Глава 12. О первой любви и жестокости

Январь 2003 Скольжу пальцами по чёрной бархатной обивке дивана, хитро прищурившись. Через пару мгновений касаюсь ими уже чужого плеча, игриво перебирая указательным и средним, изображая ходьбу маленького человечка. Добираюсь до воротника белоснежной рубашки и тут же отдёргиваю руку, однако моё запястье успешно перехватывают, не давая отстраниться. — Поймал! — озорливо улыбаясь, восклицаю я, смотря в карие глаза напротив. Хочу отстраниться, но мою руку по-прежнему крепко удерживают. — Лука, дай попробовать ещё раз! Его тонкие губы изгибаются в ухмылке, и на щеках появляются едва заметные ямочки. Он отпускает моё запястье, и я, на миг задержавшись взглядом на его густых тёмных волосах, возвращаюсь к самому началу. Перебираю указательным и средним пальцами по бархатной поверхности дивана, пародируя маленького человечка, через некоторое время «перепрыгиваю» на плечо Луки, добираюсь до воротника, а затем резко убираю руку, не давая себя схватить. — Не поймал! — восклицаю с горделивой игривостью. — Я тебе поддался, — со смехом отвечает он, и я скрещиваю руки на груди, обиженно хмуря брови. — Нет, Беатрис… — протягивает он со вздохом, понимая, что я не принимаю никаких версий, кроме своей чистой победы. Он поднимает руку, желая коснуться моего лица, но я ловко уворачиваюсь и отползаю на другой конец дивана. — Беатрис, — Лука произносит моё имя с такой интонацией, что сразу хочется рассмеяться, отбросив всю эту притворную обиженность. — Знаешь, что мне хочется сделать, когда ты обиженно дуешь губки? — вопросительно приподнимаю бровь, ожидая ответа. Однако его не следует. Вместо этого Лука резко хватает меня за лодыжки и притягивает к себе таким образом, что я оказываюсь прямо рядом с ним. Никак не сопротивляюсь, с детским озорством наблюдая за его движениями. Он перекладывает мои ноги на собственные колени, а потом медленно ведёт пальцами от самых щиколоток до коленок. — Схватить тебя и не отпускать, — с загадочной улыбкой отвечает он. — Это я и так знаю, — заявляю, хитро посмотрев на него. — Но ты меня, кажется, так и не схватил, — замечаю с театральной задумчивостью, а затем, после небольшой паузы, легко убираю его руки со своих коленок. — Видишь? — вовсе отстраняюсь от него, принимая нормальное положение и касаясь стопами пола, холод которого чувствуется даже через чёрные носочки. — Я легко смогла выбраться. — Я опять тебе поддался, — качает он головой и хочет коснуться моего лица, но я ловко перехватываю его запястье, останавливая. — Уже второй раз! — с притворной обидой восклицаю, приближаясь к его лицу. — Мог бы и не признаваться. Касаюсь губами его губ, коротко целуя, а после хочу уже отстраниться, как Лука легко выбирается из моей слабой хватки и обвивает обеими руками меня за талию, притягивая к себе и углубляя поцелуй. Касаюсь пальцами его подбородка, чувствуя, как немного бросает в жар. Опускаю руки чуть ниже и сминаю ворот рубашки, притягивая его к себе ещё ближе. — Лука, — разрывая поцелуй, произношу его имя. — Мы вообще-то собирались вместе делать домашнее задание, — его замутнённый взгляд становится безмолвным ответом: по нему понятно, что ничем, кроме поцелуев или, возможно, чего-то большего, не получится заняться. — А что делать, если ты меня отвлекаешь? — с ухмылкой спрашивает он, на что я закатываю глаза и, выбравшись из кольца его рук, тянусь к школьной сумке. — До этого у тебя как-то получалось заниматься учёбой, оставаясь со мной наедине, — ехидно замечаю, достав тетрадку с конспектами и пенал. — Можешь вспомнить все те разы и поступить так же. — Как будто ты сама концентрируешься со мной лучше, чем в одиночестве, — самодовольно хмыкает он, и я нехотя признаюсь себе в том, что он прав. — Мне вообще без разницы, где и с кем выполнять домашнее задание, — дёрнув плечом, отвечаю, однако избегая зрительного контакта. — Я ведь прилежная ученица, забыл? — не сдерживаюсь от задорной улыбки. — Такое невозможно забыть, — с некоторой загадочностью протягивает Лука, пока я открываю тетрадь и листаю страницы, ища нужные записи. — Ты такая красивая, когда о чём-то думаешь. — Хочешь сказать, обычно я не красивая? — уточняю с шутливой претензией, всё же повернув голову в его сторону. По огоньку в его тёмных глазах догадываюсь, что именно этого он и добивался. — Ты ведь знаешь, что для меня ты всегда красива, — он почти невесомо касается моего лица, убирая выбившуюся из причёски прядку. Проскальзывает мысль, что две косы, которые сама же с утра и заплела, совершенно не сдерживают мои непослушные волосы. — Поэтому я и отвлекаюсь на твою красоту, Беатрис. — Ой, ну всё, прекрати! — отстраняюсь от его руки, вновь возвращаясь к записям. — Доставай свои тетради. — Хорошо-хорошо, — даже не смотря на него, понимаю, что Лука закатывает глаза. — Зануда… — Быстрее сделаем домашнее задание, быстрее перейдём к отдыху. — Ловлю на слове, — предупреждает он и наконец достаёт из своего рюкзака тетрадь и учебник. Последующий час мы проводим за уроками, практически не переговариваясь и не нарушая тишину, стоящую в северной гостиной — лишь слышен тихий треск дров в камине. Наплевав на всякие рамки приличия, забираюсь на диван с ногами: когда я думаю, мне важен комфорт. Сосредоточенно вожу взглядом по записям, сделанным на сегодняшнем уроке, и прикидываю, как они могут мне помочь в написании эссе. В задумчивости покусываю кончик ручки, полностью погружаясь в конспект и напрочь игнорируя присутствие моего парня. Обычно эссе и сочинения даются мне легко, однако в этот раз всё идёт не по плану. То ли это из-за Луки, который всё же время от времени проникает в мои мысли, то ли из-за того, что мне совершенно не нравится выбранная тема, а изменить её уже нельзя. В любом случае, я в тупике, что меня немного раздражает. Именно поэтому битый час делаю разного рода черновики, пытаясь подобрать тот самый ключик, который поможет выполнить домашнее задание. И когда наконец нахожу его, то победно улыбаюсь: теперь-то всё пойдёт как по маслу! Проходит примерно пятнадцать минут, и я, перечитав написанное мною эссе в последний раз, горделиво вскидываю голову, любуясь проделанной работой. С победной улыбкой закрываю тетрадь и откладываю её на кофейный столик, а затем поворачиваюсь к Луке. Он, нахмурившись, смотрит в тетрадь, в которой, кроме цифр, ничего нет. — Будешь чай? — осторожно касаюсь его плеча, чтобы не прервать мыслительный процесс. — Не отказался бы, — не отрываясь от цифр, отвечает он, и я киваю, пусть Лука этого и не видит. Поднимаюсь с дивана и тихо выскальзываю из северной гостиной, прикрывая за собой дверь так, чтобы она не издала ни звука. В коридоре чуть холоднее, поэтому ускоряю шаг: всё-таки в школьной юбке, не достающей даже до колен, и блузке недостаточно тепло, хотя этого и стоило ожидать, потому что сейчас не лето. Дохожу до кухни и немного замедляюсь — здесь всё же теплее. Открываю кухонный шкафчик и в задумчивости прикладываю указательный палец к подбородку, взглядом проходясь по всем видам чая, которые у нас есть. В итоге делаю выбор в пользу зелёного, и беру баночку, пока что отставляя её чуть вбок. Ставлю чайник на плиту, достаю две стеклянные кружки и жду, уставившись в окно невидящим взглядом. Мысли то и дело возвращаются к Луке. За прошедший год мы с ним очень сблизились, однако так и не перешли ту самую грань, когда дело доходит до постели. Возможно, просто пока рано, ведь мне всего пятнадцать, но отчего-то хочется попробовать. Вообще, что в этом такого? Я ему доверяю, так что не думаю, что из этого выйдет что-то плохое! Чайник кипит. Выключаю и снимаю его с плиты, разливая кипяток по кружкам, после бросаю в них по пакетику. Беру небольшой поднос и ставлю на него обе чашки, после чего выхожу из кухни, возвращаясь в северную гостиную. Решив не испытывать себя на ловкость, бесшумно толкаю дверь ногой, открывая её. Краем глаза замечаю, что Лука с тяжёлым вздохом закрывает тетрадь. Ставлю поднос на кофейный столик и присаживаюсь на диван, кидая хитрый взгляд на парня. — Кто выиграл: цифры или ты? — спрашиваю с ехидством, заранее зная ответ. — Они меня ещё никогда не побеждали, — с самодовольной ухмылкой заявляет Лука и протягивает ко мне свою руку, которую я тут же хватаю, заставляя его ко мне наклониться. — А кто-то скучал? — обольстительно улыбаясь, спрашивает он и склоняется над моим лицом, однако пока что не целует. — Кто ещё тут скучал, — хмыкаю. — Я просто хочу, чтобы ты меня поцеловал, — делаю невинное лицо, словно несколько минут назад в моей голове не было и мысли о том, что хотелось бы, чтобы эти поцелуи переросли в нечто большее. — Твоё слово — закон. Он касается моих губ своими, нежно целуя, и я охотно отвечаю. Обхватываю его за шею, притягивая к себе и не желая никогда отпускать. Чувствую, как его руки скользят по моей спине, поглаживая и при этом несильно сминая в объятиях. Сердце на миг словно останавливается, а затем начинает трепыхаться, как маленькая птичка, тесно зажатая в грудной клетке. Зарываюсь правой рукой в его мягкие волосы. Хочется большего. Именно здесь, именно сейчас. С ним. Тяну Луку на себя, одновременно с тем опускаясь на диван и едва ли не принимая положение лёжа. Он вовремя выставляет одну руку, опираясь о диван, чтобы не задавить меня, и разрывает поцелуй. — Я правильно понимаю, что ты хочешь заняться сексом? — чувствую, как от его слов к щекам приливает кровь. — Ну… — уже не так сильно уверенная в своём желании, отвожу взгляд от его растрепавшихся волос и испытующего взгляда. — Мне хотелось бы попробовать, — тихо отвечаю, так и не взглянув на Луку. — Если я спрошу, уверена ли ты, — он касается моего подбородка, заставляя посмотреть на него, — уйдёт ли твоя уверенность? Смотрю в его влюблённые глаза и на мгновение теряюсь с ответом. Всё, что мне сейчас хочется — его. Хочется целовать его губы, чувствовать его мягкие прикосновения, касаться его, прижиматься, целовать, вдыхать его запах… хочется всё, но не говорить. Хочется чувствовать. — Не уйдёт, — полушёпотом отвечаю я, продолжая смотреть на него, завороженная. Он сводит меня с ума. Чем больше я провожу с ним времени, тем больше мне его хочется. Уголки его губ вздрагивают в улыбке, а в следующее мгновение он склоняется надо мной, мягко целуя. Его рука медленно скользит по моему бедру, задирая юбку, и от этого, казалось бы, невинного движения по коже пробегают приятные мурашки, а в низу живота разливается не понятное мне тепло, которого раньше никогда не ощущала. Осторожно обхватываю ладонями его шею, словно боясь сделать что-то не так, и отвечаю на поцелуй. Желание лишь усиливается, а разум постепенно отдаляется, уступая место чувствам. Про чай никто даже не вспоминает.

***

Осень 2003 Тьма, успевшая за эти месяцы стать лучшим другом, уже не кажется чем-то необычным — теперь мы с ней одно целое. Просыпаюсь — тьма, засыпаю — тьма. Иду — вновь тот же чёрный цвет, сижу — и снова нет красок. Мрак окружает меня, и выбраться из него очень сложно; я настолько в нём утопаю, что разорвала практически все связи с друзьями, а с родителями общаюсь лишь по необходимости. Все дни превратились в одно сплошное тёмное пятно, лишённое смысла и надежды. Единственный, кого я не оттолкнула от себя после потери зрения, — Лука. Проблема в том, что он пытался узнать, что со мной, лишь один раз; мне рассказала мама, что обнаружила на моём телефоне несколько пропущенных от него и одно сообщение с тревожным вопросом, всё ли со мной в порядке. Тогда я сказала маме, чтобы она просто положила телефон на место, ничего не ответив. Не знаю, сделала ли она, как я просила, но Лука после этого не пытался со мной связаться. И лишь когда начался учебный год, когда прошло моё первое занятие в стенах дома, Лука снова объявился. Мама говорит, что к воротам подъехало такси, а оттуда вышел он. Тут же выпрямляюсь, напряжённо вслушиваясь в звуки, однако это бесполезно, потому что из моей комнаты точно нельзя услышать, что происходит на переднем дворе. Говорю маме, что не хочу, чтобы он меня видел, но она отвечает, что мне стоит с ним встретиться и поговорить, потому что я буквально исчезла из его жизни, ничего не написав и даже не позвонив. В нерешительности сижу на кровати, правой рукой сминая краешек одеяла, а после опускаю голову и разрешаю впустить Луку. Слышу, как мама подходит ко мне и присаживается рядом. Её рука опускается на моё плечо, заставляя чуть вздрогнуть. Она выжидает несколько секунд, а потом притягивает к себе, крепко обнимая и не произнося ни слова. Утыкаюсь носом в её плечо и зажмуриваюсь, а она гладит меня по голове, успокаивая. Шепчет, что всё будет хорошо и что, даже если Лука больше не захочет со мной общаться, на нём свет клином не сошёлся, ведь обязательно найдётся тот, кому я буду нужна. Она готовит меня к худшему, но запрещает терять надежду на лучшее. Мама всегда так делает, аргументируя это тем, что чем больше надеешься, тем острее ощущаешь потом боль. Возможно, она права: в этом мире плохого всё же больше, и готовиться нужно именно к этому. Спустя какое-то время она отстраняется от меня и вытирает с моей щеки успевшую скатиться слезу, при этом говоря, что я у неё красавица, а красавицам не нужно плакать, но если очень хочется, то можно. Эта фраза всегда вызывала у меня улыбку, и этот момент не становится исключением: коротко усмехаюсь, кивая. После этого, убеждённая, что со мной всё нормально, мама поднимается и оставляет меня одну, напоследок кидая, что сейчас придёт Лука. Вместе с мамой уходит и подаренное на несколько минут спокойствие: на душе снова становится склизко и тягостно, словно вот-вот должно случиться что-то плохое. Морщусь от этих неприятных внутренних ощущений, после чего делаю глубокий вдох, пытаясь вернуть то самое спокойствие. Да, последние несколько месяцев я не общалась ни с кем, кроме родителей и иногда приезжающей Жаклин. Да, я теперь не могу видеть выражение лица собеседника. Да, я не отвечаю ни на какие звонки и сообщения. Но ведь… что такого, если ко мне зайдёт мой же парень? Это обычная встреча. Вот только он даже не знает, что теперь я ничего не вижу. Уверена, что мои родители прямо сейчас рассказывают ему об этом, а он, должно быть, с огромными от шока глазами смотрит на них, не веря в услышанное. Что он может подумать? Какие мысли поселяются в его голове? Может, он вообще сразу же поймёт, что ему не нужна слепая девушка, и сядет обратно в такси и уедет? Мама сказала, что на нём свет клином не сошёлся. Она права: если он меня бросит, значит, нам и не нужно быть вместе. Это не мой человек. Ах, если бы всё было так просто на самом деле! Поднимаюсь с кровати и поправляю упавшую с плеча тонкую бретель шёлкового топа пижамы, приглаживаю нерасчёсанные волосы и откидываю их на спину. Обхожу кровать, открываю дверь, ведущую на балкон, и переступаю порог, однако к балюстраде не подхожу, чтобы вошедший в мою спальню смог меня заметить. На улице достаточно прохладно. Мурашки пробегают по всему телу, и я машинально обхватываю себя за плечи, словно защищаясь от порывов ветра. Сердце в ожидании замирает. Прислушиваюсь к каждому шороху, хотя это и бесполезно, потому что гуляющий по балкону ветер приглушает остальные звуки. Сглатываю, чувствуя, как меня немного потряхивает — то ли от напряжения, то ли от холода. Минуты тянутся медленно. Когда уже начинаю замерзать, слышу, как открывается дверь в мою спальню, и тут же резко склоняюсь к небольшому диванчику, чтобы взять плед. Делать вид, что чем-то занята, чтобы просто не стоять в ожидании, когда к тебе подойдут, — привычка с детства. Вот и сейчас разворачиваю плед и накидываю его на плечи, пока вошедший — конечно же, это Лука — медленно приближается к двери, ведущей на балкон. Закутываюсь в плед, наконец-то ощущая хотя бы какое-то тепло, и замираю. Сердце стучит посекундно. Что он сейчас скажет? Что-то спросит или сразу выразит своё отношение к… этой ситуации? Или он ждёт, пока я начну разговор? Но что мне ему сказать? Да и смогу ли выдавить из себя хотя бы слово, если в горле стоит ком? К счастью, мои руки спрятаны под пледом, поэтому Луке точно не видно, как я нервно то сжимаю, то разжимаю тёплую ткань, пытаясь совладать с волнением и напряжением, охватившими меня в эту минуту. — Беатрис, — тихо произносит он, оказываясь ближе, чем я думала: голос раздаётся совсем рядом. Чуть приподнимаю голову, показывая, что внимательно его слушаю. Однако он больше ничего не говорит. Слышу, как он практически бесшумно переступает порог, выходя на балкон, а в следующую секунду обнимает меня, прижимая к себе. От неожиданности не отвечаю на его объятия, уже по привычке продолжая сминать плед, спасающий от холода. Когда наконец выхожу из ступора, просто утыкаюсь носом в его плечо, вдыхая морозный запах, и прикрываю глаза, наслаждаясь этим спокойным моментом. — И что ты обо всём этом думаешь? — тихо спрашиваю, по-прежнему не отстраняясь от Луки. — Ты осталась собой, — отвечает он, и я не понимаю, почему он говорит именно это. Что он хочет этим сказать? — Нет, теперь я другая, — отстраняюсь, качая головой. Ему приходится тоже отстраниться, и теперь я не чувствую его рук на своей спине. Может, и к лучшему. — Теперь весь мир во мраке. О нормальной жизни можно позабыть. — Мне очень жаль, Беатрис, — произносит он фразу, которую сказал бы любой на его месте. Это даже расстраивает. — Я даже не думал, что с тобой произошло… такое. — А ты пробовал узнать? — холоднее, чем планировалось, спрашиваю я и отворачиваюсь, подходя к балюстраде. Хотя на улицу теперь не посмотреть, проводить время на балконе мне всё ещё нравится. — Ты не пытался связаться со мной все эти месяцы. — Я подумал, что тебе хочется побыть одной, — без претензий отвечает Лука, по-прежнему оставаясь за моей спиной. — Побыть одной? — горько усмехаюсь. — Ни с того, ни с сего? Откуда такая уверенность? — Я не знаю, — признаётся он, и я подмечаю, что голос его звучит нейтрально. Особого сожаления, впрочем, как и отвращения, в нём нет. — Как ты себя чувствуешь? — Как человек, который ослеп, — без особых эмоций отвечаю я: все стадии принятия уже пройдены. — Такое ощущение, что у меня что-то отняли, а декорации подменили. — Декорации? — непонимающе переспрашивает Лука. — Я никогда не задумывалась, как ощущается место, в котором живу, без визуального образа, — качаю головой. — Это словно другой мир. И люди здесь тоже другие. Настоящие. Они не притворяются, потому что теперь я легко распознаю маску, которую они на себя надевают. Повисает пауза. Мне становится некомфортно оттого, что Лука стоит сзади меня, а я — возле балюстрады. Он видит, а я — нет. Что мешает ему просто столкнуть меня? Нет, зачем ему сталкивать меня? Это абсурд! С чего вообще в моей голове появилась такая мысль? Лука всегда относился ко мне нормально, так почему сейчас он должен поменять своё отношение ко мне? Потому что теперь я другая. Вдруг он считает, что слепые люди не достойны жить? — Не забивай себе голову, — натянув на лицо улыбку, разворачиваюсь и подхожу к Луке: вдруг он и правда задумал что-то нехорошее. — У меня сейчас не совсем простой период, сам понимаешь… Вот и говорю странные вещи. — Хорошо, — в его голосе распознаю некоторое подозрение. — Ты… хочешь продолжать наши отношения? — А чего хочешь ты? — Тебя, — без всякого сексуального подтекста отвечает он, и моё сердце в этот момент пропускает удар. — Но я пойму, если тебе нужно время, чтобы обдумать всё это. — Мне не нужно ничего обдумывать, Лука, — резко отвечаю. — Я просто хочу быть с тобой, несмотря ни на что. Он касается кончиками пальцев моей скулы, и я чуть вздрагиваю от неожиданности. Лука обводит линию подбородка, затем притрагивается к шее, а после целует меня. Коротко и… без чувств. Или мне так кажется? Или это я уже не испытываю особых чувств к нему? Лука немного отстраняется от меня, но только для того, чтобы обнять. Ничего не отвечая, вновь прячу лицо в его плече, прикрывая глаза. Он гладит меня по голове, словно успокаивая, а другой рукой приобнимает за спину. — Теперь я вижу, что ты изменилась, — задумчиво протягивает он, заставляя меня настороженно нахмуриться, однако глаз не открываю. — Как будто повзрослела за эти месяцы. — Тебе не нравится? — несколько холодно интересуюсь, уже собираясь защищаться. — Меня в тебе всё устраивает. Просто говорю, что ты изменилась, — повторяет он, и я решаю ничего не отвечать. Так мы и стоим, обнимаясь, пока Лука не предлагает зайти в комнату, потому что на балконе достаточно прохладно, да и порывы ветра постепенно усиливаются, не предвещая ничего хорошего. Медленно тянется сентябрь, за ним — и октябрь. Лука по-прежнему учится в школе, а я теперь на домашнем обучении, поэтому мы редко встречаемся. Поначалу он приезжал ко мне домой несколько раз в неделю, но теперь, в конце октября, едва ли находит время на выходных, не говоря уже о будних днях. На свой день рождения, тридцать первого октября, не выдерживаю и прямо спрашиваю у него, что происходит. Лука, приехавший, чтобы поздравить меня с праздником и провести со мной немного времени, сначала ничего не отвечает. В ожидании замираю, выпрямившись, словно струна. Слышны лишь порывы ветра, бушующие за окном северной гостиной. — Мне кажется, что наши отношения зашли в тупик, — после долгого молчания отвечает Лука. Его слова похожи на приговор, однако внешне никак не показываю, что меня это задевает. — Мы не сможем быть вместе. — Что ты имеешь в виду, говоря о тупике? — стараясь скрыть все эмоции, уточняю я. — У нас теперь абсолютно разные пути, — в его голосе отдалённо слышатся стальные нотки не то раздражения, не то гнева, непонятно откуда взявшиеся. — Моя жизнь продолжается, а твоя… — к своему ужасу, слышу в его голосе тень презрения. — Ты потеряла зрение, Беатрис. Мне не нужна такая девушка. Никому не нужна. — Раз уж я тебе не нужна, тогда почему ты почти два месяца делал вид, что тебе со мной хорошо? — чувствуя, как внутри разворачивается возмущение, спрашиваю я. — Или что, так долго думал, как об этом сказать? — с язвительной усмешкой добавляю я. — Я тогда говорил, чтобы не обидеть тебя, — несколько ожесточённо произносит он. — Боялся, что ты разревёшься, как последняя дура! — Что? — нервно усмехаюсь я. — То есть всё это время ты встречался со мной из жалости? — ошарашенно уточняю, совсем не ожидав такого. — Просто из жалости? — Ну а что, я должен был тебя бросить? — раздражённо спрашивает он. — Это было бы не по-человечески! — А встречаться из жалости — по-человечески? — зло хмурюсь. — И, главное, тебе совсем не лень было находить на меня время, да? Складывается впечатление, что тебе нравилось водить меня за нос! — Да никто не водил тебя за нос! — А, да, как же! — рассерженно поднимаюсь с дивана. — Со мной всего лишь встречались из-за жалости! — слышу, как Лука тоже поднимается с места. — Так вот знай, что меня не нужно жалеть! Я прекрасно справляюсь и без этих ваших подачек. — Оно и видно, — едко усмехается он, и мне становится противно, что я вообще когда-либо встречалась с таким человеком. — Всех друзей растеряла, отношения со всеми испортила, заперлась у себя дома, как принцесса, ожидающая принца на белом коне, но знай, Беатрис, что никто даже не взглянет на тебя! И в этом виновата только ты. — Уходи, — резко отстранившись от всех эмоций, холодно чеканю я. — Уходи немедленно. Слышу поспешные шаги Луки, которые через несколько секунд скрываются в коридоре. Очередной порыв ветра с силой ударяет в одно из окон северной гостиной, однако я даже не вздрагиваю. На душе разливается пустота. Меня предали. Становится мерзко. От людей вокруг, от себя, от осознания, насколько этот мир прогнил. Раньше я всего этого не замечала, но теперь чётко понимаю, что нет в этой жизни ничего хорошего. Одинокая слеза скатывается по щеке, однако я быстро смахиваю её, глуша эмоции, метелью крутящиеся на душе.

***

Ноябрь 2007 Как бы мне не хотелось выезжать в город, сегодня — особенный день. Утром мне позвонила кузина и сообщила одну крайне удивительную новость — мой бывший парень, Лука, попал в больницу; это Жаклин узнала от своей подруги, работающей там медсестрой. Он попал в аварию, и, если верить прогнозам, теперь не сможет ходить, потому что повреждён позвоночник. От такой новости брови сами собой ползут вверх, а внутри — ни капли сочувствия. Справедливость восторжествовала. Я, как самая настоящая любящая женщина (хотя от чувств не осталось и следа), собираюсь навестить Луку, попавшего в очень страшную ситуацию. Ради него даже переступаю через себя, выбираясь в город. Такси едет достаточно быстро, как будто водитель знает, что мне срочно нужно добраться до пункта назначения. Без всякой помощи выхожу на улицу и иду к больнице, сохраняя на лице нейтральную холодность. Стоит лишь немного приврать, сказав, что я почти невеста пострадавшего, и меня проводят в палату к Луке. Медсестра открывает передо мной нужную дверь, и я, надев маску глубокой печали, киваю, проходя внутрь. — К вам посетитель, — обращается она к Луке, а после, судя по удаляющимся шагам, выходит из палаты. — Ты? — слышу изумлённо-неверящий возглас, и, отбросив всё лицемерие, на которое только способна, растягиваю губы в довольной улыбке. — Я, — киваю и делаю пару шагов, останавливаясь прямо у его койки. — Слышала, прогнозы не утешающие, да? — А ты пришла позлорадствовать? — слишком саркастично для человека, который больше не сможет ходить, спрашивает он. — Вообще-то изначально я хотела тебя поддержать и сказать, что ты привыкнешь к новому состоянию. Дать пару советов, как принять эту ситуацию, — не двигаясь, честно отвечаю я. — Но потом вспомнила, как жестоко ты обошёлся со мной, и передумала, — вкладываю в свой голос всю жестокость, которая только во мне есть. — Так что да, я пришла позлорадствовать. — Рада? — надтреснуто спрашивает он. — Нет, — серьёзно отвечаю я. — Мне плевать на чужие беды, — говорю чистую правду. — Но ещё мне тебя жаль, ведь… — наклоняю голову, как если бы захотела посмотреть на него, — никому не нужен калека. В палате повисает тишина. И это момент справедливости. Тот, кто обошёлся плохо со мной, получил то же самое в ответ. Тот, кто сказал, что я никому не нужна, теперь сам никому не нужен. Тот, кто испытывал ко мне жалость, теперь сам вызывает это чувство. — Ты очень жестокий человек, Беатрис, — надломленным голосом произносит он, не скрывая, как ему больно. — У человека такое горе, а ты… — Тогда мы с тобой одинаковы, — холодно замечаю. — Ты сказал, что никому не нужна слепая девушка, я ответила, что никому не нужен калека. Взаимная жестокость. — Я не бросал тебя. Это было милосердие. — Милосердие? — приподнимаю брови, однако не удивляясь. — Так ведь я тоже милосердна: кроме меня правду тебе никто не скажет. Твои друзья и родные будут тебя успокаивать и говорить, что ты достоин самого лучшего и что эта авария ничего не изменит, что тебя будут так же любить, но ты знаешь, что они соврут. Уже ничего не будет так же, — делаю небольшую паузу, давая ему переварить информацию. — У нас могли бы быть прекрасные отношения, Лука, — говорю честно. — Но жизнь показала, что это было бы иллюзией. Он по-прежнему молчит, по всей видимости, испытывая какие-то неприятные чувства. Не буду удивлена, если сейчас по его лицу скатываются слёзы от душевной боли. Увы, не мне его жалеть. — Прощай, Лука, — ставлю жирную точку в нашей с ним истории. — Больше не встретимся.