Часть 4

— А у тебя здесь ничего так, уютненько, — заключает Кайзер, пройдясь оценивающим взглядом по интерьеру квартиры Софи. Приблизившись к окну, он по-хозяйски разводит шторы и вглядывается в черноту вечернего Мюнхена, насвистывая мелодию из вирусной рекламы кукурузных хлопьев. — Вид как с общего балкона. — И запах тоже, если твоему сигаретному дыму дует попутный ветер, — колко подмечает Беккер и морщится от болезненных воспоминаний, омраченных вонью сгоревшего табака. — Поэтому окна мы не открываем. Довольствуемся кондиционером. — Не стоит благодарности. — Хоть в чем-то мы сошлись, — до сих пор не воспринимая происходящее всерьез, Софи крепче сжимает в руках швабру и, откашлявшись, ставит Кайзера в известность: — Мне нужно навести порядок на лестнице. — Что ж, помощь не предлагаю. Беккер в ответ на его великодушие только изгибает бровь и спешно ретируется за порог, хлопнув на прощание дверью. Подперев лопатками шероховатую стену подъезда, Софи запрокидывает вверх подбородок и делает глубокий вдох в надежде поймать за хвост осознание, ускользающее от нее бестелесным призраком, но все тщетно. Распухшие мозги давят на черепную коробку, мешая ей сконцентрироваться на принятии — слишком много испытаний свалилось на ее хрупкие плечи за последние пару дней. Новость о предстоящем повышении, обещающем в корне изменить ее жизнь; предательство любимого человека, уже изменившее ее. И это… Впервые за долгое время Беккер рискует провести вечер в обществе мужчины, который не является Стефаном Хофманном, и от одной лишь мысли об этом у нее все внутренние органы в теле скручиваются в тугой узел. Да, это не свидание. Это — холодная, гнусная месть Михаэля Кайзера. Дурное ребячество человека, которому принципиально важно свести счеты, потешить свое самолюбие свежими соседскими сплетнями и убедиться, что он был прав. — Гляди, Стефан! От твоих полигамных половых приключений, заложенных гендерно-несправедливой природой, есть хоть какая-то польза! — грустно ухмыльнувшись, роняет Беккер вслух. А затем вполголоса добавляет: — Жаль только, что на пострадавшую сторону эта польза не распространяется. Мой удел — вред. В попытках сбежать от надвигающейся бури из неприятных чувств Беккер встряхивает головой и переключается на уборку. Швабра то и дело выскальзывает из потных ладоней, но Софи продолжает виртуозно орудовать ею, сметая в цельную кучу осколки стеклянной вазы и опавшие лепестки некогда пахучих роз. Среди груды алого мусора внимание Беккер приковывает единственный чудом уцелевший цветок. Заваленный искромсанными стеблями и листвой, он выбивается из общей траурной картины. Округлив глаза, Софи вспоминает, с каким звериным остервенением и самоотдачей она подошла к уничтожению малейших следов от подачки Стефана, и завистливо недоумевает, почему ангел-хранитель какого-то там цветка настолько силен, в то время как ее собственный — настолько слаб? — Мне бы твое везение, — холодно обращается к цветку Софи и, опустившись на корточки, кладет бутон в свою раскрытую ладонь, ощущая, как насыщенный аромат проникает глубоко под кожу. Софи никогда особо не любила цветы. Скорее, она их жалела. Их участи не позавидуешь — цветы выращивают на убой, как рогатый скот, чтобы покрыть ими чьи-то грехи: пустые слова, нарушенные обещания, хлесткие удары, подлые измены. Хотя что там грехи, если, как слагал глубоко уважаемый ею немецкий классик, ими покрывают даже могилы? — Простите меня, — виновато шепчет Софи, оценив масштабы катастрофы, сотворенной ею собственноручно. — Лучше бы вас прислали кому-нибудь другому… Беккер бережно сминает уцелевший бутон в руках и механически сгребает остатки мусора в плотный пакет, понимая, что ей как никогда прежде хочется остаться одной. Переварить все, что с ней приключилось. Пожалеть себя. А если позволит гордость — даже пустить слезу и оплакать свои переживания, растоптанные чувства, их со Стефаном изувеченное настоящее и будущее, которого они лишились. Беккер согласна и на это. Но делить территорию с человеком, к которому она не испытывает привязанности и теплоты, она не готова. Кайзеру нужно уйти. А ей нужно как-то сказать ему об этом, чтобы не упереться в непробиваемую стену, воздвигнутую им из сопротивления, обидного сарказма и колких шуток. Поднявшись на ноги, Софи осматривается, желая удостовериться, что не оставила ни следа от своего сокрушительного эпизода, и медленными шагами следует ко входной двери. Трижды постучав для храбрости, она просачивается внутрь, волоча за собой мусорный мешок. У нее не было времени придумать, как деликатно подвести соседа к тому, что у него будет масса дней, чтобы вернуть ей должок за обернувшийся крахом вечер, но сейчас ему пора. Поэтому, поступившись прелюдиями, Беккер прямо и без запинки отчеканивает: — Слушай, Михаэль… — То есть ко мне можно запросто взять и вломиться, а к себе так ты стучишь? Интересненько… Мне было скучно, пока тебя не было, так что я порыскал по ящикам и нашел начос, — играет на опережение Кайзер, наворачивая хрустящие снэки за обе щеки. Те, за которыми Софи целенаправленно ездит на другой конец города, потому что Стефан от них без ума. Не дождавшись от Беккер какой-либо реакции, Михаэль поднимает вверх полупустую пачку чипсов и спрашивает, будто в этом есть какой-то смысл: — Можно? Опешив, Софи замирает посреди коридора. Непосредственность гостя безнадежно стирает из ее памяти все, что она планировала ему сказать. — Только имей в виду две вещи, — Михаэль поочередно облизывает кончики пальцев, вымазанные в душистых приправах и масле, а после опирается на кухонную столешницу, небрежно размахивая шуршащей упаковкой кукурузных чипсов. — Первая — ничего более мерзкого я в жизни не пробовал. — А… вторая? — неуверенно уточняет Беккер, пребывающая на стыке сна и реальности. — А вторая — я их уже открыл. Неутешительный вывод напрашивается сам собой — избавиться от Кайзера не получится. Единственная возможность для Софи пережить этот вечер с минимальными потерями — это прибегнуть к самообману и делать вид, что все так, как и должно быть. — Да, я… Я вижу, — она слегка щипает себя за бедро, чтобы окончательно прийти в сознание. Открыв дверь ванной комнаты, Софи забрасывает туда совок и мусорный пакет. Затем аккуратно кладет спасенный бутон в вазу, стоящую на тумбе, и проходит вдоль светлого коридора, раздавая Михаэлю советы по сервировке: — Возьми глубокую тарелку и высыпь их туда. — Зачем пачкать лишнюю посуду, когда есть упаковка? — Кайзер оборачивается на Беккер, мельтешащую за его спиной, и наблюдает, как она, встав на цыпочки, тянется к верхнему ящику с пивными бокалами. — Вайсбир я тоже не в ведре принес, а в бутылках. Держу в курсе. — Благодарю за пояснение, — игнорируя первобытные повадки Михаэля, Софи с упорством ставит на стол два красивых прозрачных бокала и подает Кайзеру металлическую открывашку. — Нет ничего дурного в том, что я хочу сделать наш скромный стол если не красивым, то хотя бы эстетически приемлемым. Вскинув тонкую бровь, Кайзер лениво смотрит Беккер в глаза, надеясь без слов донести до нее простую истину: главное — содержимое. И в элегантном стакане, и в фирменной бутылке вайсбир остается вайсбиром. И в упаковке, и в тарелке начос остаются начос. Но упрямая Софи не спешит с ним соглашаться, а только ближе протягивает Михаэлю открывашку. Кайзер, не теряясь, расплывается в приторно-милой улыбке и прикрывает веки с на зависть пышными, изогнутыми ресницами. — Конечно-конечно! Подарив Софи ложное ощущение спокойствия, он резким движением наклоняет свою бутылку под углом. Приставив ее горлышко к границе каменной столешницы, Михаэль с силой лупит по крышке тыльной стороной ладони и с упоением разглядывает, как та, сделав несколько оборотов на ребре, мучительно медленно для Беккер валится на поверхность. Упиваясь тем, с каким искривленным от негодования лицом Софи уставляется на свою до фанатизма любимую и бережно хранимую от надругательств кухонную столешницу, Кайзер подносит к губам пенный напиток и под жестким взглядом Беккер делает несколько особенно больших глотков. — Как видишь… — произносит он, протерев рот рукой. — …мне стакан не нужен. А ты как хочешь. Издевательски подмигнув ей на прощание, Кайзер направляется в гостиную в компании островатых начос. Софи с больным любопытством наблюдает за тем, как он вальяжно разваливается на диване, закинув ногу на ногу. Щелчки по кнопкам пульта, хруст чипсов и шипение, которое издает его пузырящийся, варварски откупоренный вайсбир, смешиваются в единую симфонию. От этого адского набора звуков Софи всецело ощущает, что похмельные головные боли вновь томно дышат ей в затылок. — Вечер обещает быть долгим, — со смирением мученика шепчет она себе под нос. — А?! — вопрошает Михаэль, глубже зарываясь в плюшевые подушки. Полностью сосредоточившись на поисках подходящей кинокартины, он опасно размахивает бутылкой, рискуя залить едко пахнущим алкоголем обожаемый светлый диван Стефана. — Ты что-то сказала? Хваленой выдержки Софи хватает лишь на то, чтобы тактично промолчать. Однако эмоциональный срыв — дело наживное. Поэтому она берет свой слабоалкогольный вайсбир и, добравшись до холодильника, меняет его на некогда начатую бутылку красного вина. Если с белого, как выразился Хофманн, она «дуреет», то красное действует на Беккер подобно нейротоксину, парализующему не тело, а сознание. Пьет она его крайне редко и крайне дозированно. Но в текущей ситуации ей вряд ли подфартит ограничиться лишь бокалом. — Решила прибегнуть к тяжелой артиллерии? — из-за обилия пузырьков в напитке раздающийся голос Кайзера приобретает неслыханную ранее хрипотцу. Не отвлекаясь от борьбы с безнадежно заколоченной в горлышко пробкой, Софи бросает на своего гостя беглый взгляд. Перекинув руку через спинку дивана, Кайзер с довольным видом потягивает свой вайсбир, тонко намекая, что Беккер зря отказывается от его презента в пользу вина. — Я не очень люблю пиво и его производные. — А что ты любишь? — Зависит от настроения, — Софи зажимает бутылку между бедер, крепче хватается за ручку допотопного штопора, найденного в личных, давно забытых закромах, и делает несколько вращательных движений. Из-за физической нагрузки ее тон скачет с октавы на октаву. — Как правило, я предпочитаю легкие, но не газированные коктейли, тоник с содовой и… Да черт бы побрал эту пробку! Не могла же я вогнать ее так глубоко?! — Хочешь сказать, это с них тебя вчера так раскочегарило? Насмешливый тон Кайзера и расплывшаяся по его лицу ухмылка кувалдой бьют по чувству собственного достоинства Беккер. В свете всех событий, ворвавшихся в ее жизнь беспокойным вихрем, она и думать забыла о том пикантном инциденте на лестничной клетке. Вот только Кайзер все помнит. И с садистским удовольствием спешит поведать об этом Софи, тщетно старающейся сохранить невозмутимость. — Кстати, как прошла твоя встреча с… — с хищным прищуром он сгибает указательный и средний пальцы на обеих руках. — …подружками? Акценты, расставленные Михаэлем, резонируют в сознании Софи. Она с треском ставит на столешницу бутылку вина, совладать с которой оказалось ей не по плечу, и стремительными шагами удаляется в коридор. — Мне нужно переодеться. — Только давай не в этот свой наряд, ладно? Я сегодня не в настроении, — обыденно сообщает Кайзер, а затем кричит ей в затылок обнадеживающее: — Но я с радостью поиграю с тобой в нерадивую медсестричку и властного главврача в другой раз! Резкий хлопок дверцы гардеробной заглушает ехидный смешок Михаэля, от которого внутри Софи злость взрывается праздничным фейерверком. Она инстинктивно прикрывает рот ладонью, ощущая, как не к месту от кожи под ней исходит жар. Стыд это, гнев, обида или сожаление о том мгновении, когда она заявилась на порог квартиры Михаэля Кайзера, трудно сходу разобрать. Кончики пальцев неприятно покалывает, ноги отчего-то становятся ватными, и Беккер вынужденно опирается на комод, в котором хранятся их с Хофманном домашняя одежда, нижнее белье, а со вчерашнего дня еще эротический костюм медсестры. С трудом совладав с бурлящим потоком нахлынувших эмоций, Софи стаскивает с себя вечернее платье, купленное специально для юбилея фирмы. Вряд ли она когда-нибудь наденет его снова. Как отель Emperors Palace, как славный город Кемптен, как пафосный ресторан, так и этот атрибут гардероба теперь неразрывно связаны с худшим открытием в ее жизни. Поэтому, поступившись своим врожденным педантизмом, Беккер отчаянно комкает нежный шифон и забрасывает его на верхнюю полку, до которой ей даже при своем росте не дотянуться. Избавившись от немногочисленных украшений, Софи достает из ящика уютный домашний трикотажный костюм и заталкивает в него свое тело, ставшее за пару дней каким-то угловатым. Нацепив на запястье тугую резинку, она поворачивается к зеркалу, чтобы собрать волосы в пучок, но увиденное в отражении совершенно выбивает Беккер из колеи. Благородный светло-бежевый оттенок, который еще неделю назад эффектно подчеркивал ее цветотип, вдруг сделал силуэт Софи практически прозрачным. Румянец сошел с щек, оставив после себя только болезненно выступающие скулы. Консилер скатался, подчеркнув заломы под глазами, образовавшиеся из-за хронического недосыпа. Как-то раз она услышала интересную фразу — чем поганее женщина себя чувствует, тем лучше она выглядит. Почему с ней все наоборот? — Я недостаточно страдаю? — риторически задает вопрос Софи, смотря на себя в зеркало. — Или я недостаточно женщина? С грустной иронией ухмыльнувшись, Беккер наугад завязывает волосы и, миновав просторный коридор, возвращается в совмещенную с кухней гостиную. Вспомнив о том, что миссия под кодовым названием «извлечь пробку» до сих пор остается актуальной, а выпить Софи хочется невыносимо, она слегка расстраивается и делает себе пометку о том, что завтра, с первыми лучами солнца, она отправится в магазин и купит новый электрический штопор. Повесив нос, налившийся тяжестью раздумий, Софи сама не замечает, как добирается до кухонной столешницы, где стоит непокорная бутылка. Беккер медленно поднимает глаза и не сразу верит в вырисовывающуюся перед ними картину. Бутылка действительно находится на том месте, где Софи в спешке ее оставила. Правда, уже открытая. А справа от нее красуются изящный бокал на тонкой ножке и штопор, ее отношения с которым так и не вышли за пределы «натянутых». Осторожно повернув голову, она с непониманием уставляется на Кайзера. Вернее — на его затылок с окрашенными в голубой цвет рассыпчатыми прядями волос. Михаэль сидит в привычной позе — раскинув руки по сторонам, он упирается локтями в мягкую спинку дивана и тычет на кнопки пульта, листая каталог фильмов, пока его губы плотно смыкаются на горлышке бутылки с хмельным вайсбиром. Словно он и не вставал вовсе, а вино открылось по-волшебству. Но Софи уже большая девочка, и не верит в сказки. Уличив себя в том, что она неприлично долго гипнотизирует затылок Михаэля, Беккер тянется за вином и наполняет свой бокал. Обхватив хрустального спутника, она огибает широкий диван, занимающий добрую половину гостиной, и забивается в противоположный от Кайзера угол. С виду и не скажешь, что это — ее дом. С неким подозрением она изучает своего соседа. Смесь его безобидно скучающего вида и поистине джентельменский поступок наталкивают Софи на мысль о том, что в его образе, который она так старательно лепила все эти годы, образовалась трещина. Крошечная, едва заметная. Но она есть. И это дурманит голову Беккер. Она творческий человек, но в повседневной жизни предпочитает обходиться без полутонов. Для нее мерзавец есть мерзавец, а положительный герой — положительный герой. Однако отчего-то этот тихий, казалось бы, незначительный жест Михаэля так яростно пошатнул ее устои, что Беккер теряется в догадках о том, кто сейчас сидит рядом с ней: мерзавец или положительный герой? Щедро отхлебнув, она довольствуется ощущением того, как приятно горячительный напиток обволакивает горло, и тянется вперед, намереваясь поставить бокал на модный журнальный столик. Облизнув губы, Софи аккуратно спрашивает: — Что будем смот... - но она уже не уверена, что хочет слышать ответ, потому что тяжелые ступни Кайзера нахально валятся на стеклянную поверхность прямо перед ее носом. -...реть? — Был у меня на примете один фильм, — невозмутимым тоном произносит Михаэль, напрочь игнорируя испепеляющий взгляд Софи. — Вот его и ищу. Беккер предупредительно откашливается, убежденная, что ее намеки вполне очевидны. Но Кайзер только по-детски непосредственно шевелит пальцами ног и, небрежно почесав пяткой голень, возвращается к своему привычному занятию. — Вот как… И о чем же этот… — уцепившись за край мебели, Беккер демонстративно подвигает стол на себя, вынуждая Михаэля удерживать ступни на весу. — …фильм? Кайзер и бровью не ведет, но на его лице вдруг проскальзывает азартная ухмылка — прозвучавший гонг, сигнал к тому, что он принимает вызов. Однако соблюдать правила игры не обещает. — Тебе понравится, — с этими словами он приподнимается на одном кулаке и подвигается ближе к Софи, не забывая поставить финальный аккорд в этой пьесе и вновь закинуть ноги на стол. — Просто поверь. Варварское обращение с излюбленным предметом интерьера Беккер втыкает иголки в ее до предела надувшееся терпение. Она протяжно выдыхает через нос, мысленно считает до трех и снова тянет мебель на себя, отвлекая Кайзера разговором: — Неужели? Какой жанр? Михаэль не отстает, опасно сокращая расстояние между ними. — Комедия. — Дай угадаю, — Беккер как никогда радуется выбившейся из прически пряди волос, которая прикрывает ее подергивающееся нижнее веко. — Ты из тех любителей низкопробного американского юмора, высмеивающего наготу и половые органы? — Что, так заметно? — отшучивается Кайзер, буквально обронив ступни на толстое стекло из твердых соображений показать Беккер, что ей пора отступить. От него до Софи остается рукой подать. Еще одно движение, и Кайзер окажется чересчур близко. Непривычно близко. Неприлично близко. Беккер решает предпринять последнюю, наиболее красноречивую попытку наставить Михаэля на путь истинный. Она до жгучей боли в пальцах впивается в край стола и, заговорив Кайзеру зубы бредом о разборчивости в шутках, резко дергает его на себя. Резиновые ножки с отвратительным, разрывающим барабанные перепонки скрипом прокатываются по полу. Не успевает зажмурившаяся Беккер оправиться и насладиться короткой тишиной, как по комнате эхом проносится гулкий свист Михаэля. Настолько громкий, что незрячий мог бы вполне принять его за щебет тысячи птиц, надрывающих глотки. Софи наивно воспринимает его как сигнал к победе, и Кайзер не противится. Дает ей насладиться мнимым триумфом, чтобы потом в одночасье спустить ее с небес на землю. Мягкие диванные подушки под Софи натужно прогибаются. Тепло чужого тела согревает плечо, просачиваясь через длинный рукав домашней кофты. И первое, что она видит, когда распахивает веки, — это стол, ступни и самодовольное выражение лица Михаэля, сидящего в жалких сантиметрах от взволнованной Беккер. — Да убери ты свои отростки с моего стола! — вопит она не своим голосом, вскакивая с насиженного места. — Сколько можно?! — Извини, я не знал, что тебя это напрягает, — обнажив зубы в шутливой улыбке, Кайзер театрально разводит руки по сторонам. — Неужели… — цедит Софи. — В самом деле, Михаэль, тебе что, места мало?! — Не мало. Просто мне так удобнее. Сглотнув вязкую слюну, ставшую от злобы запредельно тягучей, Софи собирается с духом и выдавливает из себя отрывисто-приказное: — Убери их. — И не подумаю, — Михаэль прикладывается к бутылке, не разрывая со взвинченной Беккер зрительный контакт. — Почему? Почему тебе доставляет удовольствие досаждать людям?! В особенности — мне? В особенности — сейчас! — Мне?! Досаждать тебе?! Кайзер наигранно оскорбляется и разворачивает корпус, упираясь сжатым кулаком в диванную подушку. Его мышцы, не прикрытые рукавом белой футболки, напрягаются, и теперь Софи замечает то, что не давало ей покоя. Михаэль и Стефан — одного роста и, вроде как, одной комплекции. Тем не менее, Кайзер на фоне ее благоверного выглядит более внушительно. Для парня, который каждый божий день возвращается домой подшофе в компании очередной пассии он слишком хорошо сложен. Не мог же он обрести такой рельеф из-за регулярного секса? Чем вообще живет этот человек? — Беккер, я напоминаю, — берет слово Михаэль, вырывая нахмурившуюся Софи из раздумий. — Если бы ты не явилась ко мне без приглашения, то в этот самый момент, в квартире напротив, на столе были бы разложены далеко не мои ноги. Поэтому смирись и помалкивай. Незваный укол совести застает Софи врасплох. Хоть она и сполна осознает, что Кайзер манипулирует и нагло пользуется своим положением, снимать вины с себя она не собирается. Не случись ее импульсивности сорваться с поводка — и ее, и его вечер прошли бы иначе. Но время вспять не повернешь, а содеянного не исправишь. Единственное, что остается — минимизировать последствия. Чуть откашлявшись, Софи подносит к губам бокал красного вина и осушает его на половину. — Так… — невозмутимо начинает она, усаживаясь на край дивана — подальше от Кайзера. — …что мы будем смотреть? — Молодец, что напомнила! — подмигивает Михаэль и рыскает в поисках пульта. — Я как раз нашел подходящее кино. Вернее, вспомнил его название. Пока Кайзер вбивает в поисковую строку название фильма, бокал Софи стремительно пустеет. На экране появляется красочный постер, на котором три девушки, взявшись за руки, стоят на фоне спокойного океана. Яркие улыбки подруг, легкие волны и солнце, медленно уходящее в закат, отчего-от отзываются теплом в груди Софи. Предчувствие подсказывает ей, что фильм должен быть хорошим. — А о чем он? Она непредусмотрительно делает глоток вина, которое едва не идет у нее через нос, когда Михаэль беззаботно отвечает: — Про парня, который завел себе сразу трех любовниц и использовал их для разных целей. Причем так, что они очень, очень долгое время друг о друге не знали! Мой кумир. Изрядно поперхнувшись, Беккер вытирает рот тыльной стороной ладони и с вызовом смотрит на Михаэля, увлеченного поисками кнопки «play» на их с Хомфанном мудреном пульте. — Серьезно? — холодно отрезает она. — Ты это, мать твою, серьезно?! — Что не так? — Действительно что! — передразнивает Беккер, скрипя зубами, и со звоном опускает свой пустой бокал на журнальный столик. — Я… я не понимаю, Михаэль. Зная, что сейчас со мной происходит… Зная, что я сейчас переживаю, у тебя еще хватает совести спросить? Спросить и поставить мне такой фильм?! — А что с тобой происходит? — спокойно уточняет Кайзер, даже не взглянув на истерично подрагивающую Софи. — Не делай вид, что не знаешь. — Откуда мне знать? Ты не рассказывала. Только намекнула, что когда-то там я был прав насчет твоего жениха, — взболтав бутылку, Михаэль допивает остатки своего вайсбира и ставит ее рядом с бокалом Беккер. Подперев щеку кулаком, он вновь мягко улыбается, сверкая нездоровым интересом лазурных глаз. — Хотя я готов выслушать. Но есть три правила: не рыдать, не обобщать, не сравнивать. — О-о-о, не сомневаюсь! Ради этого ты сюда и пришел! Убедиться, что попал в точку, и проницательность тебя не подвела! — покончив с выплеском саркастичных заявлений, Софи поднимается на ноги и, прихватив свой бокал, идет за добавкой, бросая напоследок уверенное: — Такого удовольствия я тебе не доставлю, можешь не сомневаться! *** — Нет, ну разве он не скотина?! — едва облачив спутанные мысли в слова, произносит Софи. Вернее сказать, алкоголь произносит это за Софи. Иначе ей бы и в голову не пришло сетовать на свою жизнь и обнажать глубоко душевные слабости перед Михаэлем Кайзером. — Скажи, что скотина! Часы перевалили далеко за полночь, когда Беккер, сама того не ведая, выпалила все. Подчистую. Перейдя на вайсбир, за новой порцией которого Михаэлю пришлось сходить в свою квартиру, Софи во всех красках и подробностях рассказала, как прошедшая накануне пятница открыла ей глаза на дивный мир мужской неверности. Кайзер оказался на удивление терпеливым слушателем. Он ни разу не перебил захмелевшую Беккер, не подколол и не унизил. Только молча потягивал свой напиток и временами задавал уточняющие вопросы, если вдруг Софи запиналась, теряя нить повествования из-за обилия алкоголя в крови. И сейчас, завершив свой откровенный монолог, она готова услышать его мнение. — Как я и думал, — Кайзер зачесывает вверх густую челку, неустанно опускающуюся на глаза. — Полный кретин. Ощутив понимание, Беккер преисполняется духом и смелеет. Торжественно приподняв перелитый в красивый бокал вайсбир, она жестом предлагает Кайзеру чокнуться. — А я что говорила! — Надо же так по-тупому спалиться, — ко всеобщему удивлению, добавляет Михаэль. — Я был лучшего мнения о его изобретательности. — Извини?! — опешив, Софи отклоняется назад и скрещивает руки на груди. — Я правильно понимаю, из всего, чем я с тобой поделилась, тебя заинтересовало только это? — Беккер, имей совесть! Я полтора часа слушал трогательную историю о твоем разбитом сердце! Не скрою, в какой-то момент у меня отключился мозг, но суть я уловил. — И… что ты скажешь? — Тебе это не понравится. — Это не тебе решать, так что говори, — упорствует Софи, но язык тела, в миг ставшего таким напряженным, выдает ее болевые точки. — Беккер, я не твоя подружка. Я не буду лепетать утешительное «ты все не так поняла» и гладить тебя по головке. Потому что поняла ты все правильно. Я лишь могу объяснить, из-за чего это произошло. Встретившись с прямым взглядом Кайзера, Софи ощущает, как трепыхаются в ее груди сомнения. Горькая правда несомненно лучше, чем сладкая ложь. Но правду нужно преподносить так, чтобы она исцеляла, освобождала, а не добивала. Возможно, Михаэль в своей исключительной манере пытается сказать, что Беккер к ней попросту не готова. Еще не время. Нужно дать мыслям осесть, а ранам — затянуться. Но принимать его заботу или нет — этот выбор остается за Софи. — Я готова, — непривычно мягко для себя говорит она и крепко сжимает бокал вайсбира обеими руками. — Готова тебя выслушать. Помолчав немного, Михаэль отводит глаза и выдыхает, выставив перед лицом Беккер несколько пальцев. — Три ошибки. Снял номер на свое имя — раз. Поселился в людном месте — два. Прикрылся работой — три. Первое и последнее чересчур легко проверить. Достаточно позвонить его боссу или коллегам, чтобы понять, что он лжет. — Во время ужина папа предлагал заявиться к нему на работу… — О твоем отце чуть позже, — перебивает Кайзер и продолжает, щедро промочив горло: — Он остановился в пафосном отеле, да еще и снял номер люкс. Это волей-неволей привлекает лишнее внимание. Понимаешь, к чему я веду? Софи, не способная или вовсе не желающая сегодня думать, отрицательно мотает головой. — Либо он словил маниакальную фазу и заведомо хотел быть пойманным. Типа как, знаешь, серийные преступники, они все через это проходят. Либо… — Либо…? — с опаской уточняет Беккер и сглатывает в ожидании ответа. — Либо он держит тебя за доверчивую дуру, которой и в голову не придет допустить, что он тебе изменяет. Вот парень и не заморочился особо. У пьяной Софи от хлестких заявлений Михаэля сердце валится куда-то в пятки. Они очевидны, они правдивы, и потому с ними так сложно смириться. Столько звоночков было у нее прямо перед носом — ночные телефонные звонки, которые всегда происходили за закрытой дверью; командировки, занимающие добрую половину месяца; могильный холод их постели, где еще полгода назад горела страсть, а теперь… А теперь Беккер не понимает, куда все это время смотрели ее глаза? Если бы не случайное, опрометчивое наставление отца, сколько лет она бы еще провела в слепоте? — Твой отец, он… — словно прочитав ее мысли, говорит Кайзер. Раздвинув ноги, он упирается локтями в колени, держа в руках практически пустую бутылку вайсбира. — Не берусь утверждать, но, мне кажется, он понял, что что-то не так. Просто не знал, как тебе сказать. Да и стоит ли… Положился на случай и вот, что из этого вышло. Родительское чутье — вещь необъяснимая. — Да, верно… — перебирая пальцами край своей домашней кофты, Софи все больше теряет контроль над своим покрывшемся глубокими трещинами панцирем. Опустив пушистые ресницы, она едва различимо вымаливает совет у человека, от присутствия которого ее нещадно трясло еще пару часов назад. — Что мне делать? — Это только тебе решать, — залпом осушив остатки своего напитка, Кайзер поднимается на ноги и направляется к выходу. — Вы все только об этом и говорите, и я знаю, что это правильно! Но… — она едва не срывается на отчаянный крик, но вовремя осекается и стихает. — Но я не знаю, как мне поступить. Послезавтра он вернется, он будет здесь, а я не знаю... — У тебя не так много вариантов: бросить его или остаться с ним. И в том, и в другом случае прежней твоя жизнь уже не будет, — проходя мимо повесившей нос Софи, Михаэль едва ощутимо хлопает ее по плечу. — Мне завтра рано вставать, так что я пойду. Сильно не реви. Беккер провожает его спину затуманенным, полным тоски взглядом и бросает, когда дверь за ним закрывается: — Не буду.