От теории к практике

      Утренние лучи солнца ненавязчиво пробивались через широкое окно кухни, мягко, почти с художественной осознанностью, освещая статную женскую фигуру, сидящую за лакированным столом с маленькой чашечкой кофе в одной руке и тонкой сигаретой с мундштуком в другой. Лёгкий дым ментоловых „More“ переплетался со шлейфом баночного „Nescafe“ и запахом сваренной наспех молочной овсянки. Из компактного радиоприёмника где-то в уголке „Европа плюс“ приглушенно вещала уже приевшуюся „Voyage Voyage“. Гигантские несуразные часы на стене с золотым циферблатом и непонятными резными вставками мерно отстукивали ежесекундный ритм в такт мелодии.       В очередной раз глубоко затянувшись и пустив тонкий столбик дыма прямо в потолок, она одним резким движением головы поправила свои тонкие „бухгалтерские“ очки и неаккуратно упавшую на лицо копну мелированных волос. Её тёмно-зелёные глаза, полные холодной строгости и вместе с тем материнской нежности, устремились куда-то в сторону коридора. Бархатный, с пикантной хрипотцой, голос, наконец, прервал полунемой утренний эмбиент:       - Дима, погоди, не убегай… Поделись хоть, как там твоя сессия идёт? Ты же совершенно ничего мне не рассказываешь - всё секретничаешь, как партизан… Тебя хоть не отчислили за прогулы? - и тут она слегка улыбнулась, сама не понимая, спросила ли она это в шутку или всерьёз.       - Ну что ты такое говоришь, мам?! Да всё отлично, вчера вот экзамен по основам макроэкономики сдал, между прочим, на твердую пятёрку, а препод даже дополнительных вопросов не стал задавать, - в дверном проёме кухни появился щуплый парень с хамовато-усмешливым прищуром, в цветастой олимпийке с надписью „Nike“ во всю грудь и с кепкой „Chicago Bulls“ набекрень.       - Списывал небось? Ты же в школе совсем не отличался такой тягой к знаниям…       - Начнём с того, что в школе кроме истории КПСС и синусов голову ничем полезным не забивали. А в университете фундаментальные знания дают, как нормальным человеком стать. Сейчас как отучусь и сразу дело своё сколочу - буду больше отца зарабатывать, заживём вообще, как короли. Всё будет „гуд“, мам!       - Ох, Димка, если ты хочешь равняться на отца, то равняйся, пожалуйста, не во всём - совсем необязательно потом под старую задницу сходиться с малолетними вертихвостками…       - Хорошо, мамуль, постараюсь, - тут он почти рассмеялся и, подойдя к матери, крепко обнял её и чмокнул в макушку.       - Ты сейчас куда, сынок? - по-прежнему не выпуская из руки мундштук с истлевшей сигаретой, она обратилась к нему безо всякого реального интереса, будто бы только из простого родительского приличия.       - На зачёт по математической статистике, конечно же. Как без математической статистики будущему экономисту обойтись-то… Ладно, не теряй меня, я уже побежал!       - Давай… Много пива после зачёта не пей! Все мы такими были…       Она проводила взглядом убежавшего сына, большими быстрыми глотками допила остатки горького кофе, кинула мундштук с бычком в пепельницу и принялась доедать уже успевшую изрядно остыть молочную овсянку. После неплотного, но очень растянутого завтрака нужно было спешить на работу в офис новомодного банка „Бетруг Инвест“, который до недавнего времени примерял амплуа элитного модельного агенства „Вояж“ (до чего липучее слово!), информационно-телекоммуникационной компании „Бит“, турфирмы „Ковчег“ и даже успел побывать энергетически заряженным пристанищем для эзотериков и магических врачевателей.       При всех внешних атрибутах благополучия и успешной жизни зажиточного пост-советского гражданина, Надежда Владимировна Пошпарина, бывший доцент кафедры вычислительной физики и прикладной математики престижного технического университета, а ныне - главный бухгалтер коммерческого банка, никак не могла избавиться от ощущения внутренней пустоты и апатии к новой, совсем непривычной жизни. Её окутывала беспричинная душевная тошнота, притуплявшая любые эмоции внутри. Сам Димон, несмотря на юные годы, с тоской осознавал, как резко поменялась мама за какие-то два-три года: глаза лишились задорного огонька, исчез куда-то нескончаемый запал энергии, вместо него она обросла необычайным безразличием ко всему вокруг. Особенно сильно это стало заметным после развода, который будто бы окончательно перечеркнул в её памяти и в ней самой все светлые и беззаботные годы семейной идиллии. Всё чаще и чаще она засиживалась на кухне с сигаретой, наедине с собой и своими мыслями, а взгляд, почти стеклянный, был направлен сквозь стены, прямиком в бесконечную пустоту - в такие моменты явно не было смысла её нервировать своим присутствием и глупыми вопросами про „меню“ на обед.       Нельзя было сказать, что в одночасье исчезла земля из под ног и ветер перестроечных перемен обернулся злым ураганом. Вовсе нет - реформы Гайдара и демократизация общества пошли благосостоянию Пошпариных только на пользу: глава семьи, Алексей Сергеевич, благодаря старым партийным связям смог приватизировать крупный сталелитейный завод, Надежда же сама решила уйти из института, не дожидаясь того, что академическая деятельность когда-нибудь станет коммерчески успешной, сына удалось пристроить на экономический факультет, хоть по результатам вступительных он мог запросто пролететь. В этом новом дивном мире рыночной экономики мало кому настолько повезло - многие скатились на самое дно, познав всевозможные градации нищеты и унижения. А Пошпарины не только остались на плаву после 1991 года, но и сходу научились извлекать из любых обстоятельств максимальную выгоду. Только вот если отец Димона получал абсолютное удовольствие от того, чем занимается, и от того, какие деньги можно выкачивать ежедневно с завода, то мать безо всякого энтузиазма сменила профессию преподавателя на куда более приземленную бухгалтерскую - для неё это было всё равно что писать новостные заголовки для макулатурного таблоида, будучи в душе свободным поэтом. Но и в душной аудитории с десятком студентов оставаться было нельзя. А к неприятию нового уклада жизни добавились ещё и семейные разногласия - Алексей Сергеевич сошёлся с молоденькой девицей, практически ровесницей сына, и переехал с ней на кооперативную квартирку, что окончательно подорвало Надежду Владимировну, которая больше всего в тот момент нуждалась в его поддержке, но никак не в неожиданном предательстве.       Димон относился ко всему, что происходило с его семьей в этом бешеном водовороте событий, достаточно стоически: принимал как должное и уход отца из семьи, будто бы проявляя к его мимолетной страсти мужскую солидарность безо всякого показного осуждения, и изменившуюся под давлением непростого времени мать, которую будто накрыли туманной пеленой, и учебу в вузе, которая, на самом-то деле, вовсе не была ему интересной и даже не казалась полезной в будущем - разве большие суммы когда-нибудь сколачивали отличники учёбы, которые вычитали про всё это из учебника про экономические теории? Явно ведь отец завладел заводом не только потому, что когда-то на втором курсе освоил сопромат. Да и мать безо всяких интегралов смогла бы пристроиться в топовую фирму - без них она бы вообще ещё и радовалась своей новой должности, а не сидела бы каждое утро над холодной овсянкой, оттягивая начало рабочего дня.       На занятия он действительно ходил и ходил безотлагательно, но без малейшего намёка на энтузиазм - движущей силой было только чувство долга и вынужденной необходимости. Сама мать часто ему говорила, что если ей уже не суждено войти в ритм нового времени и привыкнуть к бухучёту заместо диссертаций, то у него жизнь только начинается, а потому шансов стать богатым без сожалений и несбывшихся мечт о чем-то глупом, но очень духовном, значительно больше - главное начать свою карьеру с „корочки“ престижного университета. Сам же Димон быстро смекнул, что на одной только „корочке“ и теории по макроэкономике дальше тесного офиса не пропихнешься - только своё дело поможет выбиться в „люди“, и чем раньше начнёшь вертеться сам, тем крупнее тебе подфартит.       Тут-то и оказался кстати внезапно объявившийся друг детства Костян.