Жизнь с экрана

      Бумер, окончательно увязнув в болотистой мерзлой жиже, провалился колесами в склизкую грязь и остановился. Мотор продолжал мерно рычать низким басом, готовый в любой момент вытащить машину из этой каши — стоило только слегка надавить на педаль газа, и Бумер устремился бы дальше вглубь леса. Топлива в бензобаке еще было предостаточно, чтобы выбраться отсюда и дотянуть до очередного городишки, где можно было бы спокойно отсидеться пару дней. Но Димон не хотел больше ни секунды сидеть в этом автомобиле. Руль огнём обжигал руки, в сидении стало необъяснимо некомфортно, и даже слегка холодный воздух из печки ощущался как дуновение чего-то живого и зловещего. Какая-то неведомая сила выгоняла его из машины, и терпеть это едва уловимое, оттого и жуткое ощущение было уже невозможно.       Не глуша двигатель, Ошпаренный выскочил из Бумера, хлопнул тяжёлой дверью и побежал прочь по ледяным лужам и мерзко-мягкой слякотной земле. Лишь раз он обернулся, в последний раз окинув испуганным взглядом то, что в конечном счёте стало катафалком, привезшим пацанов к месту их погибели. Два ярко-жёлтых глаза ближнего света, прощаясь, смотрели ему вслед. Его бензиновому сердцу суждено остановиться здесь, в непролазной русской чаще, о которой не знают навигаторы и дорожные атласы, и куда можно попасть только в суетливой спешке и панике, спасаясь от милицейского преследования после неудачного ограбления компьютерного магазина с провинциально-помпезным названием "Аэлита". Наткнётся ли здесь кто-нибудь на этот многострадальный автомобиль, который вдоволь натерпелся разного дерьма всего-то за одну осень в России, осень 1999 года, ставшую роковой ещё для многих человеческих судеб по всей стране? Зарядит ли кто-нибудь севший в ноль аккумулятор, наполнит ли до краев осушенный бензобак, накачает ли уже успевшие слиться воедино с землей колёса? Но скорее обанкротится тот обнесённый салон, нежели вновь оживёт похороненная в лесу машина. Несмотря на такую обреченность и, наверное, даже полное осознание скорой гибели, Бумер, со свойственной немцам стойкостью, продолжит самоотверженно работать до последней своей капли топлива, освещая желтым заревом погруженные в ночной мрак лесные тропы, пускай это уже и никому не нужно.       Димон бежал и оглядывался по сторонам в поисках выхода на хоть какие-то отголоски цивилизации. Под ногами хлюпала то мерзкая грязь, то "проплешины" ноябрьского снега, сухие ветки, растопыренные, словно ведьминские крюки, торчали везде, норовя расцарапать руки, и холод, поначалу казавшийся терпимым и незначительным, начинал понемногу сковывать свободу тела — бегство давалось с каждой минутой все труднее и труднее. Ошпаренный спасался не от ментов, и даже не от Бумера, который действительно не на шутку его пугал в последние мгновения за рулем — он бежал от самого себя, от той "красивой" жизни, горький конец которой уже познали его друзья, от розово-иллюзорного мира, который вмиг лишился своего напускного мнимого лоска, показав свою безобразную сторону, от "крутого" дурачка, который верил в свою непоколебимую "крутость", пока по-настоящему не обосрался при виде вооруженного ОМОНа, который вот-вот расстреляет пацанов, которые до последнего вздоха на него надеялись. Куда же от всего этого убежать?

***

      "Перестройка"... Для каждого советского человека, заставшего закат великой социалистической Империи, это слово будет нести свой, особенный смысл. Удивительно, но Горбачёву понадобилось чуть меньше пяти лет, чтобы действительно вдохнуть в жизнь общества долгожданный "дух перемен". И если двадцатилетний брежневский "застой", несмотря на всю свою нерасторопность, пролетел, словно миг, то после 1987 года время стало ощущаться совсем иначе...       Кому-то запомнился по-детскому наивный "сухой закон" с нравоучительными плакатами и бабкой-соседкой, варящей круглыми сутками самогон на продажу. Заводские работяги и инженеры столкнулись с очередным монстром "эффективного менеджмента" — Госприёмкой. Воины-интернационалисты довоевывали остаток десятилетия в Афганистане. Товарищи-социалисты из Восточной Германии всё же отважились на сближение со своими западными соотечественниками. Для энергичных и предприимчивых (прежде всего предприимчивых!) впервые широко открылись двери в бескрайний мир капитализма — и вот уже новая элита, коммерсанты, смогли потягаться с партийной верхушкой за престиж и лучший югославский гарнитур. Страну заполонили кооперативы: кооперативными стали магазины, рестораны, бары, кофейни и даже квартиры. Валюта сбросила свой демонический образ и стала вполне обыденным явлением: доллары, марки и йены теперь водились далеко не только у "интердевочек" и "интуристов". Прогрессивная молодежь и повзрослевшие диссиденты получили, наконец, долгожданную "гласность".       Пожалуй, именно "гласность" и стала главным лейтмотивом "Перестройки".

Петька спрашивает Чапаева: — Василий Иванович, что такое «гласность»? — Это значит, Петька, что ты можешь говорить что угодно и про меня, и про комиссара, и ни-че-го, Петька, тебе за это не будет… — В самом деле ничего?! — Ничего, Петька. Ни новой шашки, ни бурки, ни сапог!

      Это всё, конечно, шутки. До политики и политиков никому и дела не было. А насущные проблемы в стране были видны и без освещения в газетах и по телевизору. Всё-таки гласность была вовсе не про это... Гласность была бульдозером, снесшим железный занавес. Сколько западной культуры обрушилось на неискушенный народ за раз! В колонках и наушниках зазвучал тяжелый рок, новомодный хип-хоп и, конечно же, попса: "Модерн токинг", "Депеш мод", певицы Сандра и Кэтч... Уже успевшие стать чужими писатели-эмигранты вышли из самиздатного подполья в официальную печать, а вместе с ними Оруэлл, Хаксли, новоиспеченный Стивен Кинг и, как не странно, "приверженец реактивной буржуазной философии" Зигмунд Фрейд. Ну и как тут не вспомнить западную киноиндустрию?       Видеосалоны стали расти, как грибы после дождя. Подвалы спортивных залов показывали, конечно же, мастерство кунг-фу в исполнении Брюса Ли и неизведанные ещё в спортивном подполье приёмы каратэ от самого Ван Дамма. Юных зрителей завлекали погоней смешного кота и проворного мышонка в "Том и Джерри" и, естественно, яркими сказками кинокомпании "Диснэй". Детишки постарше норовили хоть одним глазком глянуть на репертуар "ночных показов", впрочем, поход на загадочный кинофильм "Эммануэль" был непомерным удовольствием и для взрослых мужчин среднего достатка — подобный сеанс мог стоить несколько рублей! Старшеклассницы и чувственные студентки не пропускали ни одного индийского фильма — чистые и искренние истории про любовь не омрачались даже донельзя смешными перестрелками и карикатурными драками. А уж зарубежные "блокбастеры", как их называли на самодельных рекламных плакатах, смотрел, пожалуй, каждый второй: "Терминатор", "Чужой", "Рембо" — даже самые убежденные ханжи знали эти фильмы.       Ещё одним популярным среди советского народа жанром кинофильмов стала криминальная драма: "Однажды в Америке", "Лицо со шрамом", "Крестный отец"... Полные благородства итальянские мафиозо, жившие, как и любые люди чести, по тайному кодексу, который у них назывался "Омертой", всегда были одеты в строгие утонченные костюмы, везде носили с собой автомат Томпсона, в зубах неизменно была зажата кубинская сигара, пили они вовсе не водку — исключительно шотландский виски или американский бурбон, и женщины при них — каждая, как вылитая Мерлин Монро. Такой герой представлялся с маленького выпуклого экрана хозяином жизни, второй властью после государства, безусловным авторитетом, от одного имени которого содрогаются все обыватели вокруг. Именно этот образ запал юному Димону Пошпаренному в душу.       В голове у него крутилась одна только мысль: "Когда ещё выпадет стать настоящим "человеком чести", если не сейчас, на обломках кровавой советской империи? Стать новой элитой, второй властью, приобрести небывалое уважение окружающих и обжиться "грином" — стать "новым русским", которых скоро станет по каждому уголку, как грязи, если он не успеет поймать момент и опередить всех и сразу? Неужели между крутым гангстером и посредственным инженером на заводе можно еще что-то выбирать?!"       Вскоре Димон начал решительно стремиться к красивой жизни с видеоэкрана. На дворе стоял 1993 год