8.

Неведомая сила тащила Хаматову ввысь. Девушка поднималась слишком быстро, будто боялась чего-то. Сквозь убитые оконные рамы подъезда зашуршал хозяин-ветер, что снег небольшими хлопьями на бетонные плиты занёс. Страх бурлил в венах, заставлял действовать согласно эмоциям. Ещё чуть-чуть – и она готова споткнуться, упасть, разбить себе голову или сломать рёбра, но тут впереди чёрная приоткрытая дверь, что так и манит своей загадочностью. Зайдя в квартиру, старую, повидавшую время и обстоятельства, Алина расслышала женский плач, что горько осел где-то в районе солнечного сплетения. Кто эта неизвестная и почему плачет? Что такого случилось в её душе, что она готова разорваться на части? Хаматова решила пройти дальше, не взирая на свой страх и риск. Оказавшись на кухне, девушка обомлела. Шок и непонимание схлестнулись в израненной душе. Она хотела бы крикнуть, но не могла. Горло будто засаднило и сказать что-либо не представлялось возможным. - Мамочка… - прошептал до безумия знакомый голос. Только вчера этот голос радовался жизни, а сейчас лежит на ледяной кушетке вместе с другом. За столом, с запрокинутой головой, сидела женщина. Белоснежная кофточка пропиталась мерзкими пятнами крови и рвоты. Труп стеклянными глазами «глядел» на пенсионерку и ребёнка, заставляя прийти в ужас от увиденной картины. Кровь постепенно засыхала, остановившись на руках, что держали кухонный нож. На столе валялись десятки упаковок от таблеток и грязных шприцов. Мятую, исписанную беглым почерком записку унесло ветром… Полина Филипповна опустилась на колени. Её дочь, ставшая синонимом слова «доброта», не смогла справиться с тяготами жизни. Бывший муж с замашками тирана требовал родить ему ребёнка – крепкого, здорового, красивого. Но рождение сына никак не оправдало их ожиданий. Проведя вскользь несколько месяцев вместе с ненавистной женой и обузой-сыном, мужчина ушел к любовнице. Та всячески поощряла его зверские поступки, в том числе избиение жены, морение голодом её и сына, и выставление несчастных на мороз без копейки денег. Подобными жестокими манипуляциями мужчина рассчитывал подчинить себе и без того слабую и сломленную женщину, что вынуждена была зависеть от его сумасшедших рук. Софья Михайловна, мать Ералаша, пыталась растить и воспитывать сына, как могла. Брала подработки, трудилась днём и ночью, стирала пальцы рук в кровь ради успешного будущего сына. Но не смогла она продержаться долго. Совесть, как чертов надоедливый маятник, диктовала, что она некудышная, никчёмная мать, что сломала жизнь сразу троим людям – себе, сыну и матери, что вынуждена была нянчиться со внуком по ночам, менять пелёнки, кормить и успокаивать. Разве заслужила пожилая женщина такой «подарок» от дочери? Софья Михайловна не выдержала. Безденежье стало последней каплей, спусковым крючком безысходности, отчаяния и бессилия. Она схватила таблетки матери, глотала их в сумасшедшем ритме, запивая обильным количеством воды, давясь мерзкой субстанцией. Не получив должного эффекта, молодая женщина уселась за стол, схватив кухонный нож, что лежал здесь ещё с вечера. Наплевав на всё и вся, произвела глубокий порез в зоне предплечья, стараясь давить как можно глубже. Почувствовав сильнейшее головокружение, запрокинула голову, повинуясь скорой кончине... - Доченька… - прошептала, как могла Полина Филипповна, прижавшись к мёртвой дочери. – Прости меня, милая, если сможешь… - Бабушка, а что это с мамой? – четырёхлетний ребёнок испуганно озирался то на мать, то на Полину Филипповну, мечтая превратиться в воздух. У воздуха ведь нет эмоций, верно? - Не смотри, не смотри, не надо!... – плакала навзрыд старушка, кашляя, глотая слезы. Дряблыми, тёплыми руками обнимала внука, поглаживая того по мягким волосам. Да и отец тоже недолго прожил. Вскоре, после смерти супруги, тот страшно запил. Всё, что плохо лежало на столе, автоматически с него пропадало. Худосочная горе-любовница, с бараньими глазами верила каждому слову, что лились из поганых уст. Водка, холод от оконных рам, кислые щи, дурацкая, слишком тихая передача по телевизору на фоне, скрип старой кровати... И так каждый вечер, когда он появлялся в квартире. День, месяц, полгода… В свой последний вечер он вновь вернулся домой. В свой дом. Хотя ничего своего и, тем более, родного у него никогда не было. Любовница, одарив тёплой улыбкой, села вместе с ним, смотря на него, как на божество, сошедшее с небес, параллельно рассказывая какую-то чушь про ячейку общества. Кому это вообще нужно?! Моргнув несколько раз, пытаясь сориентироваться в пространстве, алкоголик видел только бывшую жену, что как всегда опустила глаза в пол, желая избавиться от ненавистного присутствия мужа. Та водила ложкой по тарелке, грустно вздыхала, оглядывалась в тёмное окно, только чтобы не видеть его. Того, кто испортил ей жизнь… Мужчина не справился с собой. Занёс над несчастной остриё ножа и со всей пьяной силы, что в нём осталась, всадил нож женщине в сердце. Та, ловя ртом воздух, словно рыба на суше, придерживала руками огромную рану, рухнула на пол, отчаянно хватаясь за жизнь. Не получилось. Мёртвое тело так и осталось лежать на холодном полу. Мужчина вскоре оказался в тюрьме, но долго там не продержался. Через некоторое время сотрудники места не столь отдаленного обнаружили труп мужчины, что был забит в одной из местных потасовок. - Алина, ты меня слышишь? – неизвестный, спокойный как морская гавань голос отдавался эхом. Слышался он где-то далеко. Был везде и нигде одновременно. Она и хотела ответить, но не могла. Пространство вокруг мутнело, кружилось перед глазами. Стараясь не поддаваться захлестнувшей панике, девушка проморгала глазами, сильно зажмурив их. Голова закружилась, стала будто тяжёлой. Страх нарастал всё сильнее, подобно корке льда, сковавшей все внутренние органы. На фоне еле-еле слышались голоса. Захотев избавиться от этого наваждения, Хаматова крикнула во всё горло, что есть мочи. Казалось, что её старательно пытают перед неизбежным концом. Глаза медленно открылись. Алина часто задышала, пытаясь понять, где находится. В нос ударил неприятный запах, от которого она рефлекторно дёрнулась. Напротив неё стоял Олег Олегович, заведующий реанимационным отделением. Поправляя круглые очки, мужчина проявлял крайнюю педантичность и ответственность к деталям. Он никогда не относился с уважением к тем, кто не проявлял хотя бы каплю той серьезности, что строилась в нём долгие годы. Удивительно, что у такого способного отца появился такой сын, как Илья Сутулин, по вечерам не прочь был не книжки читать, а провести время в кругу пацанов. - Алина? - Я… Слышу… - Не пугай нас так больше… - с сочувствием произнес Марат, на что девушка никак не отреагировала. - Сколько времени? - Девять вечера. - Мне пора… - Куда это вы собрались? – изумился врач. - Меня ждут Миша и Кирилл… - беспокойным шёпотом произнесла Хаматова, пытаясь подняться. - Прошу вас, успокойтесь! – аккуратно уложил её Олег Олегович. – Всё будет хорошо, уверяю. Хотя и не был Олег Олегович сейчас уверен. Но говорить такое человеку, пережившему сильнейший стресс, было верхом кретинизма. Ему хватает двоих пациентов в критическом состоянии, и не хотелось ему добавить ещё и третьего. По щекам девчонки покатились слезы. Она отвернулась, и не стесняясь уже ничего, зарыдала в голос. Внутри словно что-то сломалось, сердце и без того болевшее за неспокойные события, забилось чаще. Она не хотела показать слабость, сделать себя уязвимой перед другими. Но как сдержаться? Никто из нас не железный, верно? Миша и Кирилл словно призраками находились рядом, холодным ветром завывая в старые рамы и предупредительно пища медицинской аппаратурой. Хаматова бы хотела, будь у неё такая возможность несколько часов назад, извиниться перед мальчиками за свою грубость и язык, что довольно часто её подводил. Но, главное, кто совершил этот зверский поступок? Что сделали эти простые ребята, что их можно забить таким изощрённым способом? Алина понимала – она должна найти ответы на эти вопросы. Любой ценой. И плевать, какие после этого будут последствия. Месть всегда подаётся холодной. Валера вновь смотрел на неё. И внутренне проклинал себя за это чувство. А ведь именно он поймал её, когда та от шока потеряла сознание. Он же и сам прилюдно её унизил. Туркин не понимал, что творится в бушующей как шторм душе. Влюблённость? Нет, точно нет. Ему всё равно. Если бы не была она внучкой законника, всё провернулось бы намного хуже. А это просто человеческий фактор и ничего другого. Видя её слезы, скатившиеся по щекам, то отчаяние, что засело где-то глубоко-глубоко внутри девушки, хотелось подойти к ней ближе, поговорить, и возможно, оказать поддержку. Но он не хотел этого делать при всех. Показывать ту уязвимую частицу, за которую можно ухватиться. Пусть лучше останется для неё негодяем, неприятным знакомым. Не хотел он пускать её к себе в душу... Но вот и отталкивать не было никакого желания. - Алина, мы… - вдруг начал Андрей, но его резко перебили: - Нет! – крикнула Алина, задыхаясь от накативших на неё слез. – Уходите отсюда, все уходите! Валере чисто по-человечески было жаль Алину. Он даже не представлял, что было бы с ним, случись трагичные события с Адидасом или Зимой. Его мир наверняка бы раскололся на два полушария сочувствия и ненависти, что теплилось к врагам. Хаматова и Туркин встретились взглядами всего на секунду. Но и этого достаточно. Красный от слез и стальной, сопереживающий. Внезапно на мужских губах дрогнула улыбка. Но вовсе не злорадствующая, а наоборот, подбадривающая. Подсознательно, Алина хотела, чтобы ей так улыбнулись. Поняли, что она пережила, что она нечто большее, нежели просто внучка влиятельного человека.

***

Несколько часов спустя. Айдар Азаматович разочарован. Громкими, как подступающие выстрелы, шагами пожилой мужчина расхаживал по помещению. Остановился. Закурил папиросу. Терпкая. Прямо как он любит. Вор в законе курил медленно-медленно, пытаясь растянуть удовольствие. Но рой проблем никуда от этого не уйдёт. Они накапливаются всё больше, превращаясь в месиво. Старик тяжело вздохнул, выпуская сизый дым. От кого, но от Кузьмы точно не ожидал подобного безрассудства. Ведь его он всегда ставил в пример остальным, показывая, к чему можно стремится. Тогда ещё рыжий подросток не мог не радоваться благородным эпитетам, которыми его одаривал некогда уважаемый в узких кругах человек. Но сейчас молодой человек чувствовал вину, разъедающую, подобно серной кислоте. Кузьма не смотрел на него. Стыдно было до дрожи в пальцах. Гнев Айдара Азаматовича – это десятый круг ада, в котором собралась вся жестокость и садизм, копившаяся долгое время. Напоминало сие действие безвольного раба, пришедшего к барину просить о милости за свой проступок. - Ты, Женя, с кем работаешь? – сурово взглянул на него Айдар Азаматович, затушив сигарету. – Со мной, или под легавыми? – голос стал громче, ещё строже. Если бы законник находился ближе, то непременно сломал ему трахею, но сдерживался. – Угробил мне пацанов! Авторитет херов! - Согласен, набарагозил… - пытался оправдаться Кузьмин, но его сиюминутно перебили. - «Набарагозил»! Набарагозил – это когда ты на сборы опоздал, а тут судьба человеческая решается! – злобе мужчины не было предела. – Тебе не старшим быть, а перемячами на рынке торговать! - Айдар Азаматович, не обессудьте, ведь выходные были… - И что из того?! Группировка-то на тебе! Я на тебя рассчитывал, а каков итог? Что скорлупа в палатах больничных лежит?! – старик вновь встал, остановившись рядом с ним. – Значит так: сегодня же начнёшь искать тех, кто нам яму копает, на пару с Адидасом, понял? А если ещё раз надумаешь такое выкинуть, то по Кащеевскому пути пойдёшь, или похуже тебе наказание придумаю. Всё, ступай! Неделя тебе сроку! Кузьма, грустно вздохнув, испарился. Айдар Азаматович же, как гордый правитель, вновь уселся в кресле, но ярость, как испепеляющая лава, никуда не делась, а копилась в геометрической прогрессии. Схватив пепельницу, Хаматов швырнул её в стену. Раздался ненадолго утешающий внутренний пыл звон битого стекла.

***

Андрей и не помнил, как добрался до школы. Алина наотрез отказалась с кем-то разговаривать, всю ночь проплакав от безысходности ситуации. Ее горькие всхлипы, покрасневшее от истерики лицо, мешки под глазами от бессонных ночей, и компенсация еды пачкой сигаретам дали о себе знать. Девушка уже больше недели не ходила в школу. Васильев, кажется, сбился на числе «9». Флюра Габдуловна, учительница английского языка и по совместительству завуч, изучала взглядом Васильева, пытаясь найти в нём хоть какие-то ответы. Ни на секунду не отмахивая строгость, уточнила: - Андрей, где у нас Хаматова пропадает? Вот будто у других спросить нельзя! У молодого человека и без того были проблемы. Вытащить Алину из этой ямы, объясниться с матерью, так ещё и разобраться, кто избил Ералаша с Фантиком. Он бы мог с лёгкостью прогулять школу, но слезы матери и её переживания не могли остаться без внимания. Всё таки мать и сестру он очень любит и не хочет, чтобы им стало худо от новых «увлечений» некогда бывшего пианиста. Документы из музыкальной школы парнишка забрал, но никому не сказал. Придёт время – и Андрей обязательно сообщит. Может быть… - Болеет она. Флюра Габдуловна смерила его таким выражением лица, мол: «Врешь ты, парень!», но вслух эмоции не выразила и продолжила вести урок. Васильев же с учительницы глаза перевел в сторону и невольно наткнулся на виноватый взгляд карих глаз Басмановой. Только тебя не хватало! Он считал, что поступил правильно с ней в тот вечер, и те наглые ручки, что тянулись к нему, вызывали омерзение. Да, возможно палку перегнул, доведя её до слез, но что она хотела в ответ на свое своеволие? Прозвенел звонок. Андрей как можно быстрее собрал тетради в рюкзак и скрылся в толпе ребят, не желая разговаривать с навязчивой девочкой. Но у Басмановой были другие планы. Та совершенно неожиданно встала прямо перед ним. Молодой человек удивился, но быстро принял прежний вид. - Не понимаешь моих намёков? – слишком укоризненно произнёс Васильев, чем напугал Элю. Девушка глазами похлопала, только чтобы не разреветься. Хватило ей того позора сполна! - Понимаю. – ответила Элина. До безумия не хотелось терять с ним общение, и знакомство у них, как назло, сразу не задалось… - Я хотела перед тобой извиниться. Прости меня. Глупо получилось... - Проехали. – буркнул Васильев и засобирался вперёд, но не тут то было. Девушка одним движением руки остановила его. - Может быть, погуляем завтра? Отца дома не будет. Я тебе докажу, что я умею нормально общаться... Он хотел ей отказать, но не мог. Как Эля отреагирует на это? Андрей и представлять не хотел. Поэтому, тяжело вздохнув, выдохнул, будто сделал одолжение: - Хорошо. Девчонка не могла не обрадоваться. Заключила парня в крепкие объятия, ни на миг не отпуская. Васильев глаза закатил, при этом похлопывая школьницу по спине. Была бы его воля, оттолкнул бы, но совесть и уважение к женщинам вряд ли позволили такое сотворить…

***

Хаматова лежала словно мёртвая. Немигающим взглядом на стену уставилась, застыв подобно каменной статуе. Ещё чуть-чуть и она сольётся с цветом старого серого дивана. От отчаяния душа кричала. Девушка не знала куда себя деть. Казалось, что по всему телу царапины глубокие, от малейшего прикосновения кровоточащие. Если и был у неё какой-то смысл в жизни, то теперь он стёрся, подобно неаккуратно написанному сочинению. Предложения можно переставить местами, а жизненные события никогда… - Алин, может ты хоть немного поешь? – погладила её по плечу Дина, пытаясь выразить поддержку. И какими словами и жестами возможно избавить человека от страданий? - Зачем? - Как же зачем? – вклинился в разговор Андрей. – Тебе легче станет… - А ты мне Мишу с Кириллом вылечи, и сразу легче станет. – даже в этой ситуации девушка не побрезговала огрызнуться. - Мы правда очень переживаем, и за мальчиков тоже… - из глаз Ильясовой сами собой слезы потекли, задержавшись на щеках. – Если и с тобой что-то случится, мы себе этого не простим, понимаешь? - Да, понимаю… - поддерживающе улыбнулась Хаматова, и далось ей это крайне тяжело. Не церемонясь, Алина заключила в объятия Дину и Андрея. И ими она дорожила не меньше… Просидели так долго. Каждый о своём раздумывал. Но факт оставался фактом – никто не сможет этот момент разрушить, испортить, очернить… - Я тут подумал, может, погуляем вместе? – после недолгой тишины предложил Васильев, чем не мог не обрадовать. - А что, я «за»! – хитро улыбнулась Дина. – И ты тоже собирайся! Две пары глаз на неё глядели. Алина виноватый взгляд в пол опустила. С детства и по сегодняшний день верила, что душевные раны только в одиночестве лечатся. Вспоминала, как после насмешек одноклассников по поводу кудряшек в ванной заперлась и заревела, что есть мочи. Хватило и того, что все видели, как она с ума от горя сходит… - Простите, ребят, но я лучше одна погуляю… - Это что ещё за новости?! – недоумевала Ильясова. - Не надо за мной ходить! – уже громче крикнула Хаматова, верхнюю одежду и любимую шапку-«петушок» надевая. Друзья лишь слышали, как громко хлопнула входная дверь… Ну что же за идиотизм – переться из дому одной в такое неблагоприятное время? Ведь кто угодно может встретиться на пути, и вряд ли это человек с благими намерениями. Неужели после произошедшего с Ералашем и Фантиком Алина ничего не поняла? Тишину двора разрезал скрип снега. Хаматова шла по дороге, параллельно в карманах роясь. Сигареты, как назло, обнаружены не были. Видимо оставила дома, когда впопыхах собиралась на улицу. Но ничего, до магазина как раз недалеко, заодно и друзьям можно что-нибудь купить и вернуться с извинениями. Девушка и хотела пойти дальше, но рядом с ней машина остановилась. Стекло медленно опустилось вниз, открывая лицо хозяина зеленой «девятки». Молодой человек нагло ухмыльнулся, гоняя по зубам мятную жвачку. Он рассматривал Алину как свою собственность, вещь, которой можно пользоваться, а после выкинуть, как мусор. - Прокатимся? – в ответ игнор. Не услышав ответа, тот начал напирать. – С тобой ведь говорю, че молчишь? - Езжай дальше! – зыркнула на него Хаматова и прибавила шаг. Откуда столько чертей этих развелось? - Ничего себе, какая дерзкая! Поехали со мной! Водка есть, закуска есть! Прыгай, не обижу! - Тебе ведь не принципиально, с кем ездить, думаю ты не расстроишься, если ближайшие дни проведешь в одиночестве. - На что намёк? - То, что ты будешь синяки залечивать. - Еще и бойкая! – взгляда он с неё так и не спустил. - С кем ходишь? - Со мной ходит, – знакомый голос раздался за спиной. Туркин, руки в карманы положив, подходил к ним ближе. Действие сие напоминало встречу льва и газели. Победитель очевиден заранее… - Тебе с первого раза не понятно, что девочка занята? - Кем? – рассмеялся оппонент, чем на нервы чужие подействовал. – Ты кто такой? - Я Турбо, с «Универсама». А знаешь, почему у меня такая кличка? Ответ Туркину и не требовался. Он лишь со всей силы пнул по двери машины, от чего на ней внушительная вмятина образовалась. Не дожидаясь, пока наглый владелец «девятки» из машины выйдет, схватил его через открытое окно за грудки и прописал смачный удар в нос. Тот за голову взялся, пытаясь потихоньку в себя придти, плюнул кровью на снег, чуть не попав Туркину на кроссовки. Напоследок едва слышно бросил: - Сука, мы с тобой встретимся ещё! Машина рванула со всей скорости и быстро скрылась. Алина же не знала, как отреагировать. Благодарить его или..? - Я могла бы и сама справиться. - Н-да... надо было дождаться, пока он тебя силком в тачку закинет, – негодующе парировал Туркин. – Можешь догнать, он, может быть, недалеко уехал. - Я не то имела в виду, просто… Почему вы все такие? Если девушка свободна, то можно приставать? - Я не такой. - Правда? А на дискотеке кто меня лапал? - Это урок тебе Хаматова, чтобы не борзела. - Что мне надо было сделать? Молчать в тряпочку? Я не такая, Туркин! Валера усмехнулся. Он терпеть не мог женскую вспыльчивость. От того и вечно крутились возле него нежные девочки, что лишнее слово сказать боялись. Хаматова же кардинально от них отличалась. От девичьих качеств в ней разве что аккуратно подведенные вишнёвым карандашом губы. Туркин на неё смотрел, а будто свою женскую версию увидел, не иначе! Алина в магазин так и не заглянула. Мысли другие в голове вертелись. С Туркиным до дома шла, а словом так и не обмолвилась. А о чем с ним разговаривать? Он ей не лучший друг, а она ему не любимая девушка. - А всё-таки, почему ты одна? - Если ты рассчитывал, что я влюблюсь в тебя по уши после того, что ты меня от этого придурка защитил, то ты ошибся. - Я и не собирался… – группировщик глаза закатил. – Интересно мне стало. - Интересно ему... – притворно улыбнулась Хаматова. – Не интересует меня конфетно-букетный период, и песни слезливые под окном, особенно с тобой, ясно? - Яснее некуда.