1.9 глава

      Поднялся переполох. Шон, поначалу стоявший неподвижно, словно оцепенев, начал судорожно оглядываться. Рука, которой он держал пистолет, дрожала. Люди, собравшиеся посмотреть на казнь, в ужасе помчались прочь, расталкивая друг друга и, казалось, затаптывая. Освальд не мог отвести глаз от мертвого тела Тревора Саммерса, но взял себя в руки. Скорбеть времени не было — нужно было уносить ноги. Он подскочил к Шону, схватил его за рукав и рванул за толпой, судорожно придумывая план, что удавалось с трудом — повсеместная суматоха, визг в театре и снаружи, свистки законников, едва пробивающийся сквозь шум визгливый голос помощника шерифа…       Освальд знал, что делал, ровно в той же мере, как представлял наказание за свои действия. Пособничество преступнику, сообщничество в убийстве, побег от представлителей закона — никакие обвинения не могли вынудить его передумать, хотя осознание, насколько безрассудно, глупо и рискованно он поступает, не покидало его головы ни на миг, колоколом отдавалось в ушах, заглушая сбившиеся в один непрерывный поток гвалт толпы, приказы законников, ржание коней, которым, видно, передались и недоумение одних, и ужас прочих, и паника всех, кто был на казни. Но оставить хромого друга на растерзание законникам, чтоб и он позже оказался на том же эшафоте, где мерно покачивалось тело Нолана с переломанной шеей, Освальд не мог себе позволить.       Шон еле поспевал за Освальдом, неуклюже переставляя трость. Его взгляд был прикован к трупу Тревора. Освальд отчаянно пробивался сквозь охваченную паникой толпу, посекундно покрикивая на Шона, как офицер на новобранца — словно в сердце его не было ни скорби, ни тоски, ни разросшейся во все стороны иссушающей пустоты, а только безукоризненный план действий. Наконец, спустившись с балкона, они оказались на улице позади площади. Освальд громко свистнул, и Барри, пофыркивая, поскакал к хозяину. Шон же будто совсем потерялся в пространстве и неверящим, пустым взглядом оглядывался по сторонам, на горожан, стоящих на площади перед виселицей, пальцем указывающих на Освальда с Шоном, на заметивших их законников, на парней с вихрастыми прическами на крыше, которые, как на спектакле, безотрывно наблюдали за всеми.       Освальд потащил Шона к Барри, испуганно стучащему копытами по мощеной дороге, и запрыгнул сам. Шон едва заполз на коня, не произнося ни слова, и продолжил оглядываться совершенно пустым взглядом, как у покойника. Освальд начинал злиться.       Как только он натянул поводья, раздался возглас помощника шерифа:       — Вот! За ними!       — Давай, Барри! — скрипя зубами, почти кричал Освальд коню. — Давай, быстрее!       Прямо над головой пронеслась пуля и сбила с головы Освальда шляпу. Барри испуганно заржал и резко ускорился, да так, что его хозяин едва не выронил поводья.       Шон внезапно вытащил пистолет и выстрелил в сторону преследователей. Освальд обернулся и со всей силы вдарил Барри шпорами в бока. За ними гнались по меньшей мере пять законников во главе с помощником шерифа. Каждый из них держал наготове оружие и был готов выстрелить, а Шон, пальнув в ответ, лишь подтвердил то, что на балконе стреляли в человека именно они. Теперь полиция имела полное право убить рыжеволосого охотника за головами. Точнее, бывшего охотника за головами. Хотя после произошедшего им обоим снесут головы, и не видать им больше ни своей лицензии, ни желтого солнца на небе.       Барри несся как остервенелый, наголову обходя по скорости кляч законников. Помощник шерифа, как заметил Освальд, вовсе отстал от остальных, а выстрелы, гневные выкрики, угрозы и оскорбления едва долетали до беглецов.       Освальд и Шон были уже в двух милях от города, мимо замелькали очертания деревьев и кустов. В пятнадцати ярдах находился навигационный столб: «Монтэнвиль, Картенфурт, Сен-Валлей». Освальд машинально повернул влево, в сторону Сен-Валлей, чуть не столкнувшись с проезжавшим мимо дилижансом.       Вдалеке прозвучал последний выстрел, и Освальд с облегчением выдохнул. Шон вдруг подал голос:       — Давай в лес.

***

      — Вставай, Робин Гуд, — устало произнес Освальд, держа в руке тушку недавно пойманной белки.       Уже третий день Освальд с Шоном безвылазно находились в лесу, перебиваясь кое-как: сделали два навеса из шкур заколотых ночью оленей и каждое утро, просыпаясь, шли к ручью, пили из него и умывались, а потом охотились, бегая, пригнувшись, с ножами за грызунами. Одежда совсем истрепалась, но, если в случае Шона это было едва заметно, то Освальд стал выглядеть как никогда плохо. Он даже выбросил пиджак, потому что тот был безобразно испорчен при охоте на зайца. Лицо покрыла щетина, которую Освальд с непривычки постоянно почесывал, да и сам он постоянно чесался. Брюки словно бы пропитались грязью: стоило Освальду провести по ним ладонью, как она мигом пачкалась.       Шон изменился так сильно, что Освальд вряд ли узнал бы его, если б не провел с ним наедине три дня. Он стал раздражительным, холодным, немногословным, остроты пускал редко, а если они и были, то язвительными и грубыми. Найдя себе замену брошенной еще на площади трости — обломанную ветку дерева, — он постоянно уходил куда-то в лес, часто подолгу не возвращаясь.       — О, еда, — коротко сказал Шон. — И да, Освальд…. Нам в любом случае нужно будет свалить из этой дыры, и, раз мы теперь преступники, — Шон нервно усмехнулся. — То…       — Знаю, к чему ты клонишь.       — Мы же теперь можем делать все, что захотим! — воскликнул Шон и дико заулыбался, ощерившись, как бешеный пес.       — Нет. Надо залечь на дно и…       — Да мы уже на дне, Освальд! Мы уже три дня сидим в лесу и жрем белок с зайцами. Тебе это не надоело? Нас и так просто так не отпустят. Заживем по-новому…       — Ради этого мы страну от ублюдков избавляли, чтоб такими же стать, да?       — Ага, дядя Сэм нам крайне благодарен, прямо вижу.       — А как бы Тревор это оценил…       Освальд осекся. Шон громко втянул воздух. Лицо мгновенно перекосилось, губы скривились.       — Ты не в себе, Шон.       — Это я не в себе? Серьезно? Будто бы ты… Будто бы у нас что-либо теперь остается. Будто бы у нас кто-то вообще есть. Я предлагаю план, Уоррен! Ты вправду считаешь, что кому-либо еще есть до нас дело? Сейчас у меня есть только ты, а у тебя — только я. Только я!       — У меня есть Элизабет… — выпалил Освальд и сразу умолк.       — А, та девка! Нашел еще… Да плевать ей на тебя, умник.       — С чего бы? — Пальцы Освальда коснулись рукояти револьвера.       — А с того, что ты преступник гребанный. Ты не понял? Она тебя сдаст. Пойми наконец, только я…       — Ты спятил.       — Я один здесь в своем уме! Нет пути назад, олух! Ты вообще видел этого парня? Да нас за это повесят! А так хоть повеселимся, насладимся жизнью! — Шон едва не смеялся.       — Я никого не убивал.       — Ты замешан в этом.       — Но меня не повесят.       — То есть ты считаешь, что лучше отсидеться в сторонке? — злобно произнес Шон.       — Все лучше, чем с тобой помирать.       Шон молчал, слегка приоткрыв рот. Слова Освальда повисли в воздухе и, казалось, эхом отдавались в ушах бывших охотников за головами, а когда они стихли, Шон оскалил желтоватые зубы, шагнул навстречу Освальду и рассмеялся.       — Вот как, значит, — сквозь смех слышались слова. — Вот как…       Освальд стоял на месте, обхватив рукоять револьвера.       — Если хочешь дальше убивать — всегда пожалуйста. Вон там тропа, — он резким кивком указал в сторону, — к дороге выйдешь. Мне повторять?       Повторять не пришлось. Шон заковылял прочь.

***

      Все время до вечера Освальд бесцельно бродил по опушке. Одиночество его не тяготило. По Шону он не скучал, едва ли жалея о сказанном.       Освальд спас Шона, из пекла вытащил, и в ответ получил лишь… Впрочем, неважно, уже неважно. Своими принципами он не поступился и не поддался безумию, безотказно считая себя правым.       За спасение жизни платить предложением бесславной смерти — оскорбление, которое не прощают, которое ничем не смыть. Но спустя время Освальд засомневался кое в чем, и одна мысль Шона завладела им полностью. А вдруг Элизабет его вправду сдаст?       Когда об этом говорил Шон, Освальду казалось это малодушием. Теперь — очевидностью. Однако иного выхода у Освальда уже не было, и он решился. Вскочив на коня, он погнал из леса по тропе, по которой до этого ушел Шон.       Когда он уже подъезжал к дому Элизабет, солнце успело спрятаться за горизонтом. Свет внутри горел — девушка была дома. Освальд спрыгнул с коня и подбежал к двери, готовый постучать, но вдруг замер: Элизабет услышала ржание Барри и потому уже выглядывала в окно. Освальд опустил руки и с вялым от усталости облегчением посмотрел на нее, но девушка вдруг отступила, испугавшись.       Она открыла дверь. Освальд искренне не понимал, почему она смотрела на него с недоумением, страхом и разочарованием. Он будто бы стал для нее чужим.       — Это правда? — спросила она, встав за порогом.       Освальд недоуменно взглянул на нее.       — В смысле?       — Это правда, что в газетах пишут?       — Я три дня просидел в лесу, какие газеты?       Элизабет с тревогой оглядывала Освальда, не торопясь пускать. Казалось, прошло не меньше минуты, прежде чем она сухо приказала:       — Заходи, — и, как только Освальд переступил порог, скрылась из виду.       Вернулась она со свежим выпуском «Монтэнвиль Пресс». Освальд взял в руки газету и прочитал заголовок на первой полосе: «Двойное убийство в театре!».       — Сказано, что Шон убил какого-то Донни Валентайна, а ты — Тревора.       — Я никого не убивал. Это ложь.       Элизабет уперлась взглядом в пол, задержав дыхание, но затем выдохнула и быстро задышала, ртом хватая воздух. На ее лицлице проступило не то радостное, не то беспокойное, не то испуганное выражение, если не все разом. Изо рта вырывались отрывки фраз, вмиг обрывавшихся, и не сразу Элизабет смогла взять себя в руки.       — Тогда почему…       — Не знаю, но дела это не меняет. Это наглая ложь и клевета.       — Поняла уже! — едва не вскрикнула Элизабет, но оправилась и, придав голосу твердость и ровность, тихо произнесла: — Тебя могут повесить.       — Пусть сначала поймают. Надеюсь, ты им не посодействуешь?       Элизабет вскинула взгляд и оскорбленно ответила, стараясь сохранять спокойствие:       — Ты же не виноват, а я тебе верю.       — А если я вру? — пододвинув к себе стул и присев, откинувшись на спинку, сказал Освальд.       — Тогда это будет мне уроком. Иначе зачем тебе сюда приходить?       — Вдруг мозги хочу тебе запудрить. Сделаю соучастницей, — устало бормотал он и сам не заметил, как улыбнулся.       — Сейчас не до шуток, ты этого не понимаешь? — горячо воскликнула Элизабет.       Глаза ее запылали от гнева, но она быстро подавила злость. Также опустившись на стул, Элизабет проговорила:       — Прости. Просто… Ты не представляешь, как я волновалась. Я… Я рада, что ты жив. Правда.       — Донни Валентайн случайно не брат Дилана Валентайна?       — Да, именно он, — тупо произнесла она и вдруг подорвалась с места. Брови поползли на лоб, зрачки глаз сузились, и серо-зеленый их цвет стал будто бы ярче, острее, пронзительнее. — Я хотела тебе сказать…       Ее голос сорвался.       Освальд только-только начал осознавать всю тяжесть своего положения. Не веря своим мыслям, он пробормотал:       — На меня взъелся самый богатый человек Нью-Стоуна?..       Элизабет взяла Освальда за руку.       — Пожалуйста, оставь это до утра. Тебе надо отдохнуть. И помыться.

***

      Освальд открыл глаза. Солнце безуспешно пыталось пробиться сквозь занавешенные окна дома Элизабет Фриман. Освальд потянулся и с наслаждением вздохнул. После жесткой земли узкое кресло на кухне было мягче пуховой перины.       Осмотревшись и прислушавшись, Освальд понял: Элизабет еще спит. Ступив босой ногой на пол, стараясь не шуметь, он прошел к умывальнику и умылся холодной водой. Затем взглянул в зеркало и, к своему удивлению, обнаружил отчетливую, прорезавшую его лоб морщину.       Освальд вытер лицо и вышел из комнаты. Сейчас он сильно жалел, что не брал с собой запасную одежду. У Элизабет-то вряд ли найдется мужской костюм. Но Освальд не сдавался и, краем глаза заметив шкаф, двинулся к нему и сильно удивился, когда там нашел вполне себе мужскую рубашку и потертые джинсы, жутко пропахшие конским навозом и сеном.       — Привет, — сказал Освальд, в зеркале увидев Элизабет.       — Доброе утро, — сонно произнесла она, сдерживая зевок.       — Ты давно встал?       — Может, минут десять назад.       Элизабет покачала головой:       — Не может быть. Я проснулась пятнадцать минут назад, а тебя тогда в кресле не было.       — Ну не мог же я так долго простоять перед зеркалом, — со смешком произнес Освальд.       — Ладно.       Элизабет зашла в умывальную и закрыла за собой дверь. Освальд, хмыкнув, вышел на крыльцо. Барри стоял там же, где его оставили вчера, и при виде хозяина радостно заржал. Освальд почесал коня за ухом и ласково погладил по шее, проведя рукой по черной гриве.       — Проголодался, Барри? Ничего, сейчас поешь.       Он порылся в седельной сумке и достал оттуда овсяное печенье, и Барри жадно стал его есть, облизывая руку, и через пару секунд в ладони уже ничего не осталось.       — Прожорливый какой.       Освальд взял Барри за поводья и вместе с ним двинулся к реке Гринлайт. Да, Барри вытаскивал Освальда из лап смерти очень много раз. Этот конь стал ему чуть ли не родным, и недаром Освальд назвал его в честь брата Бартоломью, о котором после его смерти в семье Освальда не было принято говорить.       Барри наконец напился и поднял голову. На крыльце стояла Элизабет. Волосы были расчесаны, лицо свежо, сонливость как рукой сняло. Края длинной юбки колыхались на ветру. Девушка поправила блузку и босиком ступила с крыльца.       Мимо дома проехал дилижанс. Скоро здесь будет не продохнуть. Освальд торопливо спрятал коня за домом и подбежал к Элизабет.       — Знаешь, — нарушила она молчание. — Тебе идет такая бородка.       Освальд потер подбородок.       — Разве?       — Тебе подойдут эти усы… — Она задумалась. — Ну, как у гусаров. Или как того немецкого канцлера. Бисмарка, кажется. Не очень помню.       — Необычно. Давно, кстати, не экспериментировал.       — Попробуй. Если не понравится, сбреешь, и никаких проблем.       Завтрак уже был на столе. До того питавшийся только дичью да тем, что найдется в сумке, Освальд сам не заметил, как в тарелке не осталось ни малейшего кусочка. Но сама Элизабет не спешила заканчивать с завтраком. Она задумчиво смотрела куда-то за спину Освальда, нахмурившись, пока он рассказывал ей о том, что на самом деле произошло в театре.       — Так ты по-настоящему преступник, — негромко произнесла она, когда Освальд закончил.       Освальд хотел было возразить, но вовремя одернул себя. Он преступник, Элизабет права. Не взаправду, только на бумаге, но преступник. Убийца собственного друга. Сообщник Шона Лонгера Второго. Человек, за чью голову готовы отдать пятьсот долларов.       — Но не убийца.       — Зато соучастник. А, значит, и я теперь тоже преступница. В любом случае. Я же тебе помогаю.       — Юридически — да, — пробормотал Освальд и отодвинул пустую тарелку. — Но об этом же никто не знает. Пока.       — Да, пока, — Элизабет быстро заморгала. — Но если узнают…       — Никто ничего не узнает, — твердо сказал Освальд и тут же усомнился в сказанном.       — А если все-таки узнают? — горько произнесла она. — Что ты тут живешь. Тебя же повесят, Освальд. От тебя же просто так не отстанут. А меня в тюрьму отправят.       Затем отвернулась и пробормотала, видимо, надеясь, что Освальд этого не услышит:       — Зачем я вообще тебе помогаю…       Но Освальд услышал это так четко, как только возможно, и наклонился над столом.       — Повтори, — сказал он и не узнал своего голоса.       Элизабет пробила дрожь, вилка тихо задребезжала о тарелку. Отодвинув нетронутый завтрак, девушка набрала побольше воздуха и, стыдливо опустив глаза, сбивчиво заговорила:       — Понимаешь… Я хочу жить. Мне только двадцать четыре года, я только нашла хорошую работу… Я не хочу это все потерять. А если нас поймают, то меня отправят в тюрьму, а кому я буду нужна после нее?       — Тогда зачем впустила? — холодно спросил Освальд, не сводя сурового взгляда с лица Элизабет.       — Потому что я волновалась за тебя! — выкрикнула она. — Я верила, что ты не виноват, но только сейчас… Я… Я не знаю, что делать.       Освальд пытался мыслить расчетливо и здраво, хотя получалось это с большим трудом.       — Если тебя поймают, можешь сказать, что я принудил тебя помогать обманом. Тебя отпустят.       — Но это же ложь!       — А что остается? — Злость захлестнула его. — Если ты так волнуешься об этом, то зачем вообще помогать? Ты разве не знала, что за мою голову теперь значится награда?       — Знала, но…       — Зачем помогать, если не готова что-либо делать? Что ты предлагаешь? Может, скажешь пойти к черту отсюда? Или, может, пойдешь к шерифу? Получишь эти злосчастные пятьсот долларов. Возьмешь мой пистолет и поведешь меня к Хэнку. Он будет очень рад меня видеть! В восторге будет. Жаль, что значится «нужен живым», да? Так бы пристрелила. И тебе, и шерифу меньше проблем. Да?       — Хватит! — криком оборвала его Бет. — Если я тебе здесь не нужна, уходи.       Освальд молча встал, нацепил на пояс кобуру и вышел.