Часть 2

Аня с Маратом, после того, как Турбо всю мелочь выгнал, пригнали в квартиру Суворовых. По идее, они должны были заняться Маратиной домашкой, но вот уже который час занимались чем угодно, но не гранитом науки. Вначале Аня уже по традиции сыграла несколько своих любимых произведений, потом они в две руки пытались воссоздать одну из песен ласкового мая, а теперь сидели в комнате братьев. Аня качалась на стульчике, то и дело опасно кренясь, стул надсадно трещал, грозясь вот-вот развалиться, но никому не было дело до его стонов. Марат расположился на своей кровати, подогнув под себя ноги. На рядомстоящей тумбочке — две чашки со сладким, уже остывшим чаем и один фантик, Аня с Маратом шоколад разделили на двоих и ещё долго его посасывали, наслаждаясь редкой сладостью. — Казань. — Было. — Кемпийск. — Ты же это выдумал. — А я вот тебе верил, может ты тоже там навыдумывала! –… — Ладно-ладно, туше, тогда Колбаса. — Серьёзно? Ты голодный что-ли? — Анк! Невозможно с тобой играть, то этому не веришь, то я этот выдумал, я что-ли виноват, что челик, который название города придумывал, голодный был. — Марат наигранно возмущенно смотрит в серьёзное лицо подруги, а после пихает в плечо, достаточно сильно, чтобы она рухнула вместе с бедным стулом. Аня как-то деревянно падает на пол, даже сгруппироваться не пытается и болезненно охает. У Марата просыпается совесть, впервые, ну надо же. — Дура, блин, а руки нахрена тебе? Могла хотя бы ими удар смягчить. — Отстань, — Аня лежит на полу, даже не пытаясь подняться, вытягивает длинные конечности, отпихивая от себя стул и смотрит в потолок своими стеклянками. Задумчиво так, будто на нём кто-то накорябал смысл их жизни. Марат невольно тоже поднимает голову, ну мало ли что, но не находит ничего, кроме криво закрашенной побелкой потолок с небольшими трещинками. В комнате воцаряется молчание. Марат не любит тишину, ему нравится болтать о всякой чуши, горланить непристойные частушки, хоть чем-то её заполнить, но вот с Аней всё было по-другому. Атмосфера не давящая, наоборот, мягкая и легкая, будто его любимый плед. Уютно, хорошо, как дома чесслово, то есть он и так был дома, но сейчас будто прям по-настоящему дома, ну не суть короче. Марат тяжело вздыхает, немного коряво заканчивая свои мысли. И переводит свой взгляд на окно. Вместо тёмного романтичного неба натыкается на штору и закатывает глаза. Ох уж эта успевающая везде и всюду правильная Анька. Но даже так, всё равно лучше, чем одному или с Вовой. Век бы так сидеть, да к сожалению, домашка сама себя не сделает, потому он, особо не нежничая, пинает девушку в бок, ну как пинает, так малехонько касается, можно даже с натяжкой сказать, что гладит. — Эй, а домашка чё? Завтра же сдавать надо. Да и про колбасу я не лгал, серьёзно, есть такой город, я в атласе видел. — Да отстань ты со своей колбасой, — блондинка на секунду раздумывает, — домашку тоже нафиг. Ты не знаешь, может я по незнанию устав какой нарушила? Турбо меня сегодня чуть взглядом не испепелил. — Да он всегда на всех волком смотрит. Ты как будто только проснулась, спроси ещё, чего он сегодня кудри завил. — Это был второй мой вопрос. — у Ани даже во время шуток лицо какое-то серьёзное, малоэмоциональное. Она не отличалась богатой мимикой, иногда Марату даже казалось, что и в эмоциональном плане Аня недалеко ушла от той же табуретки. Перед глазами оживают недавние воспоминания, когда у подруги жизнь идёт по пизде: мать уволакивают в больничку, сестру забирают в детдом, а она сама оказывается на улице. Даже будучи в таком положении, прося помочь найти временное пристанище, Аня выглядела так, будто просила дать ей недостающую соль, чтобы суп посолить. Ни капли слёз, ни попыток разгрузить свои чувства посредством разговора. — Ничего особенного, маму и сестру забрали, дом временно запечатали, надо просто место найти на пару дней, может недель, для перекантовки. Пацаны чесали репу, а Суворов старший уступил ей небольшую комнатку, находящуюся на цокольном этаже их многоэтажки, которую ранее отжали у бомжей. Они же потом и повесили добротных таких размеров замок, чтобы никто не смел даже при помощи лома зайти. Помещение было маленькое, без удобств, без отопления, но какой-никакой уголок. Марат с братом и с некоторыми ребятами помогали более-менее всё обустроить, убрали мусор, притащили столик, нашли допотопную табуретку, умыкнули несколько пуховых одеял, которые горе-хозяйка додумалась повесить проветриваться на улице, подключили к соседскому электричеству, Марат не разбирался в этом, знал только, что способ был какой-то хитровыебанный и муторный, но это того стоило. Аня бледно улыбалась, а потом каждый, кто был там, удостоился её объятий, даже Турбо, тьфу на него, собаку сутулую. Себя и одежду стирала она у них, пока родители отсутствовали, за помощь в домашке просила немного еды, приходила в каморку разве что поспать. В остальное время шастала с пацанами, выходила на дело, в школу пока не ходила, опасалась, что и её куда-нибудь сдадут. — Хз, он и на меня сегодня чёт совсем люто поглядывал. Пусть нахер идёт, может просто не высыпается, ты эти синяки под глазами видела? Жуть, на зомбака похож. Марат лениво почёсывает свое пузо, а потом переводит взгляд на Аню, что перебралась на кровать его брата. — Может у нас поспишь? Вова сказал, что сегодня его не будет, а маман с отцом только ночью вернутся, сомневаюсь, что в комнату заглядывать будут, а к утру от нас и следа не будет. Он смотрит в её стеклянные глаза, думает, что по сравнению с первой встречей, хрусталь в них, будто бы стал мутнее. Это почему-то вызывает чувство неправильности. Блондинка молчит, кусает губы, а потом слабо выдыхает. — Спасибо тебе, Марат, ты и все пацаны, вы так меня выручили. — лицо у Ани вдруг делается таким открытым, уязвимым, она не улыбается, только губы дрожат мелко-мелко, но почему-то у Марата сердце делает предательское «тудум». — Да чего там, мы универсамовские своих не бросаем, слово пацана же давали, — бормочет парень, откидываясь на кровать. Щеки, уши и шея начинают неприятно гореть. Он отворачивается к стене, желая скрыть своё неожиданное смущение — Спи. В комнате наступает тишина, слышно лишь два дыхания, Анино — тихое и глубокое, и его — быстрое и поверхностное. Он прислушивается, а потом привстаёт на кровати, морщится из-за скрипа пружин. В комнате светло, настольная лампа упрямо рассеивает тьму, неровно падает на девичье лицо и Марат невольно любуется. Смотрит на пухлые красные губы, на трепешущие белесые ресницы, на аккуратный упрямо вздернутый нос. Мало когда можно полюбоваться. Не во время её бодрствования уж точно. А то ведь и в жбан прописать может, да и не по понятиям как-то на своего братка заглядываться. Аня в первую очередь была одним из пацанов и лишь в самом конце достаточно длинного списка — девушкой, даже не тёлкой. «Идиота кусок, про Айгуль вспомни, какое нахер тудум? Хули на неё зенки вылупил» Он встаёт, быстро идёт в прихожую, гонит мысли, что табуном скачут в черепушке. Темень коридора успокаивает, Марат ускальзывает в лестничную площадку, быстро курит, а после возвращается в комнату, держа старенькие пальто и ботинки, ей богу, их будто с деда, что в них же и воевал сняли. Марат знает, что и мать, и отец наверняка будут под шафе, как никак очередная годовщина, хз, чего именно, может первого подаренного букета, но рисковать не хотелось, хрен их знает, что взбредёт на пьяную голову, может увидев чужие шмотки вдруг захотят познакомиться и пофиг им будет, что на дворе уже далеко за ночь. И сюрприз, вместо друга — растрёпанная Анька. Мать её принимала с теплотой, но перспективы в ней не видела, хотя и не говорила напрямую, а отец наверное и не знает, вечно в разъездах, в гостях, либо пьяный. Тьфу. Аня, как и была, лежит в подаренной им толстовке, разбитыми руками обнимая свою шапку. Даже во сне она выглядит серьёзной, а из-за опущенных уголков губ немного печальной. Её миловидное, почти детское лицо резко контрастирует с той жизнью, которую она ведёт. Аня не щекастая ни разу, наоборот, скуластая с глубоко отпечатавшейся тоской на лице, но даже так, оно не потеряло щепотку детской невинности. Марат молча накрывает её пальто, а после с тихим щелчком погружает комнату в полумрак. Утро вечера мудренее.