Часть 1

Аня сидит вместе с пацанами в прокуренном помещении импровизированного спортивного зала, между её длинными узловатыми пальцами — недокуренная сигарета, совсем неженственные кисти с разбитыми костяшками и обычное пофигистичногрустносерьёзное выражение лица. Она уже в доску своя, все это волей неволей признали. Ещё и кличкой не обделили. Новички, что плевались в сторону высокой худощавой фигуры колкими словами, тут же получали неожиданно жёсткие пиздюли от неё же и отставали. Потому что у Ани удары были пусть и не столь сильные, но точные, что пиздец. Она била по самым слабым местам, по кадыку, по носу, целилась в пах, билась так, что казалась на счёту была её жизнь. Хотя бы за это можно было её уважать. Турбо украдкой из-под опущенных ресниц смотрит на Аню. Та время от времени прикладывает сигарету к своим невозможно пухлым губам, слабо улыбается, шепчется с Маратом и совсем по-мальчишески бодается с ним локтями, коленями. Это вообще не похоже на заигрывание, каждый пацан так дурачится, но у Валеры кипит внутри. Он убеждает себя, что это потому что ему тошно смотреть на это баловство. Не группировка, а детский сад штаны на лямках. Но сам же упорно игнорирует другую мелочь, что так же перетирается коленками и громко смеётся, передавая друг другу одну бутылку соды на двоих. Но эти даже не скорлупа, так шелуха из-под семечек, потому и спроса с них поменьше, что с этой мелочи взять-то, а вот Марат с Аней уже люди взрослые. «Ага, всего-то на несколько месяцев» Турбо кривит губы, выкуривает махом сигарету и тянется за другой. Нога отплясывает только понятный ему мотивчик, пытаясь успокоить своего хозяина. — Кстать, Пальто, мы же вчера синтезатор спиздили, может сыграешь шо. — Марат довольно тянет лыбу, наваливается боком к худой Ане, в её неизменно большом пальто: в их помещении достаточно прохладно, а из-за дырявых труб ещё и влажно. Его рука нагло умещается на узких плечах. Турбо сдерживает рычание, что клокочет в горле. Марат ведь всегда такой тактильный, липучий, как сраная американская жвачка. — Зря что-ли от этой тётки я пизды получал. Аня в ответ тихо смеется, встаёт, не обращая внимание на щенячий, полный восторга взгляд Марата, — Турбо хочется сплюнуть, но увы, сидят они кучкуясь, куда ни плюнь, в своего попадёшь, — и подходит к одиноко стоящему столику в углу, где прикрытый выцветшей клеенкой стоит старый видавший многое синтезатор. Она стягивает тяжёлое пальто и шапку, швыряет куда-то в сторону, оставшись в обычной спортивной толстовке явно с чужого плеча и растянутых трениках. Коротко стриженые светлые волосы топорщатся на затылке, Аня не выглядит эталоном женской красоты, высоченная, худющая, почти безгрудая, но Валера не отрывает взгляда от нее. Пользуясь случаем изучает пушистую, всклоченную шевелюру, открытую шею, тоненькую такую, почти лебединую и не может сдержать свой ускорившийся пульс. Пиздец. Ебать. Блядь. Он невольно вспоминает все матерные слова, сигарета горчит язык, а Аня ловко перебирает немного расстроившийся инструмент. Копошится, что-то настраивает, Турбо кажется, что и в душе у него она так же покопалась, но если у синтезатора блондинка что-то исправляет, то у него конкретно так расстраивает. — И что же вам сыграть? — девушка воодушевлённо поворачивается к сидящей шпане, оглядывает каждого своими стеклянными большими глазами. На секунду они встречаются взглядами. У Турбо салют в груди, ком в горле и мокрые от внезапного волнения ладони. А у Ани огромное ничего, написанное на её бледном лице, она никак не реагирует, не выделяет ни взглядом, ни мимикой, сразу же переходя к другому. — А давай ту, которую ты вчера играла, ну, нашу. — голос Марата сочится довольством, когда он произносит последнее слово. На-шу. Это слово грохочет в голове у Турбо, отпечатывается в сознании. Неприятно. Блядь. Он невольно видит в любых словах между ними намёки, флирт, заигрывание, устроили тут бордель, не по понятиям как-то, именно это его злит, выбешивает, да так, что хочется набить Маратину довольную морду. Потому что у Марата ведь уже есть своя тёлка, потому что стоит Ане спутаться с кем-то из группировки, как она тут же станет обычной девкой, уж Турбо об этом позаботится, потому что чаще всего редкие Анины улыбки из-за него и ему, последнее «потому что» кажется совсем уж неуместным, серьёзно, улыбка? Турбо трясет своей кудрявой башкой, убеждает себя, что волнует его лишь ситуация внутри банды. Распоясались все, скорлупа вообще уже чуть ли не на голову встаёт от безнаказанности и всё это из-за братьев Адидас, кумовство, чтоб его. Поэтому Турбо ищет повод, только дай шанс, выжидает, когда Марат отступится. И плевать, что потом Адидас с него три шкуры спустит за своего брательника, Валера без боя не сдастся, подобные заступки надо искоренять. Каша в голове начинает путать мысли, хочется вскочить на ноги, уйти подальше от удушающего воздуха каморки, от своих нежеланных чувств, что змеей обвиваются на шее, остудить голову без присутствия кого-то, ей-богу, имеет же он право на одиночество в конце-то концов. Но Турбо не успевает, Аня касается клавиш инструмента и он пропадает, полупустое помещение утопает в нежной, очень грустной мелодии. Все затихают, даже мелочь перестает шушукаться и невольно смотрит на Аню. Это не набивший оскомину шансон, что-то другое. Что-то из её первой жизни, когда она ещё была подающей надежды пианисткой. Турбо с лёгкой горечью замечает, что некоторые клавиши не работают, но даже так музыка звучит очень красиво, по-своему символично, так же неидеально, как и их жизнь. Ему никогда не нравилась классика. Слишком заунывно, скучно, но тут почему-то торкает. — Халя-баля, принимайте, пацаны! — орёт кто-то снаружи, пиная двери ногой. Атмосфера некоего волшебства рушится с последней затихающей нотой синтезатора. Дверь с грохотом отворяется и в помещении становится теснее. Почти все радостно вскакивают на ноги, приветствуя новоприбывших, те весело передают в руки явно украденные закрутки, даже консерву одну надыбали, смахивают снег с плеч, а после начинают здороваться. Среди разношёрстной компании, Турбо видит нескольких девчонок, вот блондинка Светка, что уже месяц мутит с Самбо, ещё одна чья-та безликая тёлка, а вот и его Маринка, жгучая брюнетка с ярко красными губами. Она одета как всегда по последней моде, кожаная юбка, тёплые колготки, коротенькая шубка нараспашку и обтягивающая кофточка, что выгодно подчёркивала её достоинства. Девушка радостно улыбается и быстро протискивается сквозь толпу к нему, касается тонкими ухоженными пальчиками широких плеч. Среди тёлок Маратиной бабы нет. Это почему-то злит. — Турбо! Как же я соскучилась, не представляешь, — Марина пытается клюнуть в губы, но видя, что Турбо убирать сигарету и не думает, мазает по чужой щеке. — Представляешь, ваших по пути встретили, они как джентльмены нас и провели. Она щебечет ещё о чём-то, обвивает холодными с улицы пальцами его свободную кисть и наконец замолкает. Изучает взглядом помещение, смотрит на здоровающихся парней и останавливается на стоящей поодаль Ане, что уже успела укутаться в пальто. Парни здороваются и с ней, крепко пожимают узкую ладонь, о чём-то переговариваются и то и дело взрываются хохотом. — Слы-ышь, Турбо, а почему это с Пальто за руку здороваются, а со мной нет? Даже ты руку мне не подаёшь, — девушка капризно тянет свой голосок, прижимаясь к его боку, говорит, слава её мозгам, тихо, так, чтобы услышал только шатен. А после обиженно припечатывает. — Она ведь тоже тёлка. — Никакая не тёлка, — Турбо затягивается, сглатывает желчь и переводит взгляд на Маринку, такую красивую, женственную, внутри даже не ёкает. — Пальто это Пальто, своя в доску. А ты просто моя и всё. Ну не пойдёшь же ты с нами фанеры чушпанов разбивать? Турбо мягко приобнимает её, прижимает к крепкому телу, не обращая внимание на обиженное личико. Краем глаза смотрит, как парни уже начинают углубляться внутрь к сидящим на диване, марафон рукопожатия приближается и к нему. — Ну ладно, мелюзга, ща взрослые тут будут тусить, валите домой, — других старших нет. Зима с Адидасом, кинув на него присмотр за мелочью, смотались на встречу с хадишеевскими, а посему по праву старшинства Турбо эту мелочь с чистой совестью и выгоняет. Задолбали перед его глазами мельтешить, чесслово. Он им мамка что-ли, чтобы за каждым следить и сопли подтирать. Скорлупа недовольно ворчит, но противиться не решается, взгляд Турбо, что сидит на скрипучем диване жутко ухмыляясь, гасит их желание что-то спиздануть в зачатке и наоборот прибавляет скорости. В этой атмосфере напряжение наконец отпускает свои тиски. Рядом грудастая Маринка, вокруг свои парни, что по очереди рассказывают, кто услышанную шутку, кто увиденную странность, передавая друг другу початую банку закрутки. Ни Марата, ни Ани, ни странных неуместных чувств. Ляпота. К вечеру остаются парочка старших, несколько тёлочек и стопки дешёвой водки. Кто-то начинает бренчать на гитаре, совершенно неумело, ещё и петь пытается, Турбо хмурится, затолкать бы этому горе-певцу чёртову гитару глубоко и надолго, чтобы более не смел использовать подобное орудие массового поражения. Но так влом, вместе с опьянением приходит и возбуждение, что медленно, лениво клубится внизу живота, сладко потягивая мышцы. — Марин, давай ко мне, у меня как раз никого нет. — Валера тычется носом в изгиб шеи, вдыхает сладкий парфюм. И отстраняется, сам не знает почему, просто запах кажется слишком уж приторным, отталкивающим даже. — Ты духи поменяла? Марина пьяно улыбается, облизывает губы, на ушах красиво блестят перламутровые серёжки. — Нет, те же, что ты мне подарил, любимые. — мурлычет она, — идём, хочу тебя. Тот вечер запоминается грустной, немного фальшивой мелодией старого синтезатора, легкой горечью водки и пошлыми стонами Маринки. Турбо убеждает себя наутро, что не представлял вместо чёрных лоснящихся локонов пушистые светлые волосёнки, что не видел отпечатавшиеся под веками стекло больших глаз, не хрипел короткое: «Аня», долбясь в податливое тело. Вот только просыпается он в мятой постели в одиночестве. Марина, которая всегда встречала с ним утро, какое совпадение, отсутствует. — Пиздец.