Этого хватило, чтобы Клаус разозлился ещё больше. Хотя какой смысл? Ведь и так было понятно, что она в курсе. Мужчина сжал челюсть, еле сдерживая себя, чтобы не ударить её головой прямо об этот стол. – Das ist Verrat, verstehst du? (Это предательство, ты же понимаешь?) Понимала. Понимала и ещё раз понимала. Алёна, слабо, словно загнанная в угол кошка, кивнула. – Aber ich habe meinen Freund nicht verraten. (Зато я не предала друга.) – тихо и слабо ответила девушка. И непонятно, кого от кого скрыла. Клаус усмехнулся, но явно не с добрыми мотивами. Ну как? Они же с ней договорились! Да и дело даже не в уговоре. Она, служанка, прислужник – неважно, у неё должен быть один человек, которому она верна, – он. – Dein Fehler. (Твоя ошибка.) – Вальц хотел сказать что-то ещё, но прозвучал телефонный звонок, отвлекая его. Его рука мигом переместилась к пряди её волос. Игнорируя крики, он потянул Алёну за собой через всю комнату. Стоило ему оказаться на месте, как он прижал её рукой к шкафу. – Halt die Klappe! (Заткнись!) – приказал Клаус. Убрав руку, которой он её держал, мужчина тут же переместил её ко рту девушки, зажимая его, чтобы она не издавала никаких звуков. Взяв трубку, он заговорил: – Ja? (Да?) – голос прозвучал холодный, как лёд. По ту сторону телефонной трубки послышался ему так знакомый отцовский голос. Алёна прижалась головой к поверхности за спиной. Она то закрывала, то открывала глаза, боясь последствий. Как так получилось, что теперь она полностью зависима от своей лжи? Может, всё-таки и не надо было во всё это играть? Клаус слушал отца и держал её одновременно, его хватка только укреплялась. Слегка нагнувшись, он вернул её на место, чтобы та стояла ровно. Голубые глаза Вальца немедленно посмотрели на служанку, без слов давая понять, чтобы она стояла как по струнке. – Ich? (Я?) – послышались раздражённые ноты голоса Клауса. – Du hast meine Mutter genommen und bist gegangen!! Hat mich allein gelassen! (Это ты, забрав мать, уехал прочь! Оставил меня одного!) Служанка молча слушала, как Клаус всё время возникал и спорил с кем-то. Что это был Гельмут, она знать не могла. – Das war nicht mein Fehler! (Это была не моя ошибка!) – Клаус всё спорил, хоть и знал, что это бессмысленно. Алёна тяжело дышала. Ладошки запотели от нахлынувшего момента, разукрашенного в красках всех возможных опасностей. Она посмотрела на Клауса, словно что-то задумав. Да, ей и так уже светит за такую выходку смерть – расстрел или повешенье – неизвестно, но в любом случае этого не избежать. Так чего же терять? Быстро ища для себя хоть какую-то помощь, она заметила вдали за спиной Клауса вазу, пепельницу и другие подручные предметы. Медленно её уже более-менее успокаивающий взгляд повернулся к немцу. Как может повернуться судьба, если проиграть в игре? – Ich werde zu dir kommen und wir werden darüber reden! (Я приеду к тебе, и мы поговорим об этом!) – кричал Клаус, а после, раздражаясь, повесил трубку, с грохотом ударив ею. Алёна заволновалась. Она сглотнула слюну, дышать стала ещё быстрее, а в голове изъяснился туман, что ложился странным слоем, то ли перебивая её разум, то ли пытаясь помочь. Клаус обратил внимание на свою проблему этой секунды – девушку. Алёна захныкала. Его рука, прижимающая её рот слегка закрывала и маленькую часть носа, воздуха попадало мало. Она попыталась отстраниться. – Wo gehst du hin? (Куда ты?) – Клаус взял её за шею. Мужские пальцы медленно провели по маленькому участку её кожи вверх и вниз. Алёна дёрнулась. Она испугалась. Он мог в любой момент её вот-вот задушить. Клаус поднял свой взгляд на ту, что стояла перед ним. Он и сам не знал, что ощущал, и не осознавал, что хотел ощутить. Злость? Ненависть или что-то более притягательное? Она вечно крутилась перед носом, так что забыть было просто невозможно. А вот девушка не знала, о чём он думал, и это было не самым приятным бонусом в нынешней ситуации. Его злость на секунду остыла, и он склонил голову, рассматривая её получше, будто никогда впредь не видел. Рука Клауса приподнялась чуть выше по её лбу до волос, касаясь их своими пальцами и легонько сжимая. Алёна воспользовалась этим слабым и тянущим моментом для них обоих. Сейчас она должна была действовать уже в своих интересах. Климова схватила его за голову, потянулась к нему и коснулась его нижней губы. Клаус ошарашенно распахнул глаза, слегка разводя руки в стороны. В шоке он онемел. Алёна этого и ждала: она лишь дотронулась своим ртом до его губ и тут же сильно укусила его, чтобы он закричал и оторвался от неё. Этого хватило. Отлично. Она рванула к столу, он за ней и успел поймать служанку за платье до того, как её рука дотянулась до заветной и уязвимой цели. – bist du total dumm? (Ты что, совсем?) – Клаус хотел схватить её за тонкое запястье, но не успел. По его голове пришёлся удар пепельницей. В ужасе от происходящего он отшатнулся. Теперь у него кровоточили губа и лоб. Алёна меняла за все эти месяцы всё: мнения, взгляды, дела, и вот теперь, похоже, свою жизнь. Пока вращается земля, нет ничего постоянного. Она надеялась, что и Третий Рейх тоже долго не протянет. Клаус приложил два пальца – указательный и средний – к своей ране. На них была кровь. Он не мог поверить в то, что произошло. Служанка ударила его пепельницей по голове! Взгляд немца терялся. Непонятно, о чём он вообще думал и какие эмоции испытывал, одно было видно: такого выражения на его лице Алёна ещё никогда не наблюдала. – Du... Was kannst du dir leisten? (Ты... Ты что себе позволяешь?) – спросил он, подходя к ней, желая ударить по лицу в ответ. Алёна сжимала пальцами свою защиту – пепельницу. Стоило Клаусу подойти к ней, как она вовремя среагировала, явно войдя во вкус своих предыдущих действий, словно цветы распустились там, где их не ждали. Девушка подпустила его в свой максимальный круг и подняла руку вновь, только теперь Клаус перехватил её запястье, удерживая на месте. – Hast du auch das zweite Mal gedacht, dass du mich schlagen kannst? (Ты ещё и второй раз подумала, что сможешь меня ударить?) – теперь для него всё постепенно перерастало в игру, пусть и очень серьёзную, без защитных стёкол и охраны. – Ich kann... (Смогу...) – тихо ответила она и, забрав пепельницу в другую руку, неожиданно ударила Клауса снова. Вальц отшатнулся, чувствуя прилипшую боль. От его спокойной реакции у неё мурашки по телу. Алёна не понимала, почему он медлил. Но раз на этой неведомой стороне его скрытой личности можно сыграть по максимуму, то почему бы и нет? Алёна бросила в него пепельницу, как только он стал шагать к ней. Клаус быстро увернулся, опускаясь вниз. Оставшись безоружной и с голыми руками, она побежала к стене, он за ней. Под руку девушке попалась стоящая на полу длинная статуэтка, в которой слабело горел огонёк. Конечно, взяв её, Алёна бросила статуэтку прямо в Клауса. Тут он уже нагнуться не успел. Та упала на пол, зацепив и самого немца, разбиваясь на осколки. Огонь выплеснулся на ковёр, загораясь. Вальц в шоке остолбенел. – Zum Teufel! Was machst du, du Idiot? (Твою мать! Ты что творишь, дура?) – Клаус, в поисках воды, бросился к аквариуму в кабинете. Найдя её там, он побежал обратно. Климова и сама перепугалась не на шутку. Её взгляд наткнулся на алкоголь. Открыв шкаф, она достала оттуда бутылку и уже собиралась вылить, как услышала крик Клауса. – Nein! Da ist Alkohol! Du Idiot! Ich werde dich sofort erschießen! Geh weg! (Нет! Там же спирт! Дура чокнутая! Я тебя сейчас на месте пристрелю! Уйди!) Закрыв бутылку обратно, она опустила руки, наблюдая, как Клаус быстро залил огонь, что поднялся на ковре. Начатую панику и возню заглушила самая влажная стихия из всех четырёх. Теперь и тишина, и какое-то недопонимание рухнули на их плечи. Алёна поджала губы, а бутылку прижала к груди. Клаус смотрел на бедлам в своём кабинете: валяющаяся пепельница, улетевшая аж к дверям, мокрый прожжённый ковёр, разбитая статуэтка, и вечно надоедающая служанка, как главная героиня картины о хаосе. Два ноль два. Климова посмотрела на немца. Сотни несказанных фраз и разбитая комната – практически всё, что осталось от их начального диалога. Клаус подошёл к ней, ударив по лицу, но не так сильно, хотя этого было достаточно, чтобы издать звук боли. Она отвернулась, распущенные волосы закрыли часть её лица. Алёна так и не посмотрела на него, опуская бутылку чуть ниже. Клаус, следя за этим её движением, выхватил бутылку из её рук. – Gib es her! (А ну отдай!) – мало ли она ещё раз его ударит. – Teufelin. (Чертовка.) – Und die Knechte sind alle in der Herrlichkeit (И холопы все в барина.) – язвительно ответила она, хотя и сама не знала, откуда черпала эту смелость. Клаус немедля приложил свою руку к её челюсти, поднимая взгляд девушки на себя. Он чувствовал слабость от самого себя, и от этого было тошно до гроба. – Pass auf deine Zunge auf! (Ты за языком следи!) – закричал он. – Und halte diese verdammte Unterordnung ein! (И соблюдай эту грёбаную субординацию!) Она хотела что-то ответить, нахамить ему, позволить своим словам вырваться, но промолчала. Немец вновь чувствовал, как жар на его пальцах доводил до кипения разум. Какой мерзкий, ужасный, отвратный и паршивый день выдался. Его рука оттолкнула голову девушки в сторону. Алёна знала лишь одно: этот конец будет длинным. – Du wirst mir sofort alles erzählen, was du weißt. Sonst... (Ты сейчас же мне расскажешь всё, что знаешь. Иначе...) – он достал пистолет, и её глаза расширились, стоило увидеть оружие, а голова вновь поднялась к нему. Взгляд, в котором читалась неминуемая смерть, замер. – Ich nicht... Ich nicht... (Я не... Я не...) – получив ещё одну порцию пощёчины, да с такой силой, что пришлось повернуться к шкафу, боль в области шеи лишь усиливалась. – Du wirst es sagen! (Скажешь!) – Клаус развернул её голову к себе за волосы, слегка выгибая её назад, чтобы полностью видеть её лицо, будто до этого ему не выпадал такой шанс. – Sag es mir, sonst werde ich deinen Freund vor deinen Augen an deiner Stelle foltern, du verdammtes Mädchen! (Скажешь, иначе я буду пытать твоего дружка на месте у тебя на глазах, чёртова девка!) Настал момент решения: либо сказать правду, либо молчать. Но как долго это молчание спасёт её и того же Антона? Нет никаких гарантий, что это поможет. Ненависть девушки вновь поднялась. Она хотела ударить его ещё раз, и ещё, и ещё, но возможности не было. Майа была права насчёт этих немцев. Она сжала челюсть и плюнула ему в лицо от омерзения. Клаус в эту секунду закрыл глаза, поворачиваясь в сторону, чтобы её слюна не попала ему прямо в центр лица. Это уже был перебор. Он развернулся и ударил её в живот кулаком так, что она согнулась пополам, вскрикивая от боли. Волосы разлетелись по сторонам, уже напоминая спутанные клоки. Вновь резкая боль выворачивала её. Кашель забил изнутри, вырываясь из горла как самый враждующий и хитрый поток. Она захныкала от боли, скривив лицо и одной мимикой показывая, как трудно даже дышать. Вновь её голову оттянули назад за волосы. – Ich habe dich das letzte mal gefragt. Dann werden andere Leute mit dir reden! (Я в последний раз спрашиваю тебя. Дальше с тобой будут говорить другие люди!) – грубо промолвил он ей на ухо, но не крича, скорее указывая. Алёна натянула насмешливую и ненавистную улыбку, поджав губы, но не торопилась раскладывать все карты. Вальц ждал, настороженно затянутый в водоворот её глаз и молчания, но всё же ждал. Она тянула нити, играя на судьбе и жизни. Могла рассказать, могла и должна, но даже если она утаит сейчас, с неё всё равно выбьют признания, если не с неё, то с Антона. – ... Das hat Anton getan. (... Это Антон сделал.) – призналась она. – Anton war derjenige, der war... Wer... Wer... (Антон был тем, кто... Кто... Кто...) – Wer hat die Bombe gelegt? (Кто подложил бомбу?) – догадался Клаус. Алёна кивнула, опуская глаза в пол. Ей было стыдно, и не известно перед кем больше: перед Антоном за предательство или перед Клаусом за то же самое предательство. Немец наконец-то получил ту информацию, о которой так жаждал. – Werden Sie ihn töten? (Вы его убьёте?) – встревоженно спросила она. – Ja. (Да.) – холодно ответил тот. – Hast du auf ein anderes Ergebnis gehofft? Ich habe dir vor langer Zeit gesagt, dass es kein Happy End geben wird. Er muss antworten, ob du es willst oder nicht. Aber vorher muss ich einige wichtige Informationen sagen. (Ты надеялась на иной исход? Я тебе давно сказал, что счастливого конца не будет. Он должен ответить, хочешь ты этого или нет. Но перед этим должен сказать немалую информацию.) Алёна запаниковала. Этого стоило ожидать, хоть она и изо всех сил пыталась оттягивать момент, а теперь нужно сказать «пока». Клаус читал её мысли по глазам, это было не трудно. – Und mit dir... (А с тобой...) – грозно заговорил он, сжимая её волосы сильнее, производя на свет новую для неё боль со звуком шипения из девичьих уст. – Du solltest lernen, wie du dich richtig benimmst! (Тебе стоит научиться правильно себя вести!) — вновь потащив Алёну к своему столу, он прижал её к нему, а второй рукой потянулся за телефоном, чтобы вызвать одного из своих солдат. – Hier! Sofort! (Сюда! Живо!) –приказал он кому-то, всё ещё держа служанку возле стола. Она не унимала отчаянных и далёких попыток выпрямить спину, но всё тщетно. – Beruhige dich! (Успокойся!) – приказал он жестоким голосом. – Niemand wird dir unter den Rock klettern! So... (Никто тебе под юбку лезть не будет! Так...) – Клаус усмехнулся, – Sie erinnern sich ein wenig an die Kamera. (Немного помнут в камере.) Непонятно, то ли он блефовал, то ли говорил на полном серьёзе, но эта потеря явно не судилась находкой. Алёна не мирилась с положением и стала выкручиваться. Страшно даже подумать, что теперь на месте Антона она. Руки, что её держали, не собирались давать ей свободу, что создавало худший расклад. И как назло, теперь уж точно нет никаких подручных предметов, да и руки заняты. – Ich hoffe, du lernst deine Lektion! (Надеюсь, усвоишь свой урок!) – сказал Клаус. В комнату тут же вошёл Ральф. Он удивлённо уставился на картину перед ним, его действия заметно замедлились. Сглотнув, парень придержал ручку двери. – Komm rein! (Заходи!) – быстро отозвался Вальц. – Hier ist diese. (Вот эту.) – он толкнул служанку ближе к полу. – In die Zelle! (В камеру!) Солдат послушно кивнул, хоть и не был уверен в своих поступках. Он потянул её за руку, чтобы девушка поднялась, и приказным жестом толкнул к выходу. Алёна чувствовала себя преступницей из-за того, что её в очередной раз отправляли в то сырое и гнусное место, откуда хочется сбежать в более уютный и комфортный уголок теневой стороны дома. – Was hast du getan? (Что ты натворила?) – прошипел Ральф, когда закрыл двери и повёл её по коридору. Но не перегибая палку, он не сжимал ей руки, не заламывал их и вообще не грубил. Алёна обняла себя, чувствуя своё тело обнажённым, хотя это было далеко не так. – Ich habe ihn betrogen... (Обманула его...) Ральф широко раскрыл глаза. Какого чёрта? Он покачал головой, то ли от осуждения, то ли от жалости к этой непутёвой девушке рядом с ним. – Bist du dumm? Wozu? Worüber? (Ты дура, что ли? Зачем? О чём?) – не унимался он, расспрашивая её. – Was kümmert dich das? (Тебе какое дело?) – поддаваясь истерике и своим капризам, спросила она, опуская руки вниз, не понимая, как жалко это выглядело. – Du wurdest befohlen, mich ins Gefängnis zu bringen, richtig? Führe das bedeutet. (Тебе приказали отвести меня в темницу, так? Веди значит.) Ральф приподнял брови, хмурясь, но промолчал. Он прижал своё оружие к себе поближе и подтолкнул пальцами Алёну в спину, чтобы она торопилась. Алёна шла с болью в животе, стараясь ускориться, когда почувствовала слабый толчок сзади. Вокруг больные на голову люди и мерзкие поступки. Она думала о том, что ждёт её впереди: с большей вероятностью неминуемая гибель и Антон... Предательница – всё, что гудело у неё в голове. Лишь одно проклятое и мучительное слово – предательница. Пусть на неё бы вылили ведро помоев с грязью, лишь бы отделаться от того, что ей пришлось сказать. Антона из-за неё убьют, а она вот так сдала его Клаусу... Спускаясь вниз по лестнице в подвал, девушка столкнулась с ещё парочкой солдат, которые, наоборот, поднимались. Смерив её взглядами и оглядев, они прошли дальше. Она медленно, даже не глядя, куда ступала, ведь доверяла своим ногам, с поднятой головой опускалась ниже. Руки она прижимала к животу, а заплаканные глаза виднелись от стеклянного эффекта. Покрасневшие щёки от ударов, с которых стекали капельки слёз, немного побаливали. Ральф внимательно следил за её действиями и больше не торопил. Пусть она немного побудет на своей волне. Дойдя до одной из камер, он открыл скрипучую дверцу, запуская туда девушку. Алёна, даже не глядя на Ральфа, зашла внутрь. Тут же двери за нею захлопнулись. И лишь в это время она расплакалась, садясь на пол и сжимая руки с такой силой, что даже костяшки побелели. Тысяча чувств разных пород: ненависть, злоба, боль, непринятие ситуации, угрюмость и даже скептичность. Словно звёзды, падающие с неба без страховки. Она всё испортила. Может быть, такая судьба? Может, так надо? А может, ей так предначертано? Хотя как жизнь может резать виртуально вены человеку, который ничего плохого не сделал? – Ненавижу! Сдохните все! – закричала она, резко поворачиваясь к двери, всё ещё сидя на холодном полу. Искры словно отлетали от атмосферы. Её рука обожглась о поверхность плоского пола, начиная жечься.

***

– Was machen Sie? (Что вы делаете?) – закричала Оля, пытаясь удержать одного из немецких солдат, которые забирали Антона силой. За это она сразу же получила сильную пощёчину. Девушка упала на пол, начиная плакать. Майа молча, со страхом и паникой, смотрела на всё со стороны. Женщина была на кухне, когда немецкие солдаты ворвались, как дикари, хватая Антона за плечи и одежду, и направляя на пол. Оля кричала и бросалась на солдат. Она уже забыла о страхе и, схватив алюминиевую кастрюлю, ударила одного из немцев ею. За это её сразу же схватили за волосы и откинули к столу, ударив лицом об него. Девушка вскрикнула. Она разбила губу и дёсны. Вкус крови тут же наполнил рот. Оля закричала от мучений, поднимая голову вверх, но на этот раз ей так легко отделаться не удалось. Её потащили следом за Антоном из кухни. – Nein! (Нет!) – завизжала она. – Bitte! Nicht! Lassen Sie mich los! Maya, hilf mir! Maya! (Прошу вас! Не надо! Отпустите! Майа, помоги мне! Майа!) – умоляла она, но всё было бесполезно. Полячка ничем не могла помочь, хоть и хотела этого. Ей не оставалось ничего, кроме как беспомощно следить за Антоном и Олей со стороны. Крики и упрямство наполнили этот дом теней и смерти. Уже не раз слуги говорили, что это место сделано из костей, крови и плоти жертв, история ужасов и чувств. Их обоих затащили в камеры для пыток или допросов. Ольгу закинули к Алёне, а вот Антона – в отдельную. Климова слышала, что кого-то ведут, и сразу по голосу поняла, кто это был. Она мгновенно вытерла слёзы перед тем, как встретить свою «гостью». Ольгу пихнули прямо на пол, так что она упала, царапая об жёсткий пол ладони, не прекращая плакать и кричать. В отчаянии она ударила кулаками об то, на что упала. Алёна виновато посмотрела на украинку. Впервые за долгое время она не чувствовала вражды или желания подраться, словно ангел на плечах всё видел и не просил о написании болезненных слов. Служанка села на колени близ Ольги, что не унимала свою истерику. Танцы на костях без повода или же бегущая на смерть игра – неизвестно. – Оль..., – нетвёрдо заговорила девушка, еле касаясь её волос своей рукой. Та всё плакала и плакала, обессиленная, хотя очень этого не хотела. Сейчас не было времени до личных разборок, сейчас всё было иначе, по-другому, и минуты шли как-то иначе, не так как вчера. – Оля, послушай... – Отстань от меня! – закричала она, не отлипая своим лицом от пола. – Это всё из-за тебя! Уйди! Я тебя ненавижу! Этот день навечно судный. Ища свет из тёмных терний, нужно не забывать переворачивать календарь судьбы и кармы. Алёна выдохнула, прижимая руки к своим расцарапанным коленям. – Оль, я всё понимаю... Я не отрицаю свою вину, и во многом, что было между нами, моя вина. Но... Ты не можешь злиться на меня вечно. Мы с тобой в одной лодке. – Нет! – украинка с ненавистью посмотрела на ту, что перед ней. – Мы не в одной лодке. Я с предательницами не общаюсь! Ты! Ты как последняя..., – она замолчала, не договорив, ведь сама не знала, что её тормозило. Просто прикусив язык, девушка отвернулась, не желая даже дарить Алёне свой взгляд. Алёна неожиданно почувствовала прилив совести и грусти. Это было быстро, и что самое обидное, имело свой вес. Так неприятно свело в животе от признаний своих мыслей, что в унисон твердили об одном: в пятидесяти процентах происходящего виновата она. Климова не стала сильно надоедать Ольге. Она встала и села поближе к углу камеры, обнимая ноги и утыкаясь в них подбородком, стирая все грани прошлого и профилактически деля всё на "до" и "после". Антона, которого притащили в дальнюю камеру, закинули туда, игнорируя его до сих пор не самое приятное состояние. Парень, оказавшись на полу и ударившись зубами, ощутил не слабый прилив болезненных ощущений, не только физических. Эмоциональный пробег не раз оказывал на него такое воздействие. – «Раз. Два. Три.» – Он считал в уме почётно цифры для того, чтобы успокоиться. Понятное дело, Антон знал, из-за чего он тут оказался, и догадывался, кто поведал немцам о взрыве. Злился ли он на Алёну? Скорее нет, чем да. Он понимал всё, и хоть сердце и сжималось от горечи предательских гильз, разум пытался переубедить его в обратном. – Значит, так суждено – единственная фраза, что гудела в осколках мыслей на самом дне.

***

Ральф обеспокоенно бродил по дому, думая, что ему делать и что такого натворила Алёнка. Немецкий солдат остановился у одной из картин под названием «Семья» и затуманено посмотрел на неё. Красиво. Но как-то потерянно, через горе и невзгоды. Задумавшись о своём, он отрицательно покачал головой, что практически взрывалась от вопросов, проблем и накинутых на этот день аспектов. Он хотел помочь Алёне, на это у парня были свои немалые причины... Уже желая развернуться, чтобы последовать назад в карцер, Ральф тут же встретил Ганса и Алоиза. Они весело разговаривали между собой, перекидываясь колкими фразами. Увидев его, солдаты остановились. – Ralph, was machst du hier? Faulenzst du? (Ральф, ты чего тут делаешь? Бездельничаешь?) – рассмеялся Алоиз. – Natürlich... ich habe nichts mehr zu tun… (Конечно… Делать мне больше нечего…) – с сарказмом и явно недовольством ответил Ральф. – Warum sind Sie so lustig? Ist etwas passiert? (А вы чего такие весёлые? Случилось что-то?) – Weißt du es nicht? (А ты не в курсе?) – удивлённо спросил Ганс. Обычно, если что-то случалось, то всех солдат дома ставили в известность. Хотя… Может, до Ральфа ещё не дошли новости. – Wir haben herausgefunden, wer die Explosion ausgelöst hat. (Узнали, кто устроил взрыв.) После этих слов у Ральфа кровь застыла. Он замер. Проглотив нервно и панически слюну, парень посмотрел на двоих своих соотечественников. Несколько раз моргнув, дабы глазницы не пересыхали, в уме стала возрождаться проблематика собственных, накопившихся, надуманных спиралей. – ... Und wer? (… И кто?) – более спокойно спросил он. – Dieser Idiot, der im Hof gearbeitet hat. (Этот придурок, что во дворе работал.) — ответил, ухмыляясь, Алоиз. – Ich dachte, es wäre der klügste und der schlauste. Aber wir sind trotzdem auf ihn zugegangen. (Думал, что самый умный и самый хитрый. Но мы всё равно на него вышли.) Вот теперь Ральф совсем оторвался от этой реальности. Желая, чтобы никто не заметил его изменений в лице, он натянуто улыбнулся. – Im Ernst? (Серьёзно?) – наигранно и удивлённо спросил он. – Woher wissen Sie das? (А как вы узнали?) – Unser Generalleutnant befahl ihm, ihn zu ergreifen. (Генерал-лейтенант наш приказал его схватить.) Тут до Ральфа и дошло, что Алёна натворила что-то, связанное с этой чёртовой ситуацией. И если она солгала о чём-то, то возможно эта нить велась от катушки Антона. – Woher wusste er es? (А откуда он узнал?) – не перестал интересоваться Ральф, но теперь голос был более серьёзен, словно лёд. Вперёд парень боялся услышать заветное имя – Алёна. Но не так случилось, как думалось. Двое солдат лишь пожали плечами. Они и сами ничего не знали. Ребята только выполняли приказ сверху. – Warum sollte ich das wissen? Geh zu ihm und frag ihn selbst! (А мне почём знать? Иди у него и сам спроси!) – добавил Алоиз, желая, чтобы от него отмахались как можно быстрее. – Uns wurde gesagt, was wir tun sollen, wir haben es getan. Welche Fragen? Du bist vom Himmel gefallen. (Нам сказали, что сделать, мы сделали. Какие вопросы? Ты как с небес упал.) Ральф кивнул. Слова его собеседника и товарища действительно имели свойство в этом запутанном для несчастного сведения обстоятельстве.