Часть 17

10.01.98. Я думал, что никогда не буду настолько жалок, как сейчас. Раньше я высмеивал всех тех, кто не находил в себе сил даже для банальных вещей, что делают ежедневно миллиарды людей. Я оказался в этой же позиции. Смешно ли мне? Ни капельки. Мне жаль. Стыд берёт вверх надо мной, руки и ноги всё слабеют, мозг отказывается думать. Я знаю, что скоро я умру, и это всё закончится, и я поистине рад этому знанию. Приятели всё так же пишут мне смс ежедневно, спрашивают, как я там и не скучаю ли. Ни на одно я не ответил. Обиделись ли они? Не узнаю. Никто не сувался в мой дом ровно с полуночи в новогоднюю ночь. Наверное, я был бы не против компании прямо сейчас, но уже поздно. Сейчас мои руки вновь безжизненно лежат без дела, словно не мои вовсе. Устал. Эти черти покоя мне не дают. Болтают и болтают со мной, призывая делать отвратные вещи. Я не послушаюсь. Не в этот раз. Уже ничего не изменить в любом случае. Жалею ли я об упущенных возможностях? О скором уходе из жизни? О столь ранней смерти? Жалел бы, коль не знал бы этого раннее. Кажись, я знал это всегда, но это ведь ложь. Я знаю. Часть психоза, не более. Такое бывает. Новые воспоминания появляются в моей голове, старое уходит, оставляя после себя только плесень, помехи и рвотные массы, в которых мои руки погрязли по локоть. Голова раскалывается, страх берёт своё. Разумеется, мне страшно умирать. Смирился, но душа всё равно боится, будто-бы уязвимая птичка, что вот-вот пристрелят из ружья. Ватные ноги дрожат, руки всё так же без сил. Не чувствую своего тела. Не чувствую себя. Дрожащие пальцы нащупывают телефон, что лежал без дела неподалёку. Захотелось написать что-то действительно искреннее и важное перед концом. Я безумно благодарен своим товарищам за то, что были рядом со мной в этот трудный для меня период. Сожалению, кошмарно сожалею, что потратил свои последние годы жизни на что-то весьма... Сумбурное, тоскливое и бессмысленное. ‒ Чья-то жизнь выражается в этом. ‒ Подумалось мне, и стало тошно. Не моя. Меня не касается. Чужие страдания меня не касаются. Пальцы нажимают на кнопки старенькой «Нокии» и открывается список контактов. Отправить сообщение пользователю... ‒ Первый человек, которого я хотел бы поблагодарить? Осаму. Он не был рядом, не говорил утешающих слов, не обнимал (чему я несказанно рад, ведь физический контакт это не по мне), не интересовался мной и многое другое, но мне это было на руку. Мы схожи, но при этом полные противоположности. Не суть. Это сейчас важно? Веду себя как больной раком, узнавший, что жить ему осталось всего-ничего. Возможно, так и есть? ‒ Голос слегка дрожал и был тихим, еле слышимым. Шептался, словно разучился говорить. Потерял речь. Не желал бы страдать от немоты никогда. Я действительно много молчал. Пользователь "Осаму Дазай". Набрать сообщение. «Здравствуй, Осаму. Прости, что беспокою тебя, друг мой, это важно. Больше я тебя не потревожу, физически не смогу это сделать. Хотел поблагодарить тебя за всё. Спасибо. Ты был рядом в трудную для меня минуту и сделал поистине многое. Ты был для меня невероятно близким человеком, что понимал мою душу, а изредка мог и открыть мне глаза. Никто так не мог, кроме тебя. Спасибо. Я счастлив. Счастлив, что встретил тебя. Познай и ты же безграничное счастье, mon ami. До встречи в следующий раз.» Отправить. Не прочитает. Больше не прочитает. Не узнаю ответа. Навряд-ли я ещё раз возьму телефон в руки. Теперь... Коля иль Сигма? Чего я мешкаю? Мне неизвестно сколько осталось, а я выбираю! Перед кем я хотел бы извиниться в первую очередь? «Не знаю, что сейчас за время, посему просто добрый день тебе, Сигма. Я хотел извиниться и попрощаться. Мне жаль, что я воспринимал тебя как за врага, обидчика. Ты мне явно не враг, даже ближе, чем просто знакомый или приятель. Я называю тебя «другом» в своей голове. Ты близок мне. Я каюсь. Извини меня, прошу. Мне жаль, что я заставил увидеть тебя то, чего не следовало бы. Тебе не нужно было видеть меня в таком состоянии. Сожалею, что оставляю подобную память о себе для вас троих. Ужасно болит сердце за вас, но я люблю каждого. Люблю божественной любовью, что хранилась во мне долгие годы. Так ребятам и передавай. Не поминай меня лихом, я желаю тебе исключительно добра и счастья. Безграничного счастья. Я не познал его при жизни, навряд-ли познаю на небе. Дерзай пока есть шанс. Прости ещё раз. Мне стыдно. Больше я тебя не потревожу. Прощай, мой друг.» ‒ Обещаю, в следующий раз я не допущу подобных ошибок. Каюсь пред тобой, Сигма. ‒ Голос был всё так же тихим. Сердце болело. Не хотелось оставлять своих товарищей так, но что поделаешь? Есть ли у меня выбор? Нет. Лучше попрощаться, пока есть шанс. Дерзать. Коля. Остался лишь он. Больше никого у меня нет. А был ли кто-то? А написал бы я кому-либо ещё, будь бы к меня возможность? Мать умерла, отец? А что отец? Пил, затем забрал монатки и оставил нас с матерью. ‒ Пьяная мразь, ненавижу. ‒ Губы содрогнулись, руки сжались в слабые кулачки, но быстро разжались. ‒ Последние силы стоит потратить не на ненависть и злобу, а на счастье и пустоту внутри. Рана. Огромная рана. Это уже не заживёт. Никогда. Словно битым осколком рисую по своему сердцу, разрываю кожу, режу вены, прохожусь по синякам, царапаю глаза, а от боли даже и закричать, нет, даже зареветь не могу. Пустой. Глаза метнулись к «Нокиа». Открыта переписка с Колей. В последних сообщениях он писал, что будет рад зайти, как только Достоевский сам того захочет. Писал, что у него есть печенье и он может поделиться им. ‒ Толк то от твоего печенья, Коленька? Кусая щеки и губы, пальцы проходились по буквам. В последний раз. На посошок. «Коля, прости меня. Я не сдержу обещание. Не буду с тобой до конца и не отпраздную следующий Новый Год. Извини. Зря ты верил в меня. Не вини себя только, я знаю тебя, ты будешь. В этом ничьей вины нет. Исключительно моя. Надеюсь, ты окончишь университет и пойдёшь работать по профессии, но не забывай о своём хобби, ладно? Я всё ещё, как раньше, вижу тебя творческой личностью с богатым внутренним миром. Ты слишком многогранен, дабы заниматься только работой, понимаешь? Пожалуйста, рисуй хотя бы иногда. Я буду наблюдать за каждым рисунком. Ты молодец. Спасибо тебе за всё. Прощай.» Доставлено. Опустошение. Ватность ног. Конец. Это его конец. Распад личности окончательный. Теперь он один. Когда хватятся за эти сообщения? Неизвестно. Но, судя по всему, ребята должны быть на парах сейчас. Время есть. *** 11.01.1998. 02:53 Всё было как в тумане, бреду. Мысли спутаны, ноги не держат, голоса болтают, неизвестные люди в его доме. Кто они? Почему они так громко плачут? Они что-то скрывают? Они не видят и не слышат его? Сил подать голоса не было, но юноша отчётливо слышал чужие голоса. Казалось бы, кто это мог быть? Никого он не ждёт, друзья бы пошли к нему непременно, не остались бы они плакать в коридоре, ведь так? Фёдор потерял какой-либо контроль над ситуацией. Глаза не закрывались, сон не приходил. Детская мечта о смерти во сне не сбудется. Отпустил. Голова раскалывалась, в глазах темнело, одна лишь муть и бормотание над ухом. Кто-то был в его доме. Его грабят? Портят вещи? Он даже не способен дать отпор. Сил нет ни на что. Пора смириться и с улыбкой, с распростёртыми объятьями принять всё, как есть. Оставить позади. Выбросить, как ненужную игрушку, ненужный осколок жизни, которым ты и резал себя. Было ли это сном, утерянным воспоминанием или же сущей реальностью ‒ тебе неизвестно, и известно не будет. Окно в его комнате было разбито ещё с начала декабря. Случайность, но какая. Холодный ветер проходил и оставался в комнате, не давая и так мерзляку Фёдору расслабиться в своей комнатушке. Маленькие острые дребезги стекла тот выкинул мгновенно, как только заметил проблему. Устранить не удалось ‒ никак руки не доходили, посему оставалось лишь мёрзнуть в объятьях ненавистной холодной матушки зимы. Дыру прикрывал пледами. Легче. ‒ К черту. Это больше не понадобится. ‒ Думает брюнет, как только отковыривает кусочек стекла. Подносит... Сначала к глазу, нежно проводя холодным стеклом по синякам под глазами, затем поближе, к самому глазу. Тот инстинктивно закрывается, прячется, но от ловких рук студента не спрячешься. Найдёт. Откроет. В отражении виднеется сонный, уставший и измученный жизнью Достоевский, что раньше выглядел совершенно иначе. Казалось бы, для других перемены и не заметны, но только не для него самого и приятелей. Они видят. Замечают. Но уже поздно рассматривать детали, пора браться за них. Пальцы подносят осколок к щеке, легонько проводя, ненароком царапая щёку. Кровь не идёт, лёгкое покраснение да и только. Сил надавить поглубже нет. Глаза закрываются, так и норовя закрыться навсегда. Рано. Слишком рано. Из окна дует прохладный ветер. Сегодня ветренная погода. Раньше Фёдор боялся темноты, но сейчас темнота была спутником. Он был рад, что не видит ни силуэтов, ни помех, ни чего-либо ещё. Наверное, это впервые, когда он чувствует себя совершенно одним в собственном доме. Единственный и последний раз. Сегодня. Завтра. Вчера. Навсегда. Осколок преподносит ко рту. Облизывает, словно самый вкусный леденец на свете. Сладкое он редко ел, материальное состояние и малая стипендия не давали возможности побаловать себя сладким. Зубы впились в осколок, будто-бы не хотя впускать "постороннего" к себе внутрь. В пасть. Михайловичу вновь наплевать. Когда осколок был вытащен, на нём красовалось несколько капель крови. Он даже не почувствовал боли. Значит ли это то, что он может убить себя прямо сейчас, ведь... Он ничего не почувствует. Ему всё равно. ‒ Н-но... Он обещал смерть от голода, не более. ‒ Но руки сами потянулись к заветным зелёноватым венам. Резко проводят по руке. Боль. Жжёт. Вскрик, но действие продолжается. Парень ревел и плакал уже через несколько минут. Боль была невыносимой. Его иммунитет и регенерация кожи значительно ослабла. Будет труднее. Слёзы закрывали вид. Был ли кто с ним в комнате, не был ‒ непонятно. Фёдор сосредоточился на конкретной цели, и уже никуда не уйдёт от неё, несмотря на все крики и слёзы. Смириться. Принять. Осознать. *** 11.01.1998. Раннее утро. Осаму курил очередную сигарету из пачки, молча, глазами, полными тихого ужаса и опустошения, смотря на то, как Сигму успокаивают несколько врачей, попутно глядя, как другие медики тревожно говорят между собой и вскоре выносят труп в чёрном мешке. Всё было как бреду, как во сне. Достоевского больше нет. Был. Достоевский теперь «был». *** Сообщения, что пришли примерно в одно и то же время, с разницей всего в несколько минут. Ребята заметили их слишком поздно. Брюнет словно знал, что они все в этот день будут заняты настолько, что даже не возьмут в руки телефон. Фёдор не писал уже долгое время, вот и нужды проверять сообщения никто не видел, кроме Николая. Сообщение первым обнаружил он. Именно в этот день Гоголю не спалось, и тот полез проверять телефон в часов так четыре утра. Позвонил друзьям, попросил проверить. Всё так же. Странная записка с прощанием. Что было дальше? Звонки, смс-ки, но ответа на них, разумеется, не последовало. Прибежал самый первый так же он, стал ломиться, ровно до прихода Осаму, что вовремя остепенил парня. У него был дубликат ключа. Весельчак с трудом сдерживал слёзы, дыхание было сбито. Он волновался больше всех. Когда дверь открылась, первым делом, не разуваясь, надеясь, что Достоевский ещё уберётся, прошёл в его комнату. Дверь приоткрыта. На полу лежал изувеченный парень в одной лёгкой футболке. Из полу разбитого окна просачивался ледяной воздух. Тело было холодным, вены перерезаны. На окне небрежно, на каком-то старом куске бумаги, покоилась записка. Прочитал её Осаму. «В моей смерти попрошу никого не винить. Вещи мои отдать сиротам и нуждающимся. Деньги на похороны в книге «Избранное» от Хемингуэйя. Должно хватить. Отца не приглашать. Простите. Ф.Д.» В это время пришёл и Сигма. Так же не стал разуваться, понял, что произошло что-то серьёзное, раз дверь нараспашку. Не прогадал. Скорая так же приехала вовремя, да вот только какой от неё прок? Поздно. Труп ледяной, кожа бледная, как лист бумаги. Опоздали. *** Близких родственников у юноши не было. Только тот же отец, но ни он, ни сам Фёдор не желал видеться. Похоронами занимались Сигма и Дазай. Деньги и вправду были в книге. Неплохая сумма. Откуда только? Не суть. Коленька быть хладнокровнее не смог. В первые дни был таким же вялым, как и сам брюнет: отказывался есть, пить, спать. Только и делал, что плакал. Говорит, дескать, не заслуживает отдыха, покамест Достоевский не будет упокоен в своей могиле. После погребения, что прошло так же эмоционально, стал выглядеть ещё хуже, но учёбу посещал, правда ни на один вопрос ответа дать не мог, ни с кем не говорил. Осаму старался делать вид, что всё в порядке, но потерять единственного человека, что понимал его от и до, от корки до корки, и спокойно, с полным равнодушием, принять это он не мог. Хотелось рвать на себе одежду, расчёсывать кожу, реветь, но вместо этого он лишь вздыхал и поджигал новую сигарету, словно она даст ему заветное успокоение. Сигма был потрясён увиденным. Он уже видел, как Достоевский режет себя, как плачет. Но увидеть друга с перерезанными венами было ещё страшнее. Как только тот увидел Фёдора ‒ впал в истерику. Стал кричать, рвать на себе волосы и расчёсывать щёки. Гоголь сидел на полу, прижимая ту самую руку поближе к щеке. Скорую вызвал так же шатен. Снова взял ситуацию в свои руки. Пока скорая ехала, старался успокоить товарищей. Тщетно. *** 13.01.1998. Достоевского похоронили в одном из местных кладбищей. Теперь ребята часто туда заглядывают, а Коля ведёт монологи с самим собой, словно говорит с Фёдором. Рассказывает о своём дне, размышляет о свободе, спрашивает, тихо, ненавязчиво, как он там и чувствует ли он себя свободным? Ответа ещё не получил. Сигма в такие моменты отходит чуток подальше, оставляя Гоголя наедине с собой. ‒ Надеюсь, это скоро закончится. Он начинает бредить. ‒ Тихо произносит Сигма, подходя поближе к курящему Осаму. В последнее время он не расстается с сигаретами. ‒ Надеюсь. ‒ Произносит Дазай, делая очередную затяжку. Теперь у парня есть вторая причина посещать кладбище чаще.