Часть 15

Пока дни шли один за одним, всё оставалось на своих местах, пока в один из таких Ральф не вышел из больницы. Парень встретился с Алёной, уже зная, что случилось, ибо Арсений доложил. Алёна уже и была не рада, что согласилась на его просьбу, мало того — чуть сама себя не подставила, так ещё и малость не пристрелили, пока назад добиралась. – Nein! (Нет!) – меняла она свои желания вступить в подпольную организацию, и что было хуже, она уже не считала это важным. Семь пятниц на неделю. И все остатки брони павших желаний побиты. – Warum? (Почему?) – удивлялся Ральф. Он доверял ей. Хмурясь, юноша спрятал руки в карманы своей униформы. – Hast du Angst? (Ты что, боишься?) – Ja! (Да!) – прошипела Алёна ему практически неслышно. – Ich will nicht sterben, bevor ich mindestens 20 Jahre alt bin. Außerdem, sobald ich zugestimmt habe, dir zu helfen, hat mich dein Arsenius zum Teufel rausgeschmissen! (Не хочу умирать, не дожив хотя бы до двадцати. К тому же, как только я согласилась тебе помочь, меня твой этот Арсений выгнал к чёртовой матери!) Ральф схватил её за плечи, прижимая к стене и раздражённо поглядывая, пока её руки соприкоснулись с собственной грудью. – Wir haben nicht viele Leute, versteh schon! Und du weißt schon alles. (У нас людей мало, пойми ты уже! А ты и так всё знаешь. – Du hast vor kurzem behauptet, dass du mich niemals in Gefahr bringen würdest, und jetzt? Willst du vorschlagen? (Ты ещё недавно утверждал, что никогда бы ни за что не подставил меня в рамки опасности, а сейчас? Предлагаешь?) Немец застонал от разочарования, толкая её. Ральф ушёл, покинув служанку у стены одну. Обиженное лицо того грело красным следом, вытесняя из сердца и «да», и «нет», и «за», и «против». Алёна вдохнула. Запутавшись окончательно в своей среде обитания, Климова рванула к Клаусу. Перед тем как войти, она постучалась, и, открыв двери, её ждала очень неприятная картина. К Клаусу явилась Грепа. Женщина лишь ухмыльнулась, наблюдая за пришедшей. – Oh! Hier ist der Diener ... Großartig. Bring mir Kaffee! (О! А вот и слуга… Отлично. Принеси мне кофе!) – попросила Грепа. Алёна посмотрела на Клауса. Тот молча сидел в кресле, но, замечая, что взгляд служанки задержался на нём, он кивнул, давая понять, дабы просьбу Грепы было выполнено. Содрогаясь от малейшей злости и данности, Алёна вышла из комнаты Клауса, идя за кофе для Грепы. Немка всё это время следила за взглядами тех двоих, и её улыбка то медленно сползала, то наоборот — словно мимика сама давала за себя читать. – Wie gehorsam! (Какая послушная!) – прокомментировала она. – Nettes Mädchen. Trainiert, nicht wahr, Klaus? (Милая девочка. Дрессированная, не так ли, Клаус?) – опускаясь чуть ниже, женщина остановила свои губы напротив его уха. – Schöne junge, gehorsame Magd. (Красивая, молодая, послушная служанка.) Вальц медленно посмотрел на Грепу. Вдох. Выдох. – Worauf deutest du an? (На что ты намекаешь?) Немка ухмыльнулась, кокетливо подмигивая, прежде чем нагло сесть на стол, закинув ногу на ногу. Её глаза, подкрашенные тенями и тушью, озорно искали «зайчиков» в этом состязании понятий. – Nun, ich sage es nicht an, sondern frage nur...? (Ну… я не намекаю и лишь… спрашиваю?) – кладя палец на его брюки, она приподняла брови. – Das Mädchen ist jung. Er dreht sich ständig in deiner Nähe. Wir sind erwachsene Menschen. (Девушка-то молоденькая. Крутится постоянно возле тебя. Мы же взрослые люди.) Клаус впервые посмотрел на движения её руки, потом второй раз и, наконец, аккуратно убрал её палец прочь от ткани своей одежды. – Ich denke, es ist eine Grepe, oder gehst du nicht in dein Geschäft? Hier ... du bist zu mir gekommen, um deine neuen Fotos zu holen. Hast du es? Nun, geh mit Freude. (Грепа, мне кажется, или ты лезешь не в своё дело? Вот… ты пришла ко мне за своими новыми фотографиями. Забрала? Ну и иди с радостью.) Заммер так просто сдаваться не будет. Не та это женщина. Не теряя своей фирменной улыбки, она наклонилась чуть ниже к офицеру, поглаживая своим пальцем по его шее. – Dann ist es vielleicht besser, wenn wir uns küssen? Vor den Augen deiner Magd? (Тогда может будет лучше, если мы поцелуемся? Прямо на глазах у твоей служанки?) Клаус растерялся. Он вообще не понимал, какую игру вела Грепа, для чего и что стояло мотивами так двигаться? Он же отверг её и не раз, так что не понятно? Вальц немедленно встал со стула и, стянув её со стола на пол, указал рукой на двери. – Grappa, ich glaube, du hältst mich auf. Ich muss arbeiten, und du bist mit deinem Flirt hier. Ich habe keine Zeit. (Грепа, мне кажется, ты меня задерживаешь. Мне надо работать, а ты тут со своим флиртом. Мне некогда.) – Oh, wie! (О, как!) – приоткрыв рот, она расширила глаза, но это было наигранно. – Willst du mich nicht? (Не хочешь меня?) – словно сейчас засмеётся, спрашивала немца она. – Und was ist an mir so? Ich beuge mich nicht vor dir, wenn ich den Tisch wische, wie macht das jemand? Oder willst du Exoten? (И что во мне так? Я перед тобой не нагибаюсь, когда стол вытираю, как это делает кое-кто? Или… экзотики захотел?) – ухмыльнулась она. – Pass auf, Klaus, dass du nicht wegen Exotik in den Dschungel geschickt wirst! (Смотри, Клаус, чтобы за экзотику тебя в джунгли не отправили!) – саркастически она коснулась своих глаз, показывая, что имеет в виду, а потом, виляя бёдрами, прочь ушла, как Клаус и просил. Вальц ощущал себя идиотом. Просто последним идиотом. Что-то скрыть от Грепы практически невозможно — у неё же вместо глаз флюорография. Лиса она ещё та, только это и проблема. Когда Алёна явилась с кофе, то Грепы и след простыл, а об её былом присутствии напоминал запах духов с нотками цитрусов. Клаус без особой реакции уставился на неё как на куклу. Алёна отражала то же. – ...was? (… что?) – видимо, сегодня день пошёл чёрной полосой. Алёна подошла к столу. – Und ... Frau Sommer? (А… госпожа Заммер?) – Vergiss es! (Забудь!) – махнул он рукой. На взор служанки пало два бокала вина. Один был опустошён наполовину, второй – полный. – Hast du nicht getrunken? (Ты не пил?) – поинтересовалась она. – Sie! (Она!) – ответил Клаус. Климова не придала этому важного значения. Поставив на стол кофе, предложила: – Vielleicht möchtest du dann ein heißes Getränk? (Может, тогда горячий напиток хочешь?) Если бы этот напиток решал проблемы… Вальц отрицательно помахал рукой, отказываясь. Одним движением он отодвинул блюдечко прочь от себя. – Komm her. (Иди сюда.) – он потянул девушку к себе на колени, обнимая как ребёнок игрушку. – Ich muss mich ein wenig beruhigen (Мне надо немного успокоиться.) – без лишней грубости он положил свою голову на её тело. Алёна подумала, что самое логичное будет погладить Клауса по голове, так и сделала. – Du brauchst Ruhe. (Тебе нужен отдых.) – советовала она, словно это было непонятно. Рукой, нежно обрамляя его кончики волос, ей удавалось создавать аферу уюта, но, к сожалению, не спокойствия. Вечно жить на иголках – можно и с ума сойти. Эти самые иголки когда-то принесут воспоминания о ранних желаниях. Сжимая руками её по бокам, Клаус закивал. Теревшись лицом об ткань платья, мужчина поднял на неё свой спокойный взгляд. Его руки медленно скользнули вверх, очерчивая линии её тела. – Geh nicht weg. (Не уходи.) – тихо выдохнул он. Её ладонь всё ещё двигалась по светлым волосам Клауса, пальцы чуть сильнее зарылись в мягкие пряди. В комнате было тихо, только дыхание и лёгкий аромат парфюма обволакивали под потолком ноты избранности. – Das muss ich nicht... (Я не должна...) – вырвалось у неё, но Клаус не дал ей договорить. Его руки крепче сжали её талию, заставляя почувствовать, насколько близко они были. Он медленно потянулся к ней, его губы почти коснулись её шеи, горячее дыхание прожигало кожу. Алёна прикрыла глаза, едва ощутимо подалась вперёд – не сопротивление, не согласие, просто мгновение, в котором всё крушилось. – Aber du wirst bleiben (Но ты остаёшься.) – заключил он, его голос был тихим, но звучала неумолимость. Сначала первый поцелуй в её шею обжил тихий стон души, потом второй и третий… Она приоткрыла рот, чтобы дышать. Внутри ей очень даже нравилось, что он не отпускал её, и, видимо, психологически она романтизировала сходственные излишества. – Und was ... und was… (А что… а что…) – его поцелуи не давали ей нормально говорить, но выхватив чуточку воздуха, она пришла в разум, а не в чувства. – Und was wollte die Grepe? (А что хотела Грепа?) – набравшись сил и выкарабкиваясь из-под любовной волны, спросила она. – Sie kam für Ihre zuvor aufgenommenen Fotos, ist das wichtig? (Пришла за своими ранее сделанными фотографиями, разве это важно?) – его мозг сформулировал ответ машинально, будто сейчас ответить точно и прямо на что угодно, лишь бы хоть немного провести губами по её коже. Вновь обнимая её за талию, он наклонил девушку к столу, укладывая её спиной на твёрдую поверхность. Алёна даже немного испугалась. Не рано ли? Она хотела сесть, а не лежать, но Клаус вернул её в прежнее состояние, устраиваясь между её ног и наклоняясь, дабы поцелуй смог вновь удержаться у её шеи. Нежно и медленно, с нотками нетерпеливости, Клаус чуть приподнял девушку всего на каких-то пару сантиметров от стола. Алёна доверилась ему, но, по правде, лившиеся мнимые мысли проталкивали предательские сомнения, как дом без двери. Видимо, поняв этот её нерешительный подход, он остановился, надавливая ей на живот, дабы ровно уложить на стол. – Mach dir keine Sorgen. (Не переживай.) – тихо, не сводя глаз с неё, попросил Вальц. – Schönheit kann ohne Leidenschaft existieren, aber niemals ohne Aufrichtigkeit. (Красота может существовать без страсти, но никогда без искренности.) Алёна сглотнула слюну, кивая, хотя тело содрогалось от чего-то очень волнительного, а кожа покрывалась мурашками. Светлая легенда о чувствах. Он снял с себя верхнюю часть униформы и так же быстро поднял её подол платья, но весь сладостный и зефирный момент обломил телефонный звонок. Клаус закатил глаза, поднимая голову, и раздражённо застонал. Вот же… –Nun, wer braucht es? (Ну, кому там надо?) – он потянулся за телефоном. – Schweigen (Не отвечай.) – предложила Алёна, обхватывая его тело ногами, но он покачал головой. – Ich kann nicht... (Не могу…) – подняв трубку, мужчина приложил её к уху. Ноги служанки вокруг себя заковывали разум в железные оковы. Свободная рука немца поглаживала её грудь, пробегая пальцами по ткани платья в этой части тела и слегка оттягивая на себя. Приняв это за эротический подтекст, Алёна приподнялась к нему, кладя руки на плечи Вальца. Он начал её придерживать уже за спину, не давая упасть. – Ja? (Да?) – ответил он. На другом конце провода был Вильгельм. Он предупредил, что один из военных объектов был недавно взорван. Клаус хмурил брови. – Wie? (Как?) – повысил голос Вальц. – Was haben die anderen getan? Haben Sie geschlafen? (А остальные что делали? Спали?) Кое-как договорив с другом, он положил телефон на место, измученно глядя в одну точку и постукивая ногой об пол. – Was ist passiert? (Что случилось?) – Eine Untergrundorganisation ... Verräter ... ein Objekt ist heute in die Luft gesprengt worden. Wieder wird ganz Berlin auf den Ohren sein. (Подпольная организация… предатели… взорвался сегодня один объект. Опять весь Берлин будет на ушах.) Алёна мгновенно перестала целовать его плечо, прекрасно понимая, кто так красиво ушёл за горизонт. Она знала. Она понимал. И опять она между двух огней. – Und dass ... niemand weiß, wer genau das getan hat? (И что… никто не знает, кто именно это сотворил?) – Wir haben fünf erwischt. Es wird eine Befragung geben. (Поймали пятерых. Теперь будет допрос.) Это значит, что операция хоть и состоялась, но и проиграла одновременно. Алёна, регулируя дыхание, теперь уже не от страсти, закрыла глаза, соприкасаясь головой к его плечу. Время прошло, но он всё так же другой. Когда она хотела попасть к нему в постель, то представляла это немного по-иному. – Ich muss gehen. (Мне надо идти.) – строго сказал Клауас, отходя от девушки, оставляя, в отличии от Грепы, сидеть на его столе. Алёна, надумывая себе худший сценарий, смотрела пустым взглядом, как Клаус одевался и поправлял свою одежду. Сразу после Клауса Алёна нашла Ральфа. Парень делал, как и положено, свою работу, когда его одернула за рукав служанка. Ральф даже выхватил свою руку, не находя нравственности в поведении такого типа. – Was machst du? (Что ты делаешь?) – спросил отходчиво он. Ещё в прошедшем времени она его практически послала, а уже тут как тут опять! – Ihre fünf, die die Explosion ausgelöst haben, wurden geschnappt. (Ваших пятерых, которые устроили взрыв, поймали.) Ральф не сразу понял, но когда проблеск в голове догадался, давая солдату время, чтобы онеметь, он сглотнул. – Woher weißt du das? (Ты то откуда знаешь?) – Ich weiß ... Ihr Offizier hat es gesagt. (Знаю… Ваш офицер сказал.) – Und warum gerade für dich? (А почему именно тебе?) – недоверчиво Ральф держал некую дистанцию. – Hast du mich ihm übergeben? (Ты что, сдала меня ему?) – Nein! (Нет!) – запротестовала девушка. – Wie konntest du das denken? Ich habe kein Wort über dich fallen lassen. Ich schwieg wie ein Schloss. Es war anders, aber es spielt keine Rolle… (Как ты мог так подумать? Я и слова про тебя не выронила. Я молчала как замок. Дело было в другом, но это не важно…) Ральф от удивления разразился усмешкой, но не доблестной. – Nein, das ist sehr wichtig! (Нет, это очень важно!) – строго уделил он внимание немецкому звучанию. Алёна молчала, она хотел ему подсказать, а в итоге... оказалась в ловушке. – Ralph ist doch lächerlich. Glaub mir einfach und das ist es! (Ральф, это же смешно. Просто поверь мне и всё!) – Fragst du noch? (Ты ещё спрашиваешь?) – хмуро свёл он брови, а руками что-то касался прямо в воздухе, будто перебирал несуществующую материю. – Um ehrlich zu sein, schläfst du mit ihm? (Скажи честно, ты спишь с ним?) Алёна распахнула глаза от шока и негодования, ну хотя, а кого она обманывает? Явно не себя же… – Wer hat dir diesen Unsinn erzählt? Nein, natürlich! Überraschenderweise habe ich einfach eine gemeinsame Sprache mit ihm gefunden. Vor langer Zeit… (Кто тебе этот бред сказал? Нет, конечно! На удивление, я просто нашла с ним общий язык. Давно…) – Wie lange ist es her? Nicht, als er dich in eine kalte Zelle geschickt hat? (Как давно? Уж не тогда, когда он тебя в камеру холодную отправил?) – напомнил чуть острее он, приподнимая руку и указывая на «звоночек». – Alena! Das ist kein Witz. Wenn du dich entschieden hast zu spielen, dann sei dir sicher, dass es mit nichts sehr Gutem enden wird. (Алёна! Это не шутки. Если ты решила поиграть, то будь уверена, ничем шибко хорошим это не закончится.) – Ralph! (Ральф!) – промолвила она сквозь зубы, начиная раздражаться. – Ich möchte dir helfen. (Я тебе помочь хочу.) – видя отстранение на лице немца, она бросила последний аргумент. – Ich stimme zu, einer Untergrundorganisation beizutreten. (Я согласна вступить в подпольную организацию.) Ральф отрицательно покачал головой. Вроде бы сейчас он уже и не так сильно ей доверял. Кто знает, что может, она спит с Клаусом, и он подговорил её, чтобы она спустилась, так сказать, в логово к врагу и сдала их всех? Людей немного, он не хотел сильно рисковать. – Woher weiß ich, dass du keine Spionin bist? (Откуда мне знать, что ты не шпионка?) Климова усмехнулась абсурду ситуации. Она русская девушка, в бывшем советская, сейчас оправдывается перед немецким солдатом, что не сдаст подпольную организацию самим же немцам? Это могло бы быть жалким анекдотом, поглощённым своей ничтожностью, если бы не было всё всерьёз. – Ralph, das ist lächerlich. Glaub mir einfach und das ist alles! (Ральф, это же смешно. Просто поверь мне и всё!) – Einfach glauben? Nachdem ich gerade von dir erfahren habe? Nein, das ist nicht lustig, Alena, es ist traurig. Sehr, sehr traurig. (Просто поверить? После того как я только что узнал про тебя? Нет, это не смешно, Алёна, это грустно. Очень и очень грустно.) Сузив глаза, она резко ему ответила. – Und seit wann bist du so richtig geworden? Oder hast du vergessen, wessen Uniform du trägst? (А с каких пор ты таким правильным стал? Или забыл, чью форму носишь?) Она была права. Горькая правда ударила по груди, но Ральф не дрогнул. – Du weißt nichts über mich! (Ты ничего не знаешь про меня!) – холоднее обычного ответил парень. – Und pass auf deine Zunge auf! Magd. (И следи за своим языком! Служанка.) – сказал он на последок перед тем как развернуться и уйти. Алёна знала, что её чёртов характер может погубить и её саму в том числе, но острый язык иногда уж сильно мешал жить. Она медленно повернула своё тело обратно – к направлению дома, хотя витали мысли где-то в облаках понятий и принятий, а глаза смотрели вниз: то на землю с зелёной травой, то на какие-то мелкие декоры двора. Ничего нового…

***

Клаус прибыл на место трагедии. Случилось, казалось, непоправимое – враг подобрался ну слишком близко. Что кто-то из своих их ведёт по красной дорожке, уже не тайна и не секрет. Немцы, обрамлённые пропагандой своих эталонных правителей, уже и сами понимали, что не так всё сладостно, как бы карамельной нугой ни заливались слова им в уши, в буквы, в глаза во время вывесок таблоидов. По всей стране тут же начали писать газеты, разумеется, что в такой натянутой обстановке ничто не попадёт в массы без тщательной проверки свыше. Любой текст, любой абзац, да даже любой пролог и заголовок был одобрен исключительно по важности правительской верхушки и идеологии. Пойманные на месте дезертиры были доставлены в комнаты для допросов. Ими оказались пятеро: три парня и две девушки разных национальностей, и ни одного немца среди них. Одной из них – Беноайт – являлась француженкой и любовницей офицера, у которого узнавала информацию. Когда этот скандал вспыхнул наружу до высшего правительства и им подобных, того офицера сразу же от должности отстранили за нарушения и невнимательность, понизив на максимум. Этих пятерых ребят допрашивали, разумеется, не словечками, как можно было бы подумать, ведь слово «допрос» означает не рукоприкладство. Но не тут-то было. Не с этими людьми. Беноайт допрашивали первую, и, применяя к ней силу, немцы придавали ей адскую боль, не обещая, что будет иначе. Сначала били по лицу, потом побрили на лысо, следующим этапом стали поломы конечностей, но она молчала, делала вид, что ничего не знает и не понимает – ошибка или смелость, решать уже не ей. – Schlage dieser Schlampe alle Geständnisse aus! (Выбей из этой суки все признания!) – сердился солдат Вермахта, сжимая оружие пыток в руке, на которой уже так немало попадали капли крови несчастной. Стоны и жалкие крики француженки прятали просторы в месте, из которого же не выбраться… – Nichts ... es gibt noch vier von ihnen. Jemand gibt es zu! (Ничего… их тут ещё четверо. Кто-то да признаётся!) – ответил второй. Нытьё Беноайт ему надоело, и, ударив в какой раз по лицу её, немец закричал: – Hör auf mit dem Rotz! Sag lieber die Wahrheit, du Mistkerl! (Хватит сопли пускать! Правду лучше говори, дрянь!) Поскольку она была привязана к стулу, то и рухнула на холодный пол вместе со стулом. Беноайт молчала им всем назло. Храбрая женщина. Это не мешало немцам издеваться и глумиться дальше. Один из солдат сел на неё сверху и поджёг ей сломленные пальцы. Она кричала. Очень и очень громко. Не своим голосом. Было больно. От крика девушка подавилась своей слюной и закашляла, выплёвывая содержимое вместе с кровью на пол. Это не понравилось солдату, и он, взяв её за шею, проговорив мерзость: – Leck es ab! (Слизывай!) – яро приказал немец Беноайт жуткие вещи. Та ясно отказывалась и сопротивлялась, и тогда на её шее уже спереди появилась вторая рука солдата, сжимая её горло и угрожая задушить. Беноайт пришлось повиноваться, пришлось это сделать.

***

Пока затворные пытки за дверьми человечества продолжались, Клаус раздумывал, не обвёл ли его кто-то вокруг пальца… Слишком много разных англичанок, славянок и француженок записываются в любовницы, а потом… потом чудом уходит информация! Ни для кого не секрет, что, несмотря на запрет не смешивать расы, немцы всё равно спали, спят и будут спать с женщинами других наций и рас. Это было ещё с времён войны. К примеру, некоторых полячек так вообще забирали в Германию как арийек, ведь по внешности подходили, разумеется, их потом оплодотворяли. Но бывали и случаи похуже – на территориях бывшего СССР, когда немцы просто, чтобы «спустить свою мужскую потребность», брались за молоденьких, весьма симпатичных, красивых девочек. Предлагали еду и просто нормальные условия не только для неё, но и для семьи – те, конечно же, соглашались. Как бы правительство ни хотело защитить свою мужскую половину страны от нежелательных связей, им это давалось, по правде говоря, плохо. Один случай так вообще глаголет парадокс. Это история гауптшарфюрера СС Герхарда Палича. Летом 1942 года Луиза Палич – его супруга – заразилась тифом, и через три месяца умерла. Палич тяжело пережил смерть жены, стал злоупотреблять алкоголем. В августе 1943 года он был пойман на сексуальной связи с заключённой – словацкой еврейкой Верой Лукан, арестован и помещён в карцер блока №11 Освенцима, во дворе которого сам когда-то лично расстреливал заключённых. В первый раз его простили и, с испытательным сроком и большим понижением, перевели на технические работы во вспомогательный концлагерь Брно. Где буквально через пару месяцев Палич опять был арестован службой безопасности, и снова – за сексуальную связь с заключённой-еврейкой. Как бы правила ни гудели, а нарушители были всегда – они считали себя мужчинами, которые имеют свои потребности. Все эти знания и мысли подталкивали Клауса на жуткие догадки об Алёне. Нет… ну не могла же она быть одной из таких? Вальц никак не мечтал попасть в сети очередной предательницы, так ещё и потерять из-за этого должность, поэтому по прибытию домой немедля вызвал служанку к себе в комнату, чтобы обсудить один вопросик. Алёне поднадоело так бегать и волноваться с каждым разом, когда её зовут. За закрытыми дверьми её ждала трудная пытка спокойствия и тишины. Клаус не торопился, хоть и был на пределе, но просто наблюдал. Это не могло не поить различными домыслами в центре, глубоко в океане чувств. И лишь когда он аккуратно – для начала аккуратно – скомкал её прядь волос в руку, а потом набрал их больше и сжал в кулак, услышав её шипение, но не возражения, Клаус нагнулся к её губам и в долю пару сантиметров остановился – не поцеловал, а смотрел. – «Это игры такие?» – думалось Алёне. Для неё и для него это вполне такая себе взрослая игра, жаль, что победитель бывает только один. Игравшие чувства и дыхание играли музыкой, заводя секунду в поры страсти. Вальц то разжимал пальцы, то сжимал, напоминая, что его рука у неё на затылке. Девушка потянулась, чтобы поцеловать его, но он отстранился, оттягивая её назад за волосы. – Antworte mir keine Frage. Hast du etwas mit einer Untergrundorganisation zu tun? (Ответь-ка мне не вопрос. Ты как-то связана с подпольной организацией?) Алёна застыла… если быть честной, то теоретически она была, но ещё ничего не успела сделать такого, дабы нанести сильный урон, кроме помыслов и жалких попыток туда вступить. Алёна не хотела сдавать Ральфа, но и лгать не хотела… трудно было решиться на горящее риском действие, и главное – какое не выбери, везде есть риск. Уже чувствуя, как тихо покрывала паника кожу, служанка медленно, нервно и глупо улыбнулась в лицо немцу, корча невинную физиономию из разряда «что она дурочка, которая ничего не понимает». – Ich sehe eine Lüge, Alena. Lügen in deinem Konzept und deiner Akzeptanz, und das ist die Hauptsache! (Я вижу ложь, Алёна. Ложь в твоём понятии и принятии, и это главное!) Ситуация «немножко» вышла из-под контроля. Нужно было срочно что-то думать. Что-то делать. Что-то… но что? Врать до конца? Единственный вариант. Но сказать Клаусу правду? Он же её тогда точно убьёт, и Ральфа тоже! И это будет опять из-за неё? Нет… в этот раз такого не будет. – Ich sage die Wahrheit! (Я говорю правду!) – чуть смелее ответила она, всеми силами защищая те закулисья, что ведены ей. Уверенность. Прямой взгляд. Точность. Эти признаки пошатнули подозрения Клауса. Мужчина отпустил её, делая шаг назад. – Ich lüge nicht! (Я не лгу!) – меняя правду наоборот, вновь договорила она. Может, Клаус и хотел ей поверить? Может, так оно и было. Тяжело было бы проснуться от сладкого сна, где он нашёл девушку, которая могла разделить его часы. Позволяя себе быть ослеплённым не ради преданности Рейху, а ради своих желаний, Клаус хоть и понимал, что его теория имела огромный смысл, но дальше своей головы её не выпустил. Химия между двумя людьми обычно может быть заметна обществу. Клаус в цепях этого нетерпимого круга достал свой пистолет, направляя на неё – то ли для получения новых эмоций, то ли чтобы её напугать. Но и так понятно, что между ними открыта театральная игра. Алёна сначала испугалась, но потом усмехнулась. – Du wirst mich nicht erschießen. (Ты не выстрелишь в меня.) – Warum ist das so sicher? (С чего такая уверенность?) – его голос не дрожал. – Und frag dich selbst (А ты самого себя спроси.) – последовал лишь один маленький ответ, но такой точный и углублённый. Медленно пистолет опустился, а после вернулся на своё обычное место обитания. Глаза служанки следили за всем этим, казалось, на первый взгляд цирком. Посреди этих старых загубленных домов, порушенных жестокими стенами, получилось найти слабенький свет. Но… последняя весна и лето всегда приходят лучшими моментами. Алёна улыбнулась. Чтобы побыстрее отвести диалог про подпольную организацию, она подошла к нему, проводя рукой по его ноге снизу вверх и до пояса. Клаус, поймав себя на этом лёгком встревоженном чувстве, усмехнулся, закрывая глаза. Алёна прижала ладонь к его ремню, чуть-чуть надавливая, а после двинулась вверх – к шее. Возобновившееся чувство очередной раз накрыло магнитным желанием. – Warte. (Подожди.) – попросил он. – Hör auf! (Прекрати!) – Клаус почувствовал опять какое-то нежелание оставаться на ногах – словно немного ломало. Затруднительное дыхание коротало вечность. Простыми и доступными словами Клаусу становилось плохо. – Warte, Alena! (Погоди, Алёна!) – в кой раз раздражённым тембром попросил он. – Mir geht es schlecht… (Мне плохо…) – Was ist passiert? (Что случилось?) – спросила девушка. – Fühlst du dich in letzter Zeit oft so? (Ты в последнее время часто себя так чувствуешь?) Выгнувшись и поддерживаясь за живот, Клаус опёрся на стол одной рукой. Дыша через нос спокойно и тяжело, а вот разум уже не был так бодр, как хотелось бы. Немец выпрямился, чтобы не казаться слабым или каким-то немощным – не при его ответственности! Взгляд Алёны проковывал его, но тот молчал словно на допросе, ничего не выдавал и лишь бурно промолвил что-то из ряда: – Ich habe einen schlechten Zustand. Jetzt wird alles vorbei sein… (У меня бывает плохое состояние. Сейчас всё пройдёт…) Как-то не проходило… Алёна покосилась то на одну сторону, то на другую. Даже она уже начала догадываться, что из всех тысячи причин Клаус лжёт про состояние. – Das Gegenteil ist der Fall, oder? (И всё наоборот, да?) – утвердила она предстоящие факты. Слова так и оказались на языке. – Was ist mit dir los? (Что с тобой?) – Климова подошла ближе, кладя одну руку ему на плечо, вторую – на его руку у живота. Так тихо звучал стон души в безоглядной бездне. Она сама боялась своих желаний и мотиваций – так искренне переживать за кого-то вроде Клауса. – Wo tut es weh? Hier? (Где болит? Тут?) – Alena, es ist in Ordnung, ich sagte es! (Алёна, всё нормально, я сказал!) – повысил он голос, отталкивая её прочь. Служанка осторожно, не надавливая ему на больные места, отошла, приподнимая руки словно в знак капитуляции. Клаус не хотел, чтобы его жалели. – Ich trinke jetzt meine Medizin und es wird einfacher! (Сейчас выпью лекарство и станет легче!) – прошипел он сквозь зубы, порой касаясь языком их. Лицо, правда, немного покраснело от напряжения. Алёна постепенно опустила руки, заглядывая глубоко ему в глаза. – Und wie lange hast du schon so ein "kleines" Leiden? (И давно у тебя такие «мелочные» страдания?) – под очень вежливой интонацией поинтересовалась она. Клаус закатил глаза и, наконец-то, смог выпрямиться. – Gen... (Доста…) Он не договорил – она его перебила. – Nur die Wahrheit! (Только правду!) – когда Клаус заткнулся, создавая в глазах свой тот самый знаменитый взгляд, от которого малость ноги не подкашивались, она продолжила тихо и частично даже неуверенно свою фразу, добавляя: – Sag mir nur die Wahrheit. (Говори мне только правду.) Вальц, затмевая обычный формат, немного наколото скинул петли обычности и допущенной возможности. Не сказать, что ему не нравилось, когда о нём заботились – он же всё-таки человек с обычными желаниями, но не привык поддаваться этому, как ему казалось, блуду в страстях. Зачем? Он взрослый и самостоятельный. Ему в целом не надо было что-то подобное, как всё греховное, так сладкое… Теперь понятно, почему райские яблоки самые привлекательные – дело не во вкусе, дело в запретности и недоступности. Чуть-чуть помучив её тишиной и красиво сыграв свою роль, Клаус снисходительно ответил: – Vor relativ kurzer Zeit habe ich angefangen, mich ungesund zu fühlen. Bist du zufrieden? (Относительно недавно я начал ощущать себя нездорово. Довольна?) – Hast du dich an den Arzt gewandt? (А к доктору обращался?) – Wann? (Когда?) – он закатил глаза, чуть приподнимая голову и тут же возвращая её в прежнее состояние. – Habe ich Zeit? Nein. Es wird selbst passieren! (У меня время казённое? Нет. Само пройдёт!) Алёна не могла не озадачиться: он вроде взрослый, а ведёт себя как ребёнок, ещё и малообразованный ребёнок, судя по поступкам. Пару раз хлопая ресницами, она уточнила: – Überhaupt nie? Das ist eine freche Einstellung zu Ihrer Gesundheit! Das ist unmöglich! Du könntest durch etwas krank werden! (Вообще ни разу? Это же нахальное отношение к своему здоровью! Так нельзя! Ты можешь заболеть чем-то!) Он усмехнулся. – Seit wann sind Sie in dieser Angelegenheit so kenntnisreich? Wie lange haben Sexlappen Medizinunterricht gelehrt? (С каких пор ты у нас такая знающая в данном вопросе? Давно ли половые тряпки преподают уроки по медицине?) Это её обидело. Вообще-то она и ей подобные оказались здесь и сейчас именно из-за него и таких как он! Какая-то горечь в душе проронила частичку пшеницы, вынося покой земли. – Ich werde mich nicht daran erinnern, wessen Schuld ich in einer so niedrigen Position bin, und es ist nicht meine Schuld. (Я не буду напоминать, по чьей вине я в таком низком положении, и это не моя вина.) Клаус кивнул осмысленно. – ... und das ist richtig. (… и это верно.) – подтвердил он. Миллионы людей были невольниками, практически рабами и заложниками. Да, это не их вина, но им приходилось испытывать стыд за себя, но ведь они тут не причём. Парадокс получился. Подбитое молчание в коротком слоге от опущенного счастья между ними не давало спокойно расслабиться. Почему-то каждый – и Клаус, и Алёна – искали от друг друга подвоха. Алёну он обидел, и это было понятно – практически приравнял её труд к нулю. – Entschuldigung. (Извини.) – кротко бросил он одно слово. Извини… разве это что-то изменит? И как у Золушки тыква обратится каретой? Нет… здесь ни сказки и ни ванильные истории, а грубая история послевоенных лет, где на фронтах погибли миллионы и миллионы, а сколько жертв концлагерей… даже думать страшно. – Was tut mir dein «tut mir leid»? (Что мне «извини»?) – осмысленно Климова задумывалась о вальсе грёз и убийств. – Wer will das jetzt? (Кому это сейчас надо?) Убытки войны действительно сыпались не через доброе солнце. Клаус притормозил. Он человек. Он же не чудовище. Но как бы там ни было, никто ничего не исправит. Что та подпольная организация что-то изменит? Наивные… радужного конца ни для кого не будет. Третий Рейх встал на ноги, и никто его на колени не опустит, а всех врагов – спалить в убойных печах – так считала верхушка позорной страны под красным флагом. И повезёт нормально жить лишь единицам – только подумать: единичные случаи везунчиков… Клаус, игнорируя неприятные ощущения в теле, подошёл к ней, впервые за долгое время испытывая к кому-то лечащее тепло. Касания тел – наркотик. Вальц погладил её плечи, пока она стояла к нему спиной. Носом он прижался к её волосам, проводя так вверх и вниз, особенно прижимаясь к затылку девушки. Мурашками Алёна ответила на прикосновения. Она закрыла глаза и осмысленно поддалась сластям – касаясь его впритык спиной. – Ich habe mich noch nicht zu jemandem hingezogen gefühlt. (Меня ещё не к кому так не притягивало.) – признался он ей в волосы. – Ich weiß, wie falsch das ist, und ich weiß, wie traurig, aber auch süß es ist. (Я знаю, как это неправильно, и знаю, как грустно, но и сладко.) – его руки мгновенно обняли её тело, находя грудь. Она выдохнула, открывая глаза и рот. – Du fühlst dasselbe, oder? Wie können Menschen aus so unterschiedlichen Welten füreinander so attraktiv sein? Und? (Ты же чувствуешь то же самое? Как люди из столь разных миров могут быть такими привлекательными друг для друга? А?) – она молчала и лишь тихо наслаждалась его обаяниями на своём теле. – Ist das niedrig? Oder vielleicht ein bisschen? Aber warum liest man im letzten Moment? (Это низко? А может, падко? Но почему про честь думается в последний момент?) Климова молчала. – Antworte mir, Alena. (Ответь мне, Алёна.) – он поцеловал её ухо, опускаясь ниже к шее, пока руки постепенно расстёгивали её пуговицы на груди. – Bist du still? Schämen Sie sich? (Молчишь? Стыдно?) – навеселе интересовался Клаус, пока руки находили низ – вторая пуговица за ней сошла, третья и четвёртая постепенно обнажая часть тела. Алёна словно из шторма сорвалась. Она распахнула глаза шире и тут же отскочила, как облитая кипятком. Ладони сразу же прижали расстёгнутые стороны одежды вместе. – Ich möchte unter solchen Bedingungen nicht meine Jungfräulichkeit verlieren und ... und ich bin nicht bereit! (Я не хочу лишаться девственности в таких условиях и… и я не готова!) Клаус не заставлял её, он лишь слушал, не предпринимая действий удержать ту. И хотя её стыдливое выражение лица придавало ещё больше красоты – по крайней мере, ему так казалось. Усмехаясь, немец поправил перед ней свою часть униформы. – Willst du mich nicht? (Ты меня не хочешь?) – Ich will es! (Хочу!) – честно призналась она. – Aber ... aber nicht so! Ich muss mich mehr daran gewöhnen. (Но… но не так! Мне надо больше привыкнуть.) – Hast du dich in so vielen Jahren nicht an mich gewöhnt? (Ты за столько лет ко мне не привыкла?) – ему хотелось рассмеяться, да лишь её глаза не согревали смех. – Ich bin nicht bereit. (Я не готова.) – просто призналась она. Клаус в кой раз, жалея, что ничего не получалось, пожал плечами. – Ich werde dich nicht zwingen. Wenn es keine Lust oder Gewissheit gibt, bin ich kein Vergewaltiger. Sag es einfach. Selbst wenn du während des Prozesses aufhören willst, werde ich aufhören. (Я не буду тебя заставлять. Если нет желания или уверенности – я не насильник. Просто скажи. Даже если во время процесса ты захочешь остановиться – я остановлюсь.) Эти благородные слова среди грязи сего мира звучали как жестокая ложь, которая не могла даже существовать. Алёна не понимала – ей действительно так повезло, что Клаус оказывался не настоящим ублюдком, а плюс-минус терпимым человеком? – Du bist besser, als ich dachte. (Ты лучше, чем я думала.) – искренне призналась она, тихо продолжая сжимать ткань платья по обе стороны. Он ничего не ответил. Кивнул, и хватит на том. – Ich habe dich auch anfangs für alle Verbrechen verdächtigt. Ich konnte niemandem vertrauen, verstehst du? Und jetzt sehe ich, dass ich in diesem Haus einen treuen Partner habe. (Я тебя тоже изначально подозревал во всех преступлениях. Не мог доверять никому, понимаешь? А теперь вижу, что в этом доме у меня есть верный соратник.) Это не то, что она хотела услышать… Она же предаёт его доверие! Но не сейчас – не когда всё немного ладилось. Алёна готова была провалиться сквозь землю, чтобы скрыться от взгляда Клауса. Он даже не подозревал о её немалом секрете – про подпольную организацию и Ральфа. Служанка просто без слов, забывая про расстёгнутое платье, обняла его, от чего Клаус развёл немного руки по сторонам – это скорее он от неожиданности. Не рассчитывал немец на такие объятия. Одна его рука прилегла ей на голову, поглаживая, а вторая – на спину, замирая там. Алёна не знала – врать Клаусу дальше или признаться? Но одно понимала от основания до конца – так вечно не будет. Ложь замучает её.