Часть 14

Ночь открывала двери, маскируя неволю. Солдаты патрулировали город уже с глубокого вечера, срывая планки задач. Алёна волновалась в коме избыточных эмоций. Нервы словно пульсировали от жуткости часов. Девушка заставляла себя верить в это: она толкала собственное тело на порыв отчаянья. Надо. Она кралась по дому к коморке с солдатскими вещами. В пришедших условиях вечера всё казалось не таким, как раньше: словно пол специально скрипел, и в окна вечно бились палки, пугая тем, что это человек, а не просто природа. Психологическое состояние специально искало то, что уйдёт в минус, хоть это и неверное решение. Нужно верить в себя, а получалось совсем наоборот – грядущая скованность. В коморке на удачу никого не обнаружено. Она улыбнулась и быстро, не разбирая, найдя висящую запасную форму, вылетела прочь. Переодеться ей удалось незаметно, но быстро. Не было времени на вопросы о подходящем размере по её сложению тела – нет, нужно действовать второпях. Каждая уходящая в прошлое секунда может быть последней и финальным знаком предложения. Натянув на себя немецкую униформу, Алёна спрятала волосы за фуражкой. Если бы тут было зеркало, чтобы увидеть своё отражение… Она и подумать не могла, что когда-то добровольно прикроет наготу тела вражеской формой. Оставив платье в одном из углов дома за тумбочкой, Алёна сжала в руке карту от дома до точки назначения. Чтобы случайно не разоблачиться, такую важную вещь она быстро запрятала в карман. Вроде бы всё. Готово. Хоть бы только повезло. Покидая стены дома, хоть и в образе солдата, под тёмным нахлынувшим покровом, вести себя как солдат было сложно: она же не немецкий поклонник Вермахта. Подстроиться близко, почти впритык дело невозможное. Ладошки потели от волнения, и хотя саму себя она убеждала, что всё «хорошо», разум и мораль не соглашались; более того, они ещё больше подогревали картину. В голову лезли ненужные мысли и много «если». Хоть бы только никто её не кинулся, пока она будет за пределами дома… Вот бы! Алёна подняла голову к небу. Оно то над всеми одинаковое. Немецких солдат она встречала, но они, видя лишь в тёмном не близком для них пространстве её силуэт, думали, что человек – один из них. Ральф был прав. Пока немцы не видят лица и не подходят близь, то со стороны она вполне могла сойти за одного из них. Нужно всё успеть. Алёна держалась подальше от них. Она обошла дом у забора, чтобы не переться по середине территории и лишний раз на себя не обращать внимание. Прижавшись к нему, она протёрлась об твёрдость перегородки. Как раз в этот момент выезжала машина с солдатами. Алёна застыла, давая им время уехать; а когда они скрылись – решилась бежать. В центр к воротам идти нельзя, там охрана, поэтому она вернулась за задний двор за дом. Сквозь тёмные ветки ёлок и деревьев, что посажены для украшения достойного фасада, она, прижимаясь к земле как в окопе, проскочила к самому концу, что соприкасался одной частью забора с другой. В округе по сторонам никого не видно. Алёна в секунду закинула ногу на металлический узор, а руками ухватилась за возможные завитушки. Закинув следующую ногу, ей удалось долезть до конца забора; не смея себе выдавать минуты для размышлений или паники, она перекинула ногу на другую сторону и спрыгнула прочь на землю. Ногам было больно: ведь ударилась девушка коленками; ну ничего – ещё молодая. Испачкав руки об землю и поднявшись, поправляя форму, Алёна побежала в сторону; но только близ деревьев, ведь она боялась, что её увидят, ещё больше боялась, что свет фонарей попадёт на неё. Трясущими пальцами она достала из кармана спрятанный ценный клочок пути. Ральф нарисовал так: нужно идти от дома Вальца, а потом свернуть за угол и так до конца улицы. Ещё впереди улиц пять не меньше, и лишь тогда на пути нарисуется мост. Но нужен не он, спуститься стоит под него – там камни и вода, но не мешающие встрече. Под мостом обычно тень и кусты. Алёна, рассчитывая примерный порыв её приключения, рванула прямо под закрытыми от дороги деревьями. Но насколько их хватит, неизвестно – ведь они рано или поздно закончатся. Мимо проезжающие машины, рёв их моторов, крики солдат или свет от уличных фонарей пугали. Боже, как же порой бывает ужасно и жутко от собственных решений. Дыша как можно чаще, она приложила руку к груди, прислушиваясь к абсолютно любым звукам. Будь то собаки или ветер. Всё сейчас имело смысл. Алёна боялась не успеть. А нужно удачно прийти не только на встречу с Арсением, но и обратно домой! – «Зачем я только на это согласилась?» – корила она саму себя. Мысли, словно пуля, застряли внутри у неё. Возможно, эта жизнь – аноним безысходности. Вздохнув, Алёна поправила ремень прежде чем пойти дальше, минуя желание вернуться и спрятаться под печью сейчас же. «Возьми себя в руки. Возьми. Возьми…» – кралось в голове. Она заплакала тихо себе в руку, прижимаясь к дереву, не в силах пошевелиться с места. Страх и слабость. Не все герои. Алёна во второй раз уже обжигалась от своих желаний. Первый – это Клаус, когда она получила его внимание, но не знала, что делать; второе – это подпольная организация. В голове это всегда выглядит лучше, чем в жизни. Девушка вытерла слёзы, смахивая их и позволяя щекам высохнуть. Нужно. Одно сложное слово – нужно. В военной форме, но не солдат. Добраться до места даже с подсказками было нелегко; ещё и адреналин так бушевал, что сосредоточиться было трудно. Алёна знала, что от неё зависит дальнейшая судьба этого задания. Она не могла подвести Ральфа, как когда-то Антона, поэтому, наплевав на себя и собрав силу в кулак, поспешила сквозь страх улиц и груз вечера. Уже у самого моста она оглянулась раз, потом второй, и быстро впуская в себя воздух, поспешала вниз. Неоднократно она видела патрулирующих солдат, от чего ком в горле превращался в ком паники в теле. На русском говорить можно, но нежелательно. Алёна помнила это нравоучение от Ральфа. Быстро несясь под мост, она опять оглянулась и опять. Никто не следовал за ней. Хорошо – можно дальше. Дальше допустимо. Ей пришлось пробраться под высокой, но редкой травой – её там было немного, всего три или четыре стебелька. Человек и вправду там стоял. И сначала он признал её как Ральфа, ведь знал по имени, а потом пригляделся и понял, что обознался. – Arseny? (Арсений?) – второпях спросила она, боясь, что вдруг ошиблась? Но мужчина кивнул. – Wer bist du? (Ты кто?) – грубо потребовал он. – Wo ist Ralph? (Где Ральф?) – Он меня прислал! – ответила она на русском, и сразу всё стало ясно, что она такая же. – Ральф в больнице лежит после взрыва. И поскольку я была подругой Антона и его… он меня попросил прийти. Арсений курил сигарету, слушая девушку. Бросив окурок под ноги и затоптав его, он невзрачно обратилась к той, что рядом. – Что за бесцеремонность? Почему место встречи Ральф разглашает всем, кому не попади? Алёна пыталась донести ему, что всё не так, как он думал. – Послушайте. Я не работаю на немцев. Я знала Антона давно. И я поддерживаю его, как и Ральфа. Я бы хотела вступить в подпольную организацию, – сама не зная, зачем ей это понадобилось: то ли для того, чтобы Арсения убедить, то ли для самой себя. Арсений покачал головой недоверчиво. Скорее потому, что не видел в девке солдата, а форма её не красила. – Ты кажешься слишком глупой для такого. Алёна оскорбилась и пыталась довести обратное. – Я прошла через такой путь: выкрала одежду, переоделась, сбежала из дома, чтобы выполнить просьбу Ральфа, а вы говорите, что я безнадёжная? – шёпотом вступила она в спор. Поджав губы от раздражения, продолжила: – Как знаете! Только дайте то, что нужно передать Ральфу. Я ради этого сюда явилась. – Ещё чего! – возмутился Арсений. – Может, тебе сразу координаты подпольной группы дать? Климова не знала, как реагировать. Она что, зря сюда явилась? Как этот Арсений мог быть таким беспечным? Это ведь надо передать. – И как вы планируете передать чертежи? Арсений усмехнулся. – Ты скажешь мне, в какой больнице Ральф, а я сам их ему отнесу. Вот значит как… вот так. Она скрестила руки на груди, кивая. Значит, девушка не была слишком хороша для этого, так он думал? И как бы не было обидно, сделать ничего не могла. Ну не силой же биться с этим Арсением? Выход один. – Ладно. Больница на улице Курфюрстендамм, палата номер десять. Доволен? Мужчина приподнял брови от такой наглости. – Девочка, а ты ничего не перепутала? Ты чего со мной так разговариваешь? Или ты думала, что я тебе так просто дам такую важную бумагу? Может, ты на немцев и не работаешь, но потерять сможешь, и когда ты опять явишься к Ральфу? Ты же тут бесправная! – Антону вы доверяли! – Антон заслужил доверие! – прошипел он, ведь не мог кричать: их могли услышать. Алёна замолчала. – Так что давай, топай отсюда назад к Клаусу, пока не схлопотала! Расстроившись, Климова повернулась, поднимаясь на мост под осуждающее качание головой Арсения. Она готова была вновь расплакаться от разочарования! Проделать такой путь, а итог? Никакой. Но ничего – в эту реку под мостом обида тоже канет. Вон там в окнах горел яркий свет – явно кто-то из матерей сейчас поёт колыбельную деткам. А другие дети погибают от голода в лагерях. Алёна загрустила. Бездушье и отсутствие человечности губят мир. Возвращаясь обратно, девушка не могла не думать и не злиться. Нет, всё она сможет, но обидно. Заворачивающие за угол ноги резко остановились, когда до её ушей донеслись крики немцев. Алёна испугалась. Прижавшись к первой, попавшейся, каменной, холодной стене, она надеялась, что сейчас всё пройдёт, но обстоятельства были куда хуже. – Das ist eine Jüdin! (Это еврейка!) – кричал солдат, в руках держа цепь собаки. Животные подали голос – это испугало Алёну сильнее. Если она попадётся им на глаза… Девушка забежала за угол, прячась под какими-то деревянными балками. – Nein! Bitte nicht! (Нет! Пожалуйста, не надо!) – кричала явно еврейская девушка. Климова не видела, что происходит, но отчётливо слышала. Вбиваясь телом в балки, она закрыла глаза, надеясь, что так её не отыщут. – Nein! (Нет!) – опять молила их еврейка, но выстрел пистолета и последующее затишье дали Алёне сигнал, что несчастную убили… Жаль ту девушку. Как же жаль. Ведь её вины в том, что она еврейка по происхождению, вообще нет. Как можно быть таким животным в мире людей? Хотя здешний режим считает всё наоборот. Алёна закрыла рот рукой, но открыла глаза. Темно. Боже… хоть бы собаки не унюхали её запах. – Nimm sie! (Забирай её!) – приказал один из солдат, дабы труп не валялся на дорогах города. Вдох… ещё один. Алёна надеялась на чудо. Бескорыстное чудо. Открытие дверей. Звуки цепей и гавканье собак. Всё смешалось. Немцы залезли вовнутрь и уехали, оставляя после себя лишь запах вечерней смерти и новой крови на своих руках. Алёна не сразу смогла убрать руку от своего рта. Распахнувшиеся из-за творившегося ужаса прямо под её носом глаза никак не могли вернуть прежнюю форму, а психика – состояние. Алёна… Алёна… куда она только попала на сей раз? Это уже не разборки с Олей — это куда хуже. Находясь под статьёй марионетки страха, она выползла на землю, практически выталкивая себя в путь прочь от этого места. Выйдя на дорогу, она застала запах пороха и кровавый налёт на дороге… Алёна закрыла глаза. Майа права – она ничего не знала о войне. Под крыльями настигнувшей нежданности она вернулась обратно к Клаусу. В округе пока солдат мало, и они её не заметят. Алёна провернула тот же трюк – перескочила через забор. Хорошо, что он был узорчатый, а не сплошной, ибо тогда перелезть было бы невозможной задачей. Уже в доме Вальца Алёна бежала как пуля из пистолета. Ещё до того как войти вовнутрь, ей приходилось играть немца, а потом уже нет – свет падал на лицо. Забрав спрятанное платье за тумбочкой, девушка второпях переодевалась в захламлённой вещами комнате. Рывком стаскивая ремень, освобождая остальное, она не перебирая пальцами пуговицы, тут же мгновенно всё стаскивала, а после надевала платье. Когда через скорость и панику она вернула себе прежний вид, сразу стала его поправлять: помятые какие-то частички ткани или же волосы, что за фуражкой, уняли пушистость. Немецкую форму она повесила назад на крючок к запасным. Пробегая мимо зеркала в коридоре, она остановилась – заглядываясь. Вроде бы всё хорошо, даже царапин нет. Превосходно… Заглянув на кухню к Майе, та с самого начала принялась допрашивать как гестаповец. – Ты где была? Вот что ответить на этот счёт Алёна не знала… – Я… уснула, – солгала девушка самую тупую ложь, которая только может существовать. – Я убиралась в одной из комнат и просто заснула. Меня немец разбудил. – Как это уснула, Алёна? Ну что за безответственность? А завтра тебе немцы по шее надают! – А она у нас особенная! – влезла в диалог Ольга. Украинка сидела за столом, очищая яблоки. – Чего ей немцы-то сделают? – насмешливо спросила она. – Вон нас вновь местами поменяли! Алёне на этот раз не было желаний ни ругаться, ни спорить. Пусть будет так, как Ольга говорит – легче станет. – Олька! – запротестовала Майа. – А ну угомонись! Работай лучше! – Ну так всегда! Да всегда! Антон умер, а ты и дальше на её стороне! – Я Антона не убивала! – вторгалась Алёна, подходя ближе. – Замолчи! Сколько можно? Оля хотела вновь подраться, но звонкий крик Майи заставил тех обоих отойти. – Что вы как кошки? – ругалась полячка. – Работы нет? Я вам на кухне её найду! Девушки хоть и не с желанием, но всё же разошлись, меняя положение и уходя прочь друг от друга. Алёне нужно было побыть одной – осмыслить, что творится. Истинная боязнь, что её выкроют, была непобедимой. И эти убивающие мысли не давали покоя. Кое-как заснув, на утро она проснулась, надеясь, что пережитые эмоции – это лишь сон, но нет, это не сон, это реальность. Захныкав, Алёна положила руку себе на лицо, понимая, что вновь появился новый день. Как же она устала постоянно просыпаться так рано и ложиться поздно! Уже вся выдохлась. День прошёл невзрачно, не считая, разумеется, своих доблестных мыслей. А вот когда нахлынул привет от горячего вечера, то Алёна вспомнила про своё обещание Клаусу. Нарядившись в то голубое платье и расчесав волосы, служанка обрамила взглядом стеклянную пропасть напротив – зеркало. Жизнь уже не была такой, как раньше; она превращалась в яркий клубок. Климова теперь уже понимала, что делала – она просто жила, как подсказывало её сердце, и здесь разошлись пути перед белой совестью. Но даже тем, кто предаёт совесть бывает больно. И сильные, и слабые женщины – плачут. Добравшись до комнаты Клауса, она вошла. Чувствуя себя плюс-минус с ним свободной, её действия были соответствующими. Вальц помнил про её желание прийти к нему, поэтому не удивился, а больше – он ожидал её. – Bist du immer noch aufgetaucht? (Явилась всё-таки?) – усмехнулся он, закрывая папку с бумагами и отодвигая её, чтобы не запутаться потом в своих разборах. – Ich habe es versprochen. (Я обещала.) – она улыбнулась, подходя всё ближе и ближе… остановилась. Клаус с интересом приподнял брови, словно ему бросили вызов. От его реакции стало смешно. Алёна остановилась практически напротив него, опираясь на стол, не садясь. Клаус сначала смотрел чуть опустив голову набок, потом аккуратно провёл изнаночной стороной руки по ткани её платья вниз, чувствуя приятные ощущения на коже. – Steht dir gut. Ich habe nicht verloren. (Тебе идёт. Я не прогадал.) – избирая назад движение, он положил руку на край стола, отчётливо надавливая на него. Алёна проследила за его поступком. И чего только теперь делать? Она надеялась на него, но он, походу, сам чего-то ждал. Девушка изменила поворот и вернула своё внимание ему на лицо с его руки. – Was machen Sie normalerweise? (Чем вы обычно занимаетесь?) Вальц пожал плечами, расслабленно глядя по сторонам прежде чем сесть ровнее. – Was kann ein Mensch wie ich tun? (Чем может заниматься человек вроде меня?) – следя за её томной реакцией, он придерживался своего формата общения. – Arbeit. Ich habe viel zu tun, weißt du… (Работа. У меня много дел, знаешь ли… ) Работа… действительно. – Was machst du tagelang bei mir... Es hat keinen Sinn zu fragen! (Чем занимаешься днями ты у меня... Смысла спрашивать нет!) – договорил Клаус. – Ich weiß ja schon, was. (Я ведь и так знаю, чем!) Конечно. Особенно за прошлую ночь он точно всё знает. Алёна усмехнулась. – Ja, Sie haben Recht... Sie wissen es mit Sicherheit. (Да вы правы… вы-то точно всё знаете.) Клаус кивнул на её поддакивание. Поднявшись со стола, он направился уже к так привычному шкафчику с алкоголем. – Wieder trinken? (Опять пить?) – воскликнула Алёна, прижимаясь к столу; ведь даже с места не сдвинулась, лишь немного подвинулась, когда немец поднимался. Клаус достал бутыль с бокалами и повернулся к ней. – Warum nicht? Wir können diesen Abend beruhigen und erhellen. (Почему нет? Мы можем успокоить и скрасить этот вечер.) – наливая по пути, он поднёс к её рукам алкоголь, глядя то ей в глаза, то на подбородок. – Nimm es. Trinkest. (Бери. Пей.) Оставив девушку с этим напитком, немец сел обратно на стул, выпивая свою часть. Алёна облизала нижнюю губу, поднесла бокал к своему рту, слегка опрокидывая, дабы капли попали в рот, но немного – ей не нравился вкус. Клаус допил всё и бесшумно поставил бокал на стол. – Schau vorsichtig hin! (Аккуратно смотри!) – приказал он. – Nicht umkippen. Zerschlägt. (Не опрокинь. Разобьётся.) Поглядев вниз на стол на хрустальный предмет, она кивнула, заправляя волосы за ухо. – Kann er ihn einfach woanders hinschieben, damit er kein Risiko eingeht? (Может просто его отодвинуть в другое место, чтобы он не рисковал?) – предложила она. – Also geh woanders hin. (Вот ты и отойди в другое место.) Вдохнув раз так дважды, она сделала вид, что всё хорошо. В пространстве накапливалась тишина – будто специально влезла в промежуток разговора. Вальц постукивал пальцами по столу, а Алёна пыталась допить этот ужас, налитый и предложенный ей. Когда занавес безмолвия Клаусу осточертел, мужчина предложил сыграть на пианино. Развлечение. – Ich kann nicht. (Я не умею.) – удивлённо отозвалась она. – Ich werde es dir beibringen. (Я научу.) – он забрал у неё недопитый бокал, ставя его на стол, и потянул девушку за руку вместе с собой. Алёна не сразу поняла, как оказалась напротив клавиш, разглядывая их как зазорное нечто. Клаус снял с себя часть верхней униформы, чтобы было удобнее. Он уселся рядом, беря её пальцы и кладя на свои, при этом начиная играть. Алёна вздрогнула от его прикосновения. Клаус держал её руки на своих; его пальцы ловко скользили по клавишам, ведя за собой её дрожащие кончики. Мелодия лилась мягко, обволакивающе, но внутри у неё всё сжималось от опасного жара. – Fühlst du es? (Чувствуешь?) – прошептал он, наклонившись ближе. Тёплое дыхание коснулось её щеки. Она не ответила. Взгляд был прикован к клавишам, но сознание металось между осознанием запретности их близости и тем, как безвозвратно тело запоминало его касания. – Entspinnst. (Расслабься.) – он сжал её пальцы чуть крепче, направляя, не позволяя отстраниться. – Musik ist Leidenschaft. Hab keine Angst, sie zu fühlen. (Музыка – это страсть. Не бойся её чувствовать.) Алёна невольно вздохнула, когда он провёл пальцем по её запястью. Ей казалось, что этот звук громче мелодии. Слишком личный, слишком искренний. – Das ist nicht richtig. (Это неправильно.) – прошептала она, но не отняла рук. Клаус замер, на мгновение оторвав пальцы от клавиш. Музыка оборвалась, оставив их в безмолвии, которое стало почти невыносимым. – Alles, was aus einem wahren Verlangen geboren wird, kann nicht falsch sein. (Всё, что рождается из истинного желания, не может быть неправильным.) – сказал он наконец и, не давая ей шанса возразить, провёл ладонью по её плечу, заставляя вздрогнуть. Алёна чувствовала, как бешено колотится сердце. Она не знала, что страшнее – война за окном или буря внутри неё самой. Она знала только одно: от него невозможно оторваться. Это табу. Всё слишком внушено. Девушка чувствовала себя котом, запутавшимся в клубке. Эта тяга, это внутреннее чувство заглушало безжалостность вокруг. Заглушало разум и понятия. И в чём кого обвинять, если каждый живёт своей жизнью? Она усердно посмотрела ему в глаза прежде чем он опустился к ней, прикасаясь губами к её. Правой рукой немец прижал её затылок, чтобы было удобнее удерживать девушку, а второй касался клавиш пианино, чтобы музыка не переставала отдавать себя. Чувства создавали тормоз, оставляя проблеск тепла лучшим. Алёна просто отпустила под звук грусти мысли, пока её руки обняли его в этот раз серьёзно. Клаус прекратил нажимать на клавиши, поднимая руку вверх, а в последующее мгновение дотронулся до волос девушки, опускаясь всё ниже, примерно на уровень живота. Разорвав этот нелёгкий момент, Алёна коснулась рукой своих губ, словно там что-то могло остаться из груза гнёта. Клаус улыбнулся, усаживаясь ровнее. – Vergessen wir, was passiert ist? (Забудем, что произошло?) – предложила она. – Noch einmal? (Очередной раз?) – насмехаясь над её нелепым предложением, обычно и грузно задал вопрос мужчина. И Господи, как же становилось смешно. Климова сама не знала, зачем скрывала свои открытые чувства; он ведь ей нравился, но, наверное, на пути стояло много «нет». С одной стороны – играть чужими чувствами, с другой – своими. Подпольная организация. Смерть Антона. Ральф. Своё обещание. Неподобающая обстановка. Всё это пело секреты не доблестным шармом. Всё. Лишь бы с рассветом пришли лучи и согрели; но любовь жалеть не надо. В унисон так бьются сердца. – Ich mag dich. (Ты мне нравишься.) – призналась честно она. – Aber... das ist unmöglich. (Но… это же невозможно.) Полюбить врага и при этом глядеть в сторону его ненавистников становилось детальной сказкой бреда, но это реальность. Клаус улыбнулся. – Das wusste ich. Ich habe es verstanden. Aber du hast Recht – es ist unmöglich... aber wer wird es herausfinden? Denn so süß ist der Karneval des Verbots. (Я это знал. Я понимал. Но ты права – это невозможно… но кто же узнает? Ведь так сладок карнавал запрета.) Алёна чувствовала себя и глупо, и радостно, и растерянно одновременно. – Klaus, das ist schwer. Früher oder später wird die Täuschung laufen. Erinnerst du dich an den Fall eines deutschen Offiziers, der sich zu Kriegszeiten auch in eine jüdische Magd verliebte? Er wurde erschossen. (Клаус, это трудно. Рано или поздно обман пробежит. Помнишь тот случай с немецким офицером, который ещё во времена войны тоже влюбился в еврейскую служанку? Его расстреляли.) Он знал. Он понимал, но его тоже необъяснимо тянуло к ней, поэтому она ещё жива. – Du hast, anders als deine Landsleute, Glück gehabt. Und du schiebst die Chance weg, die dir das Schicksal geschenkt hat? Willst du nicht aus dem Dreck raus, in dem du bist? (Тебе, в отличие от твоих соотечественников, повезло. И ты отталкиваешь подаренный тебе судьбой шанс? Неужели не хочешь выбраться из этой грязи, в которой ты?) Но ведь это он и ему подобные сотворили для неё такую грязь. Чего же он теперь в благотворители заделался? Алёна не находила ответа. Перед Майей стыдно, но сердцу-то не прикажешь. Интересно, тот офицер с еврейкой тоже так думали? И непонятно, хорошо ли не слышать разум? Она прислонилась головой к его груди, как бы думая. Клаус усмехнулся, поглаживая её волосы и перебирая их, словно те спутались в неистовом пути. Он взял её руку и положил на клавиши пианино, желая, чтобы мелодия следовала за ним. Алёна только наблюдала, как её рука, будто в кукольном театре, подчинялась кому-то, но не хозяйке. – Dieses Leben ist ein Schatten der Inszenierungen, Alena. Die Hauptrolle wird von Talentierten oder mit Verbindungen besetzt. Die Nebenrollen der weniger Privilegierten warten auf das Fehlen der Hauptbühne. (Эта жизнь – тень постановок, Алёна. Главную роль занимают талантливые или же со связями. Второстепенные роли менее привилегированных ждёт отсутствие главной сцены.) Безысходность поджимала. Прижавшись ухом к нему, она слышала биенье его сердца, а когда-то была бы рада, чтобы оно остановилось, а тело съели черви. Зато сейчас желания девушки направились в противный лад.