Часть 3

На ночной улице мороз, он гонит в дома немногочисленных людей, что шастают туда-сюда по своим запоздалым делам, заставляя быстро перебирать ноги и единственный человек, которому на холод всё равно — Вова. Он сидит на ступеньках закрытого магазина, во рту горькая, дешевая сигарета, а в руках уже увядший куцый букетик. Наташа в очередной раз продинамила его, так что планы провести ночь в общаге накрылись медным тазом. Букет точным движением летит в сторону мусорного бака, недолетает на метр, да и пофиг. После встречи со старшими хади такташа, где они сумели замять дело с Ералашем и избитым хадишеевским, Вова с Зимой долго курили. Турбо отсутствовал ввиду своей вспыльчивости, да и за мелочью нужен был присмотр, чтоб не выеживались сильно. Стоя бок о бок с Зимой, в потёмках темнеющих улиц, осыпаемый пушистым снегом, он как никогда ясно понимал, что вспылил, что поспешил с выводами. Отшивать Кащея было ошибкой. Адидас, несмотря на свое прошлое, был человеком новым, незнакомым за пределами универсама. А этот, пусть и алкоголик, пусть и променявший пацанов на чекушку не самой дорогой водки, был со своими нужными рычагами давления, его возможно и не уважали, но хоть признавали и узнавали. Всё поменялось, жизнь не стоит на месте, а он тут как чёрт из табакерки с устаревшими для нынешних группировок понятиями, с армейским прошлым, что в разрез шло с ними и играло против него же, обычный пёс советов с большим нихера за спиной. Ни знакомств, ни чётких планов, ни перспектив. — Мда, косяк, — тихо выдохнул он вместе с табачным дымом. Рядом хмыкнули, соглашаясь. — И чё делать будем? — Да хуй его, честно, наверное стоит вначале узнать что к чему, на ноги встать хотя бы, а потом уже и дела делать. Да и мелочь приструнить нужно, особенно свежее мясо. — Зима был человеком умным, спокойным, со своими чёткими принципами и с умением закрывать и открывать рот, только тогда, когда нужно. — Угум. — немногословно выдает Вова, пялясь своими тёмными глазами в пустоту. Стоят они достаточно долго и Зима, что ожидал отмашки, так и не дождавшись, совсем окоченевший прощается первым. — Лан, Адидас, бывай, к своей я пошёл. — Ага. После прощания Вова сразу же потопал в сторону уже знакомой наизусть общаги. Ему казалось, что вопрос с Ералашем они будут решать до ночи, если не до утра. А оно вон как вышло, от них отмахнулись, как от больной собаки. С одной стороны это сильно задевало его гордость, но с другой всё вышло лучше, чем могло быть. Разве что минус несколько десятков рублей из-за порванной незнамо кем куртки и хуй его знает, стоила ли она действительно столько, существовала ли она вообще, но рыпаться Адидас не стал. Иногда лучше проиграть сражение, чем всю войну. Что же, в любом случае, Вова не горел желанием проводить ночи с хади такташевскими, так что это его не сильно расстроило, второй вариант ночлежки был намного более привлекательным. Наташа о возможном визите была заранее предупреждена. Но когда он закидывал знакомое окно мелкими камешками, чтобы увидеть свою белокурую красавицу, Вову ждало разочарование в виде чернявой девчушки. Наташи не было, ускакала на очередную внеплановую смену, а раздраконенная соседка послала его далеко и надолго, да столь вычурно, со смаком, явно войдя в кураж и останавливаться походу не собиралась. Даже после того, как он, показав средний палец, развернулся, чтобы уйти, её визгливый голос преследовал достаточно долго. Это тоже не содействовало хорошему настроению. Выбора особо не было, в каморку нельзя, там Пальто, с Наташкой прогорело, так что остаётся разве что родительская квартира. Как же Адидас надеялся, что Марат, несмотря на его «не жди» положил запасные ключи в их особое место, по привычке хотя бы. Мачехи с отцом наверняка не будет, а Марата и пушечный выстрел был неспособен разбудить, так что скорее соседи проснутся, чем он дверь откроет. Вова вразвалочку подошёл к своей многоэтажке, прищурился, высматривая окна. Темно, шторы задёрнуты. — Была не была, — фыркает он и открывая тяжёлые двери подъезда, входит в желанное тепло. Только в тепле Вова понимает насколько сильно замёрз, руки краснющие, нос поди и отвалится, ещё и подштанники он не надел, чёрт знает чем думал, будет уроком чего уж тут ныть. Но вначале пришлось всё тело яростно растереть, попрыгать, чтобы хоть как-то избавиться от чувства зябкости. В подъезде по приятному знойно, чистые незамалёванные стены и уютный жёлтый свет тусклых ламп. Хорошо-то как. Наконец дома, не зря люди говорят, что в гостях хорошо, но дома лучше. Он перебирает замёрзшими ногами, поднимается на свой этаж, прислушивается, нет ли посторонних, а после непослушными руками выковыривает плитку у плинтуса. Но увы, ямка пустая, ключа нет. — Блядь, ну Маратик, ну удружил, когда надо хрен тебе, а не ключ, когда нет — неделями тут валяется. — бурча под усы Вова подходит к двери, несколько раз ударяет по ней, не сильно, чтобы соседей не разбудить, но достаточно, чтобы те, кто был внутри услышали. И приникает к двери ухом, за той стороной тишина, почти что мёртвая, подобная ассоциация вызывает дрожь. Невольно всплывают воспоминания, как они в Афгане во время чистки также прижимались к чужим дверям, слушая нет ли там живых, а после выломав двери закидывали гранаты или же стреляли на убой, плевать, был ли это детский лепет или женские рыдания. Это была война, убеждает себя он, у меня не было выбора, приказ есть приказ. В висках начинает стучать, а дыхание перехватывает. — Сука, заебало…– маты сыплются, словно из рога изобилия, Вова задыхается, не может удержать дрожь, со злостью вновь ударяет несколько раз, а после плюнув располагается на лестнице. Легче Диляру с отцом подождать и с ними зайти, чем потом от соседей отбиваться. Хотя бы вспомнить старушку со смежной квартиры, противную такую, разозлить её — всё равно, что сатану призвать, не отстанет ведь, пока не отомстит за незапланированную побудку. И это ещё не считая чертей из квартиры напротив, калибром по-мельче, конечно, но стая гиен и льва могут порвать. Вова пытается обуздать приступ, думая о всяких глупостях, пытается дышать глубоко и ровно, их ведь предупреждали, что стоит мозгоправа посещать, что всё не проходит бесследно. Вот только ему не нужны ни слухи, ни сплетни, он ведь здоров, а это… Мысли обрывает тихий щелчок замка. К счастью, это не мегера со смежной. Вова вскакивает на дрожащие ноги, пошатнувшись хватается за стену. И прижимается к холодной стене лбом, отворачивается от двери, лишь бы не показывать свою слабость. Вдох, выдох, вдох, выдох, успокойся, ну же, не надо пугать Марата. — Хей, Маратик, ты заходи внутрь, старший твой тут свежим воздухом подышит. — Адидас упрямо стоит, ждёт, когда понятливый брат зайдёт внутрь и быстро юркнет в комнату, а потом они как и всегда будут делать вид, что ничего такого не было. Ждёт секунду, две, десять, но отходящих шагов Вова не слышит. — В комнату живо. — голос хрипит, задыхается, приступ вновь берёт вверх, тянется от желудка к горлу, царапает своими мерзкими гниющими руками, душит не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть. Перед глазами яркие вспышки, что слепят, в ушах непрерывный звон, будто он оглох. Вова судорожно хрипит, дёргает руками шинель, пытается высвободиться из слоев одежды. Пытается вдохнуть воздух. Руки Марата дёргают его внутрь квартиры, темнота коридора с радостью распахивает объятия, облизывает, обнимает, и он теряется в ней, глаза предательски слезятся, Вове кажется, будто он заблудился, будто бы вновь лежит в окопе, присыпанный землёй, покрытый чужой кровью, но брат хватает его за кисть, возвращает в реальность, ведёт куда-то, тело следует бездумно, доверчиво и он невольно переплетает их пальцы. Тепло родных рук медленно успокаивает. Его усаживают на что-то мягкое, Марат быстро уходит куда-то, расцепляя пальцы и Вова едва сдерживает порыв схватить его руку, но тот сразу же возвращается, прикладывает холодный стакан с живительной влагой к губам, ждёт, когда напьётся, а после садится на подлокотник, чуть прижимаясь к боку бедром. Вова откидывается на спинку кресла и закрывает дрожащей рукой глаза, второй же находит родную ладонь, сжимая пальцы. В обычной жизни ни он, ни Марат себе бы подобного не позволили, но Вова сейчас слишком сильно нуждается в этом. Горло наконец разжимается и ему удается сделать первый глубокий вдох, а после и выдох, он концентрируется на чужом дыхании, вдох и выдох, вдох и выдох. Мысли начинают вяло оживать, дрожь проходит и вместо него приходят ужас и стыд. Пиздец, думает Адидас, эмоции лихорадочно скачут внутри, как же объяснять брату увиденную им ситуацию? Как же он должно быть жалко выглядел со стороны. Дрожащий, потный, задыхающийся, беспомощный. Они сидят так несколько неловких минут. Вова неуклюже расцепляет мокрые от пота пальцы, нервно постукивает ногой, смотреть в сторону Марата нет сил, да, в зале темно, но не настолько, чтобы не увидеть чужую реакцию и ему совершенно не хочется встречаться с непониманием и жалостью в родных глазах, особенно маратиных. Ну же, думает он, уходи в комнату, дай мне пережить этот позор одному. Но обычно понятливый брат упрямо сидит на месте. А потом он с удивлением слышит, как открывается крышка пианино и следующую за этим тихую, спокойную мелодию. Она обволакивает душу, остужает голову, а ещё дает понять, что нихуя это не Марат. У его брата руки деревянные, он максимум может ими по клавишам постучать, но никак не выдать столь красивое звучание. Вова круглыми от осознания глазами наконец смотрит на чужую спину, на узкие девичьи плечи. Видит уже привычно топорщенные на затылке волосы и неизменную тёмно-синюю спортивку. Она невесомо касается клавиш своими пальцами, контролируя громкость звучания, почти любовно перебирает последние ноты, а после поворачивается к нему. — Я не скажу никому, слово даю. — Аня тихо, но твёрдо шепчет эти слова, смотрит светлыми глазами и серьёзно кивает, будто бы давая вес своим словам. Такая нелепо высокая, даже в положении сидя, по-птичьи худая, не по-девичьи сильная, и морально и физически, а ещё, он понимает это яснее некуда, очень красивая, и внешне и внутренне. — Анна, ты чего тут? — Вова устал, ему нет дела до своих мыслей, что начали скакать не в ту степь, он не задаётся вопросом, почему два разнополых подростка в самом расцвете пубертата одни, возможно, будь он в форме, непременно бы заинтересовался, но не сейчас. Сейчас в душе раздрай, ему то хочется рассыпаться в благодарностях, то вышвырнуть её к чёрту. Ведь видела, видела его слабость, стала свидетелем его позора. Но в её светлых очах нет ненавистной жалости, просто сочувствие, просто понимание. До Вовы вдруг доходит, что наверное Ане уже знакомо подобное, ему не было точно известно о состоянии её матери. Но от Марата знал, что у той были проблемы ментального характера и сейчас бедная женщина лежала в психушке после срыва. — А мы с Маратом домашку делали, вот и уснули. — Хороши школьники, — Вова фыркает, Аня переводит свой внимательный взгляд на него важно кивает, а потом они тихо усмехаются. — Ну ладно, хрен с этим, давай спать. — Ээ, тогда я наверное пойду, пальто только своё заберу. — Оставайся, зачем ночью шастать, я бы и в зале поспал, но у родителей вопросы возникнут. С Маратиком посплю. Они оба тихо крадутся в комнату, Аня робко устраивается на чужой кровати, кутаясь в пальто, а Вова быстро скидывает на стоящий перед столиком стул свою верхнюю одежду и в штанах с тельняшкой лезет к Марату. Тот недовольно ворчит сквозь сон, упрямо борется, не давая брату залезть под одеяло, а под конец ещё и пинаться начинает, всё ещё будучи во сне. — Ах ты, зараза. — Вова не сдается, раздумывает просто лечь сверху, накрывшись чем попало, пока его от совершения плана не останавливает тихий смех. Аня редко когда смеется, но, оказывается смех её звучит очень красиво. — Он тебя потом всё равно скинет, может со мной ляжешь? Валетом можно, думаю поместимся. — девушка передвигается к стене, оставляя внушительную часть кровати свободной, — я не пинаюсь. — Зато я люблю лапти разбрасывать, наутро с ногами на лице проснёшься. — Вове нужно отказать, лечь в одну кровать с пацаном это ладно, но вот с девушкой, будь она хоть трижды своей, всё же пол игнорировать невозможно, это уже как-то стрёмно. Как-то двусмысленно. А он ещё человек несвободный. Но усталость берёт свое и мозг начинает искать оправдания. Ну что такого то, успокаивает он сам себя, тем более в одежде ведь, да и Аня уже как сестра и подобные мысли казались бы оскорбительными для неё. Вова махает рукой на посапывающего Марата и приземляется на свою кровать, вытаскивая одеяло из-под девушки. Аня лежит солдатиком, прямая как шпала, руки по швам, ноги вместе. Выглядит это забавно и умилительно. Она занимает совсем мало места, так что, Вова, будучи не самых внушительных габаритов, с легкостью помещается и они даже не касаются друг друга. Это успокаивает, глаза сами собой закрываются. Тепло, хорошо, спокойно.