Часть 11

Растущая заря нового утра не предвещала ничего хорошего. Забившие процветающие лучи светили кровавыми часами. Узники, что стали жертвами войны и нынешнего режима, памятно слышали в голове оставшиеся желания. Зело трагично. Алёна так и не сомкнула глаз за всю ночь. Она, обнимая ноги, тихо плакала, прося у неба чуда, а чудес, как известно, в подобных осложнённых ситуациях не бывает – хождение по краям всегда приведёт в одному истоку – к падению. Всё в мире не вечно; возможно, и этот ужас когда-то закончится. Пускай не сейчас, может, через сто или через двести лет, но всё рухнет. Будет ли закат Рейха, или это беспринципные и наивные мечты оставшихся позади историй, нарисованной проклятым знаком? Жгучие сомнения мучали опять… Хотя фраза «Сделай шаг – и ты в облаках» возможно имела в виду не амбиции и мечты, а смерть и закрытие век насовсем? Хотелось бы сказать, что абсолютно не страшно, но это не так. Камень, спавший на судьбу, и счастливый день однажды придёт. Не может всё быть так, не может всё закончиться подобным образом – это несправедливо. – Чего ревёшь? – устало спросила Оля, еле поднимаясь и томно глядя на Алёнку. – Надоела. Раньше ныть надо было. Алёна ничего не ответила. Тишина… Каменные стены такие неряшливые. Закрыв глаза, девушка пыталась вспомнить лица родственников – бесполезно. Память будто первый враг так резво пыталась скрыть желанные картины в голове, что от этой безысходности служанка опять заплакала, утыкаясь лицом в колени. Она на ткань платья смотрела сквозь радугу слёз. Днями так им сидеть не пришлось. Немецкие солдаты наконец-то пришли, но не к ним, а к соседней камере… Шаги. Лихие шаги сейчас как груз. Неужели война продолжается? Нет, вряд ли… Скорее сжигают последние угли ярко пылающего костра. Антон… Его вытащили силой из камеры и потащили куда-то в другую сторону. Оля со слезами на глазах, ужасом, истерикой и убитой моралью в потерянном взгляде смотрела на двери, прислушиваясь. Она уже не понимала ничего… Будто сошла с ума. Внутри целостно ещё что-то жило, но разум отрекался от нынешнего положения; он просто не воспринимал, будто мозг пытался спасти её от потери рассудка. Алёна, широко распахнув глаза, смотрела на Ольгу. Она сглотнула и, чуть привстав, прижалась к стене. – Оль? – осторожно спросила она, дыша полной грудью. Украинка сначала не реагировала, а потом медленно, не торопясь, посмотрела на Алёну. – Я тебя убью! – закричала она и бросилась на девушку, хватая её за горло и пытаясь задушить. – Оля! Ольга! – закричала Алёна, пытаясь сопротивляться и драться с ней. Началась перепалка между двумя девушками, и каждая пыталась преследовать свою правду. – Я тебя ненавижу! Это из-за тебя его убьют! – как не в себе, кричала Оля, когда забралась на Климову, а руки безжалостно сжимали горло той. Алёна рефлексивно пыталась оттянуть их от себя, давая возможность кислороду пробраться к ней. Вдох. Нужен решительный вдох. Но этого не было допустимо. – Ведьма! Сдохни! Сдохни! Климова потянула руку к её волосам и потащила их на себя, опуская голову Ольги на себя. Чем сильнее она сжимала их кулаком, тем больнее было их носительнице. Алёна сама была из тех, кто мог подраться, поэтому в порыве ухватиться хоть за что-то она продолжала оттягивать волосы украинки, и ей было всё равно, вырвет она клок или нет – неважно, сейчас каждый сам за себя. Оля отвлеклась. Неприятная боль в коже головы так прозрела. Она зашипела, и сила пальцев на коже Алёны чуть ослабла – это помогло Климовой тяжело и шумно вдохнуть воздух. Но драка не прекращалась. И та, и другая в порыве ненависти были готовы поубивать друг друга. – Сука, какая же ты ненавистная! Я ведь знала, что ты дрянь! – не унималась Оля. Её руки то и дело всё время пытались ударить девушку по лицу, оставить след, рану – да что угодно, лишь бы это принесло вред. – А я такой родилась! – сквозь зубы, параллельно удерживая руку Ольги, протянула Алёна. – Уж извини, но в данной жизни нужно выживать! – Выживать, а не становиться подстилкой! Удар – и опять. Алёна разозлилась больше. Надоело. Её лицо и так красное – куда больше? Она дала пощёчину Оле на столько, на сколько хватило сил. К её огромному и павшему сожалению, она была не в том положении, и лёжа хорошо ударить не получилось. – Да что б тебя! Нравится? С немцами крутиться? – пальцы украинки в жестоком темпе, без сочувствия или эмпатии, завладели определённым участком волос Климовой и потянули их выше – на себя, для боли одной, и желанного наслаждения другой. – На меня хотя бы немцы смотрят! – язвительно ответила Алёна, хватая руку Оли и стараясь её укусить. – А на тебя даже черти из преисподней не поведутся! Их так называемая бойня не прекращалась. Ни одна не была хорошим бойцом, поэтому доставалось той части тела, до которой они могли дотянуться. Их возня не осталась неуслышанной, поэтому скоро на крики и ругань явились солдаты и были весьма удивлены, что служанки дрались друг с другом, явно пытаясь причинить каждой ущерб да побольше. – Stopp! (Стоп!) – крикнул солдат. – Was wiederholen Sie? Du Idioten! (Вы что творите? Дуры!) – Я тебя, сволочь, достану! – кричала Оля. – Ты за всё заплатишь, что натворила! Немцы подбежали и тут же растянули девушек в стороны. Филигранно и трепетно Алёна вцепилась в руку солдата. – In die andere Zelle! (В другую камеру её!) – приказал один из немцев. Тот, кто держал Алёну, повернул её и, вытолкнув в коридор, затащил в соседний застенок, пихая её на пол. – Beruhige dich! (Успокойся!) – приказал он прежде чем захлопнуть металлическую дверь. Про себя немец нашёл эту сцену забавной и даже усмехнулся, когда закрывал её на ключ. Клаусу будет интересно узнать, что происходит в стенах его дома. Алёна ослабленно ударила рукой об пол и опустошённо легла на него. Холод. Юдоль скорби как всегда холодна. В такой обстановке сложно остаться собой, и даже самая невинная душа превращается в грязь.

***

Антона пытали всеми возможными способами. В камере для пыток его избивали, прижигали кожу, сломали два пальца на руке, выбили три зуба, и он всё равно молчал. Партизан. Ничего не говорил, будто язык проглотил. Его бешеный взгляд струился по своим мучителям, и кровь капала из носа и рта, смешиваясь со слюной. Лицо опухло из-за ударов, а боль каменная стиралась из памяти, когда он терял сознание; однако солдаты Вермахта его обливали ледяной водой, приводя парня в чувства. Антон сплюнул накопившую слюну и слабо усмехнулся. – Nutzlos! (Бесполезно!) – прозвучало от солдата. – Er schweigt wie alle anderen auch. (Он, как и все остальные, молчит.) – Aber wir müssen die Aussage aus ihm herausnehmen! (Но мы должны выбить из него показания!) – закричал другой. Ральф тяжело вдохнул. Он смотрел на Антона глазами отчуждения. Наконец взгляд мученика соприкоснулся с взглядом немца. Ральф и Антон глядели друг на друга… – Antworte! (Отвечай!) – закричал другой солдат, доставая длинный проводной шнур, которым планировали связать Антона для избиения. Ральф тяжело вдохнул, закусывая щеку с обратной стороны. Он не пытался держать между ними дистанцию. Парень кивнул, будто пытался дотронуться до души. Он не издевался над Антоном, но кроме пустоты на своём лице ничего больше предложить не мог. Антон отрицательно покачал головой, несмотря на такую ужасную, физическую, внушающую боль. Он такой же, как все. Ничем не лучше других из подпольной организации. Если проломит хоть слово – сдаст других. Не мог, просто не мог так подвести товарищей. Удар. Кровь. Брызги и крики. Кожа трескалась. Нервы были единственным, что закалялось сильнее. Партизан знал: и пускай здесь он белая ворона, главное – нужно оставаться верным за то, за что боролся. За что не стыдно. За что поднималась на пьедестал чистая гордость. Его всегда смешило тупое желание немцев править, думая, что их идеология разрушенного мира нравится всем. Забавно… Сначала крушить, потом строить. Каждый беспощадный удар возобновлял смирившийся крик раз за разом. В полумраке потерянного состояния он считал до десяти и молился: только бы умер, только бы остановилось сердце, только бы… Немцы на фоне о чём-то говорили, кричали, оскорбляли и угрожали, но волю его не надломили. Наоборот, Антону как закалённая сталь, в который раз явились уверенные мысли о его выдержке. Значит, они никогда… Так шли минуты, но ничего не менялось. Однажды даже самый шикарный закат превращается в обычную тьму и комок облаков. Ральф закрыл глаза, отворачиваясь. Его глаза бросились к пистолету на столе, а потом на Антона… Может, его просто пристрелить? Нет, нельзя, иначе спрос будет. Крики. Сумасшествие и кровавый налёт в чужом краю перемешались. Один свет в далёких годах сиял. Антон смотрел на немецкого солдата сквозь пелену; глаза постепенно закрывались. Ком в горле застрял. Позади туманно слышались невнятные слова: «Bring ihn in Ordnung!» «Приведи его в порядок!» Конечно, Антона так просто не убьют; в любом случае вернут тому чувства и продолжат допрос.

***

Так шли часы. Алёна успела заснуть, пока не услышала, как тяжёлые замки отворяются. Девушка тут же вернула в память последние картины своей жизни. Приподнявшись на руках и сонно открыв глаза, она увидела, как солдат схватил её за локоть и вытолкал из камеры прочь. – Beeilt euch! (Живее!) – холодно ответил он. Она устало, с расслабленным выражением лица и растрёпанными волосами, зашагала вперёд, держась за руку и поглаживая её. – Hierher gehen! (Сюда!) – немец опять взял её за локоть и потащил по таким мерзким утопающим стенам дурного дома. Куда её ведут? Убивать? Пытать? Вернуть к работе? Вариантов куча, и каждый имеет свой вес. Еле перешагивая по холодному полу, она в отчаянии поднялась по лестнице и наконец-то увидела свет. Яркий свет. Такой, что пришлось зажмуриться. Как ярко... – Los, los! (Шагай давай!) – толкнул солдат её в сторону. Он её раздражал, но она молчала. Несмотря на своё низшее положение, чувства девица всё-таки имела. Покорно идя за немцем, Климова сто раз пожалела о своих желаниях связаться с ними. Вот чего ей не сиделось на месте? Правду говорят, что нужно бояться своих желаний: они могут сбываться, но не всегда так, как хотелось бы. Идя по коридору, взгляд Алёны пал на приехавшую Вильду… Она угрюмо посмотрела на прибывшую, пока её опять не толкнули в дорогу. Грязное платье, пыль на лице и синяки под глазами от стресса и бессонницы явно не красили молодую девушку. Волосы кое-как спадали по обе стороны от лица. Немец привёл её обратно на кухню. Климова немного удивлённо и даже успокоено посмотрела на двери. – Worauf wartest du? Geh zur Arbeit! (Чего ждёшь? Иди работай!) Алёна зашла вовнутрь. Те же знакомые стены и тот же запах… Неужели её просто держали в карцере? Просто так? Для обломков воли? Приказ простой – идти и работать. Ей хотелось есть, хотелось выспаться, но она не могла. Захныкав от отчаянья, Алёна без рвения пошла прямо, как загипнотизированная кукла, выполнять указания. А что, собственно, с Ольгой? А ничего. Её так же выпустили на работу. Майа встретила девушку с суровым покачиванием головы. Климова никак не реагировала. Она просто томно и сломлено смотрела на полячку без каких-либо слов. Мелких ран на лице и теле и покраснений не сосчитать, но собственный внешний вид служанку сейчас волновал меньше всего. Алёна мрачно глядела на женщину, пока молчание оковывало пространство. Медленно и печально она опустила взгляд в пол. Испортились между ними отношения. Майа ничего не ответила, лишь повернулась, продолжая делать свои дела, будто ничего и не было. Алёна тяжело вдохнула, не промолвив ни словечка; девушка пошла прочь, дабы приняться за так уже надоевшую и прижавшую работу.

***

В дом Клауса Вильда нагрянула не просто так. Женщина принесла письмо от своего отца, довольно глядя на Вальца и протягивая деликатным движением тому фрагмент мыслей главы дома Заммер. Клаус сначала посмотрел, потом, приподняв брови, двумя пальцами забрал письмо, на месте его раскрывая ради прочтения. – Lies sorgfältig! (Читай, читай!) – усмехнулась Вильда. – Ich mag deine Spiele nicht. Wenn du etwas vorhast… (Мне не нравятся твои игры. Если ты что-то задумала…) – Auf keinen Fall! (Ни в коем случае!) – невинно, слегка надувая губы, ответила она. – Wie konnte ich? Denk dran, Liebling, ich denke nicht nach, ich erreiche es. (Как я могла? Запомни, милый, я не задумываю, я добиваюсь.) Это и страшно… Клаус покачал головой, цокая, и, наконец, открыв заветное письмо, через которое любопытство лилось рекой, он принялся его читать. Первые строки замяли и немного успокоили его рвение. Отто Заммер лишь предлагал опять встретиться семьями и обсудить так называемую неполадку… Вильда доброжелательно улыбнулась и, передвигаясь на не очень высоких каблуках, подошла к столу Клауса. Игриво усмехаясь, она чуть присела на него. – Siehst du? Niemand wird dich essen. (Видишь? Никто тебя не съест.) – усмехнулась она, пожимая плечами. – Runter von meinem Schreibtisch! (Слезь с моего стола!) – приказал он. Заммер, разочарованно распахнув глаза и поджимая губы, спокойно выполнила просьбу, и уже через секунду она стояла на полу. – Wie du willst. Ich bin kein dummes Mädchen. (Как пожелаешь. Не нужно остро реагировать; я не глупая девочка.) – Das macht mir Angst… (Это меня и пугает…) Она усмехнулась. Покачивая бедрами, немка подошла к Клаусу, кладя руку тому на плечо и сделав обход мужчины по кругу, она остановилась вновь перед его глазами. – Der Geist schmückt eine Frau. Ich bin genau die gleiche Frau. (Ум украшает женщину. Я как раз та самая женщина.) – Soll ich dich loben? (Мне тебя похвалить?) – холодно спросил он, не сводя глаз с неё. Она подмигнула Клаусу. – Es liegt in deinem Ermessen, Liebling. (На твоё усмотрение, милый.) – Du musst mich nicht süß nennen. Ich bin kein fünfjähriges Kind. Ich bin ein erwachsener Mensch und lebe nicht in Zuckerwatte. (Не нужно меня называть милым. Я не пятилетний ребёнок. Я взрослый человек и живу не в сахарной вате.) – Oh wie! (О, как!) – не прекращая игриво себя вести, прозвучали из уст Вильды эти слова. – Bist du ein Prinz aus Übersee? Ich habe dir doch gesagt, ein Mann ist schmelzendes Eis. Egal, wie stark und zuverlässig es früher oder später scheint, es schmilzt immer noch unter Feuer! Was ist das für ein Feuer? Das ist richtig! Eine Frau. (Ты что, принц заморских краёв? Я же тебе говорила, мужчина — это тающий лёд. Каким бы он сильным и надёжным ни казался, рано или поздно всё равно растает под огнём! А огонь – это что? Правильно! Женщина.) – Wilda! (Вильда!) – остро глядя, Клаус перехватил её фразу на лету. – Hör auf. Wir sind nicht bei der Aufführung von hellen Phrasen oder Philosophien. Du hättest den Brief an andere Leute weiterleiten können, du hättest nicht hierher kommen müssen. (Прекрати. Мы не на спектакле ярких фраз или философии. Письмо можно было мне передать другими людьми, тебе не зачем было сюда ехать.) Вильда хотела рассмеяться, но выдавила лишь сдержанную ухмылку. – Ich wollte spazieren gehen und mich entspannen. Was ist hier los? Weißt du, ich bin gerne unterwegs. (Мне захотелось прогуляться и развеяться, что тут такого? Ты знаешь, я люблю находиться в дороге.) – Auf einer Straße namens "letzter Weg"? (В дороге под названием «последний путь»?) – саркастически спросил он, отводя письмо в сторону и ведя прямой зрительный и беспринципный контакт с женщиной. Как обыденно и просто. Вильда сузила глаза, но ничего не ответила. Мрачным взглядом под свет солнца из окон он думала, как бы точнее описать детали в своём дневнике.

***

Шло время, а Антон всё молчал и молчал. Он не боялся, а главное, не врал самому себе. Воздуха с каждым разом становилось всё меньше и меньше, а удушающие поводья смыкали горло, пока пот ручьём стекал по расцарапанной коже. Пытки никого не красили, а лишь обжигали болью. Единственное, о чём он думал, – что нужно было позаботиться об этом раньше и подготовиться: вырвать себе язык, так было бы надёжнее, как прыжок вниз – безрассудный, но такой прямой. Ральф сначала отходил на время, чтобы принести воды, теперь вновь вернулся. Он поставил миску, накрытую тряпкой; его глаза вызревали почти покинутый взгляд Антона. Погибель, что дополнила утреннюю зарю. Солдат кивнул то ли себе, то ли кому-то и, повернувшись, отошёл к дверям. Алоиз усмехнулся. Ему нравилось видеть, как кому-то причиняют боль. Однажды в центре Берлина, после национального праздника, где все плясали и веселились, он напился и в шутку стал стрелять по людям из «низших рас» ради забавы. Убил одну девочку, что прислуживала им; остальных двух ранил. К горю объятых к несчастным никто не проявил сочувствия. Часто устраивались на такие «весёлые» аттракционы на людях. Ральф переглянулся с Алоизом, отходя как можно дальше. Второй погладил себя за руку расслабленно, в туманном взоре оглядывая всех. Минута. Взрыв. Стены потрескались, штукатурка стала отпадать. Ральф отлетел в сторону, ударяясь головой; военные вещи посыпались на него, а огромный стол повалился парню на ногу. Солдат закричал от боли, сжимая зубы и сильно жмурясь. Кровь от других людей в камере хлынула струёй. Алоиза оглушило и прибило тяжкими предметами; часть из которых на полной скорости упала ему на голову, разбивая её. Голова Антона практически отлетела прочь, так как взрывное устройство было рядом с ним. Другие пострадали не меньше. Пыль. Грязь. Треск костей и затуманенный разум. Ральф тяжело дышал. Его всё лицо покраснело. Хотелось кашлять и выть от боли одновременно. Ослабленно он дышал на последнем изнеможении, поднимая голову вверх; а после он пытался оттолкнуть от себя стол, но сил не хватало. Гортанный звук сорвался с его уст, и в разочаровании он оглянул тот ужас, что сотворился: кругом пыль, где-то струился небольшой дымок, вещи разбросаны в стороны – некоторые сломленные, а какие-то перевёрнутые на другой бок; запах пороха и текущая по холодному полу кровь. Картина для угнетения души. Про очередной взрыв в доме Клаусу доложили сразу. Мгновенно произошла спасающаяся операция по эвакуации его и Вильды из дома в безопасное место, пока солдаты выясняли все подробности и детали взрыва. Вильда, быстро пошла следом за Клаусом, придерживая шляпку на голове. Вальц в последний момент обернулся на дом перед тем, как сесть в машину. Это казалось вторым покушением на него. Машина тронулась с места, выезжая на главную дорогу. В доме Вальца тем временем происходил беспорядок и паника. Солдаты, а также оперативники и медики быстро спустились в самый бурный низ и роковую пыточную комнату, что была превращена в пыточный бункер после всех приключений. – Komm da rein! (Давайте туда!) – приказал один из солдат. – Gibt es hier jemanden, der überlebt? (Тут есть хоть кто-то выживший?) Врачи с масками на лицах зашли вовнутрь первыми, не стали дожидаться, пока солдаты наговорятся. Дым и запах – первое, что ударило по их глазам. Продвигаясь дальше вглубь, они уже потеряли надежду на поиски кого-то из уцелевших, однако услышали хрип недалеко от них. Повернувшись, они увидели Ральфа, всего потрёпанного и изнеможённого, как забитого котёнка, в углу. Врачи в эту неминуемую долю секунды бросились к нему, поднимая стол. Стало легче, но не лучше. – Trage! Schnell! (Носилки! Быстро!) – закричал врач, пока солдат сдерживал последние стоны от сильного ранения. Видеть мир, когда кружится голова – самое неприспособленное удовольствие. Только тень мрачностей в очах. Машина Клауса всё больше отдалялась от его дома. Он был напряжён и смотрел лишь на дорогу впереди, пока водитель вёл автомобиль. Вильда раз за разом обеспокоенно глядела на него. То, как он был осторожен в любом движении, даже качанье пальца было контролируемым. Грудь офицера ритмично поднималась раз за разом, холод и рассуждение во взгляде вроде бы видный, но вроде бы опущенный на дно. Её рука легла на руку Вальца, но тот не отреагировал на это касание, но и не отстранился. Просто молчал. – Klaus... Alles wird gelöst. Du solltest wissen, dass du nicht allein bist. (Клаус… Всё разрешится. Ты должен знать, ты не один.) – заговорила Вильда. Каждое её сказанное слово было адресовано с призывом поддержки, но вот незадача: Клаусу от этого было не легче совсем. Скорее наоборот: когда ему крайне необходима была тишина, как кислород, её голос не давал в этом раствориться. Видя, что Клаус никак не реагирует на неё, Заммер, почувствовав себя неуместно и разочарованно, поджала накрашенные губы. Вильда села ровнее; точнее, она совсем отвернулась к окну. Вальц что-то думал и всё не мог принять решение. Он не находил полезности в том, что просто взял и уехал, бросив дом и солдат с очередным преступлением ради своей безопасности. – Wir kommen zurück! (Мы возвращаемся!) – приказал он водителю, нагибаясь чуть-чуть вперёд и кладя руку на одно из передних сидений. Вильда широко распахнула глаза. Она повернула голову и, не веря, посмотрела на того, кто отдавал приказ. – Bist du in deinem Kopf? Klaus! (Ты в своём уме? Клаус!) – шокировано провозгласила она. – Es ist dort nicht sicher! Woran denkst du? (Там небезопасно! О чём думаешь?) Клаус сначала молчал, потом посмотрел на неё и опять на дорогу. – Andres! (Андрес!) – приказал он своему водителю. – Halt den Wagen an. (Останови машину.) Чёрный автомобиль сначала сбросил скорость, потом и вовсе стал ближе к обочине. Заммер с недопониманием наблюдала за действиями Клауса. Офицер посмотрел на неё и, открыв двери на её стороне, указал на улицу рукой. – Grüß Otto Sammer meine Grüße. (Отто Заммеру мои приветствия передавай.) Женщина в недоумении аж усмехнулась, пока её рот был широко распахнут. Она не верила: нет, это немыслимо. Какая наглость! – Klaus! Meinst du es jetzt ernst? (Клаус! Ты сейчас серьёзно?) – но, видя, что тот не шутит, она перестала истерически смеяться; теперь её эмоции производили что-то вроде: Как он смеет? – Ich werde diesen Trick nicht vergessen! (Я эту выходку не забуду!) – это были последние слова Вильды перед тем, как покинуть место в автомобиле, хлопая раздражённо дверцей. – Wir fahren zurück. (Едем обратно) – вновь вернулся к своим прежним очертаниям Клаус, произнося это Андресу. Машина завелась и, развернувшись, поехала назад. Вальц разделялся на "до" и "после", на "за" и "нет"; эти слова всегда были с ним, и вот теперь в данной ситуации он понимал, что зряшным поведением будет, если не вернётся обратно. Разум шептал, что это и правильно, и неправильно одновременно, но когда тот молчит, подскажет сердце. Набирая скорость по дороге, автомобиль проезжал, оставляя позади себя какие-то листья, что отлетали от колёс. Вернувшись домой и ступая ногой на землю, он молча указал стоящему рукой солдату, чтобы тот подошёл ближе и провёл его вовнутрь, попутно расспрашивая, не известно ли ничего? Куча специалистов уже работала на месте. Территория фасада превратилась в неугомонную площадку. Как и стоило ожидать, пока нет никаких ответов. Но огорчения посыпались на владельца дома потом, когда ему заказали, что Антон погиб… Вот чёрт. Опять всё неладно. Опять на те же грабли и опять всё по новой. Но что-то Клауса мучило, казалось, что разгадка вот-вот будет находиться под носом, но ухватиться за последний хвост так и не получалось – всё соскальзывало, уплывало, растворялось в пене волн. Внутри дома продолжали слышаться приказы и высокие тоны. Ральф, будучи единственным выжившим, немедля оказался на больничной койке. Ему была предоставлена первая медицинская помощь. На его лице находились красные следы, но они не угрожали жизни. Парень желал, чтобы боль прошла и заснуть как можно скорее. Мозг сам отключался, как по щелчку. Несколько часов оперативной работы, и профессионалы узнали, что бомба была заложена прямо в миске. Оставался вопрос: кто её принёс? Как бы Клаус не хотел, но пришлось грешить на кого-то из своих – больше некому. – Haben Sie gesagt, dass einer der Soldaten so lebt? (Вы сказали, что один из солдат живой?) – холодно спросил Вальц у своего помощника. Тот кивнул головой. – Fragen Sie ihn, was genau passiert ist, als die Explosion passierte, wen er gesehen hat, vielleicht etwas oder jemand, der verdächtig ist? (Расспросите его о том, что именно произошло, когда случился взрыв, кого он видел, может быть, что-то или кто-то подозрительный?) – Wird ausgeführt. (Будет выполнено.) Клаусу казалось, что его выставляют дураком все кому только можно, будто каждый что-то знает, и лишь он один ходит как слепой.

***

Не заканчивающий ужас не обошёл стороной и Алёну. Теперь, когда все знали, что обвиняемый мёртв, она не находила себе места – винила себя и умоляла что-то неземное вернуть всё обратно, но реальность оставалась прежней – те же минуты и секунды и тот же грязный результат. Климова села на пол, прижимаясь спиной к какой-то обшарпанной стенке, закрывая глаза. Усталость. Изнеможение. Когда всё это закончится? Неужели времена колонизаторов и рабов повторились в истории, и теперь людям, как прежде, приходилось рождаться в неволе и в неволе умирать? Антон… Бедный Антон. Куда он только влез, а главное, зачем? Но, возможно, смерть нескольких солдат стала откупной монетой за их бесстыдные проделки? Гибель Алоиза её не смущала, а даже наоборот – она была счастлива, что этот мерзкой души человек наконец-то покинул сей мир. – Может, оно и к лучшему? – сквозь слёзы в тишине проговорила она. – Всё закончится. Даже самый большой огонь когда-нибудь обязательно гаснет. Остаются только угольки. У всего на свете есть свой конец. Алёна услышала крик Ольги. Та плакала, падая на колени в скорби по Антону. Грустный туман в её глазах не развеивал прах прошлого. Сгорели последние остатки. Климова вытерла слёзы и незаметно покинула это место, поднимаясь наверх. Работы было много, а она без дела сидит. Конечно, сейчас во всей этой суете никому нет дела до слуг, но лучше начать раньше, чтобы потом не огребать. Выйдя в коридор, она заметила Клауса. Тот разговаривал с солдатами, стоя к ней спиной. Девушка осмотрела его с ног до головы, но потом отвернула взгляд. Непонятно, что вообще она делала? Боже, он же враг… Это он отдал приказ на допрос Антона, это он постарался, дабы Алёна оказалась в темнице – это всё он. Но перебороть свои силы и злиться на него по-настоящему она не могла себя заставить, как бы глупо это ни выглядело для кого-то со стороны. Больше её пугали мысли о том, что она влюбилась, и от этого становилось хуже. Девочка слишком заигралась и теперь придётся справляться с последствиями. Она свернула за угол, быстро уходя прочь. Не самое гениальное решение, что ей пришло в голову; однако работа по дому отвлекала её, отбивая от назойливости в разуме про несправедливый ажиотаж, что творился здесь и сейчас. В этой жизни счастливым редко кто бывает.