Живое доказательство жестокости Грейнджер.

      19 сентября 1998 года. Четыре месяца спустя "Взятия Хогвартса". Настоящее время. Арена в Запретном лесу.                     — Может, есть шанс сбежать...прореха в чарах, какой-нибудь потайной ход, — отчаянно размышляла Джинни. — Я так больше не могу.       Гермиона все никак не могла отдышаться после долгой погони и не стала спорить. Они оголодали, промерзли до самых костей и растеряли всю провизию, кроме пары склянок с зельями.       Если бы она собственными глазами не увидела, насколько силен барьер, то согласилась бы найти в нем уязвимое место. Но рано или поздно их все равно убьют — сейчас, в Запретном лесу, либо во время побега, на территории Хогвартса.       — Можешь. Забудь про барьер, мы должны вернуться.       Джинни рассеянно кивнула в ответ.       — Прости, я просто выбилась из сил.       — Мы непременно найдем выход, — сказала Гермиона, подбадривая больше себя, нежели Джинни. — Но сейчас пойдем вперед, найдем Рона, Джорджа и, может быть, Гарри. Пора уходить.       Джинни поднялась из сугроба, выдохнув облако густого пара. Гермиона медленно встала следом и поняла насколько сильно у нее замерзли ноги. Она чуть не упала, но успела опереться на дерево — холодное как ее собственные ладони.       Этот день был последним, когда Гермиона видела Джинни, Рона и Джорджа живыми — к рассвету она убьет их собственными руками.

***

      20 июня 1998 года. За два месяца до Процесса Искупления.       "Меня здесь нет. Это нереально".       Сидя на стуле со связанными руками, Гермиона смотрела на Рона не отворачиваясь. Он лежал перед ней без сознания, в ветхой одежде. Его тело изредка била дрожь. Судороги после Круциатуса.       Над его телом стоял Амикус Кэрроу в черной мантии и с палочкой наготове. Руки дрожат, а жесткое лицо искажено гневом. Он что-то спросил, затем еще и еще, и, в конце концов, пнул Рона в солнечное сплетение. Гермиона вздрогнула.       "Меня здесь нет. Это нереально".       Не первый раз перед Гермионой пытали людей — женщин и мужчин всех возрастов, но последним всегда приводили Рона. Все они были ее мальчиками для битья. Их мучали из-за ее молчания.       Гермиона не проронила ни слова даже когда пытали ее саму, не начнет и сейчас.       — Я отправлю его к праотцам, если не заговоришь, — Кэрроу уже давно вышел из себя. — Куда мог отправиться Лонгботтом?!       Если бы она знала…       А хоть бы и так...все равно бы молчала. Если есть шанс, что кто-то уцелел, его тайну нужно сохранить; унести с собой в могилу; пожертвовать чем угодно.       Каждый раз, когда Кэрроу мучил кого-то, Гермиона обещала себе, что найдет возможность расквитаться с ним. Но время шло, и, в итоге, эти мысли — вместе с кровью других заключенных — были смыты домовиками в помойные ведра.       Теперь ей оставалось лишь убеждать себя, что все вокруг нереально, а она...ее здесь нет.       В комнату зашел еще один Пожиратель. Черная мантия, волосы цвета платины, тонкие перчатки, бледное лицо.       Малфой.       Каждый раз, когда она видела это лицо, то вспоминала как Гарри спас задницу Малфоя от неминуемой смерти в Выручай-комнате. Они протянули ему руку помощи, а он стал их надзирателем. Воткнул им нож в спину.       Он захлопнул за собой дверь и обратился к Кэрроу:       — Как результаты?       Пожиратель дернулся от испуга; он не услышал, как Малфой вошел.       — Молчит...       — Довольно. Темный Лорд ждет тебя. Дальше я сам.       Кэрроу попытался что-то сказать, но Малфой остановил его движением руки и, Амикус покинул комнату. Он не закрыл за собой дверь и в проеме показалась каменная кладка стены в коридоре — темная, как гладь водоема в ночи.       Гермиона вспомнила озеро в Запретном лесу. Тихое, недвижимое и ровное.       "Меня здесь нет. Это нереально".       Малфой подошел ближе, и, с лицом полным отвращения, поддел ботинком ладонь Рона. Та приподнялась и шлепнулась обратно на пол с противным звуком, словно кто-то уронил кусок липкого теста.       — Встать, — прозвучал приказ.       Зачарованные путы на запястьях Гермионы ослабли и растворились от легкого взмаха палочки. Она помедлила еще мгновение, но все же подчинилась и встала на негнущихся ногах.       Рон захрипел. Подойдя ближе, Гермиона заметила белесую пену у уголка его рта. Мутная слюна выглядела почти как крем от торта, но консистенцией больше походила на слизь и тянулась к полу тонкой паутинкой.       "Меня здесь нет. Это нереально".       "Реально. Вполне реально", оспорила свои же мысли Гермиона.       И все это произошло из-за ее молчания.       Она размышляла — прекратились ли бы пытки, скажи она хоть что-то?       Вот только проблема — у нее не было ответа.       Возможно, кому-то, кто знал о местонахождении Невилла, давно развязали язык и эта игра в партизаны была напрасной. В таком случае, Рон, как и десятки людей до него, мучился почем зря. Просто потому что Пожиратели Смерти имели такую власть или им было скучно…       — Не беспокойся, он не помер, — В голосе Малфоя звучали сарказм и желчь.        — Я не хотела, — сама того не осознавая, вслух пробормотала Гермиона.       Она чувствовала себя как в трансе. В ушах все еще звенели крики и звучали удары тел об пол.       Круцио.       Крик.       Слезы.              Круцио.       Больше боли.       Больше слез.       Тишина.       — Но сделала ведь. Всего пары слов было достаточно, чтобы избавить его от Амикуса. Он злее мантикоры, этот Кэрроу... Может, и прикончит Уизли в следующий раз, — Малфой снова поддел руку Рона ногой. — Он — живое доказательство твоей жестокости...       Следующий раз.       Если он и случится, то станет последним для Рона, судя по его состоянию.       Живое доказательство моей жестокости.       Нет. Любой на ее месте поступил бы также. Пока Пожиратели думают, что она знает хоть что-то, можно выиграть время.       Единственное что она могла сделать в этом положении, так это терпеть и поддерживать их интерес к себе.       Невилл сейчас был дороже их всех вместе взятых, дороже всех их криков, слез и мучений.       Гермиона мысленно пожелала ему удачи и представила, как он прячется где-нибудь в лесах.       Но этот образ лишь расстроил ее. Отчаяние забурлило в груди кипящей рекой.       Лонгботтом ушел...сбежал так быстро как только смог, а все боеспособные люди оказались в ловушке.       “Это я должна была сбежать…”, промелькнула предательски злобная мысль.       Оставалось надеяться, что он прихватил с собой хоть кого-то, кто сможет их вызволить.       Время шло, а Гермиона мучилась неизвестностью — почему в ее разум просто не проникли силой? Почему не опоили Сывороткой Правды? Почему физические пытки над ней прекратились? Ни на один из этих вопросов у нее не было ответа, а это значит, что она упускает что-то важное, не видит картины в целом.       "Правда в том, что они хотели, чтобы я винила себя. И у них это отлично вышло. Если бы они использовали хоть один из этих вариантов, то сразу бы поняли, что я бесполезна и убили бы меня", рассуждала Гермиона, "Так я хотя бы выиграла время".       Однако, она знала, что рано или поздно Легилименции не избежать.       Сейчас с ней просто играют, но когда Пожиратели действительно захотят услышать ответы, то защититься от них будет нечем.       Окклюменция была тайным знанием, которое требовало долгих тренировок и высокой концентрации, а значит, было недоступно простой грязнокровке, пускай даже и такой одаренной как она сама.       Живое доказательство моей жестокости.       "Иди к черту, Малфой. Надеюсь тебя и твою семейку освежуют заживо", подумала Гермиона и этот образ вызвал у нее глубокое удовлетворение и спокойствие.       — Теперь — вперед, — прозвучала команда и Гермиона поспешно вышла из комнаты.       Коридоры петляли влево и вправо. Кто бы мог подумать, что поместье Лестрейндж будет таким большим — с виду дом казался обычным... по меркам чистокровных семей. Однако, подземелья представляли собой настоящие средневековые лабиринты и Гермиона думала, что без сопровождения запуталась бы в недрах поместья в два счета. Пожиратели же шли уверенно и не было ни единого случая, когда они терялись. Даже Хвост рыскал по этим лабиринтам так прытко, словно родился тут.       "Крысе это свойственно".       Через десяток поворотов и еще столько же дверей, Малфой последний раз скомандовал "Вправо!" и они вышли в мрачный зал.       Тут было пусто, в углах горели факелы, и у самого пола вдоль каждой стены тлело не меньше сотни свечей. Повеяло теплым воском и дымом.       Фенрир Грейбек сказал однажды Гермионе, что от нее разит страхом, но та списала это на его сверх обоняние.       Однако, проведя тут долгое время, она и сама, похоже, обрела такое же острое чутье.       В каждом углу и коридоре были свои запахи. Их ни с чем не спутать. Холод, кисловатый ацетон, странный мускус, аммиак и мокрый металл. Вонь тянуло с пола.       Пот, кровь, слюна изо рта как у Рона, моча, рвота — все эти жидкости просачивались в камень, въедаясь навсегда и наслаиваясь друг на друга.       Сзади послышался хлопок и следом тонкий голос домовика. Оборачиваться было нельзя — любопытство смертельно опасно здесь. Гермиона старалась вообще не обращать на них внимания.       Ей мерещился Рон — избитый и окровавленный.       "Все закончилось. Все хорошо".       Гермиона твердо стоит на ногах в теплом зале и вдыхает запах воска — это значит, что она пережила еще один день.       "Сколько еще их будет?", всплыл в голове вопрос, а за нем и четкий ответ "Столько, сколько надо".       Еще один хлопок раздался сзади и Малфой приказал двигаться дальше. За залом следовал темный коридор и, наконец, места временного заключения. Узкие клетки в десять рядов по всему холлу, в каждой линии по семь отделений для заключенных и широкие проходы для Пожирателей. Клетки были рассчитаны на одного человека и просматривались со всех сторон. Тут держали допрашиваемых и недавно прибывших. Все остальные обитали этажом ниже, в глухих камерах постоянного заключения. Гермиона отчаянно скучала по ним, ей хотелось снова быть там, в темноте и тишине. Через мгновение к ним подошел Грейбек и кивнул в сторону дальнего выхода, откуда звучал тихий гул.       — Темный Лорд собирается объявить о новостях. Где еще один? — оборотень, видимо, спросил про Рона.       — Валяется без сознания. Я отправил за ним эльфов, пускай сами тащат. Кэрроу постарался, — Малфой шагнул вперед и быстро ушел в зал, откуда доносились звуки.       Грейбек посмотрел на Гермиону и вцепился ей в плечо, утаскивая вслед за собой. Когти на его пальцах были острыми и даже сквозь грубую ткань они врезались как маленькие ножи. Оборотень протащил ее к единственной свободной клетке и, схватив за волосы, с силой толкнул внутрь, хотя Гермиона не выказывала сопротивления.       — Радуйся, это твой последний день здесь, — Грейбек гортанно засмеялся, обнажив ряд кривых и острых зубов.       Его смех всегда был похож на хриплый прерывистый лай, который можно услышать от двух сцепившихся в драке псов. Должно быть, он весьма рад собственным словам, но Гермиона не понимала, что он имел в виду.       Ее либо убьют, либо замуруют в одиночной камере до конца времен, что, в принципе, одно и то же, но первое более вероятно. Вряд ли этот режим будет спонсировать жизнь оппозиции.       Это твой последний день здесь.       "Хотя бы намек, что угодно", мучилась от неизвестности Гермиона.       Грейбек захлопнул решетку за ее спиной. Заключенные наблюдали за ней со всех сторон. Все лица знакомые.       Гермиона помнит каждого — их по очереди вводили к ней в комнату допроса и пытали. Первым всегда был тот мужчина у двери, в самой крайней клетке, брюнет сорока лет, а последним — Рон.       Видимо, Пожиратели думали, что страдания друга проломят стену ее безмолвия, но чем сильнее люди заходились в агонии, тем ярче Гермиона воображала Невилла, бегущего сломя голову. Она представляла себе, что каждый крик и удар заклятием отдаляет его от Пожирателей.       Она крепче, чем эти ублюдки думают.       Клетка, в которой оказалась Гермиона, была высокой, но такой тесной, что в ней нельзя было даже лечь. А если опереться на решетки и уснуть сидя, то железные прутья отпечатывались на теле как шрамы и болели словно ожоги. Было ли это влияние магии или слабость тела — Гермиона не знала. Она стала весьма предвзята к своему разуму в последнее время.       Оказавшись здесь впервые, Гермиона думала, что надзиратели сглупили — в больших клетках поместилось бы больше людей, но потом она поняла в чем смысл. Тут сидели ценные узники. Информация, которую искали Пожиратели Смерти, была зарыта глубоко в головах пленников, защищенная неповиновением и упрямством. Получить желаемое удастся быстрее, если люди будут истощены физически и морально.       Все гениальное просто.       Чуть позже снова пришел Грейбек, на этот раз с несколькими Пожирателями. Они объявили, что всех заключенных отправляют на нижний этаж дожидаться новостей. На последнем слове оборотень улыбнулся и в груди у Гермионы что-то лопнуло. Страх липкими руками взбирался вверх по пищеводу — приступ тошноты одолел ее с такой силой, что пришлось сжать зубы до боли.       Люди в клетках закопошились, кто-то заплакал в дальних рядах. Все и так были на взводе, а сейчас и вовсе растеряли последние крохи самообладания. Гермиона оглянулась по сторонам.       Избитые, порезанные заклятиями и обессилевшие, узники начали переговариваться меж собой и кричать. Грейбек что-то сказал Пожирателям и те кивнули, наблюдая за разворачивающимся хаосом.       Заключенные стали походить на зверей. Грязные, изнеможенные, они били руками по прутьям; некоторые встали, яростно крича, но Гермиона не могла разобрать ни слова. Грейбек подошел к ее клетке и наклонился настолько близко, что его смердящее дыхание коснулось ее лица:       — Это они к тебе обращаются.       С такого расстояния она видела каждый изъян его морды. Кончики клыков были светлые и блестящие, а у десен темнели. Лоб покрыт порослью жестких волчьих волос.       Оборотень наблюдал за беспорядком в рядах заключенных так, словно каждый крик был в честь него самого.       — Заберите ее обратно! — обращались голоса к Пожирателям.       — Скажи им все, нас же убьют! — кричала какая-то женщина.       — Мы тут из-за тебя! — плюнул в ее сторону мужчина из клетки напротив и начал яростно трясти прутья решетки.       Живое доказательство моей жестокости.       Вот та женщина, что потеряла сознание после второго Круциатуса. Мужчина, что плюнул — почти старик, разбил себе лицо об пол, когда зашелся в агонии. Парень в дальнем ряду откусил себе язык в приступе судорог, поэтому сейчас он молча сверлил ее глазами. Заключенные злы на нее; они думают, что им бы не причинили вреда, скажи она хоть слово.       "Вот почему меня больше не пытали — чтобы я оказалась козлом отпущения. Если бы клетки были открыты, эти люди растерзали бы меня голыми руками", — Гермиона пришла в ужас.       Живот полоснуло болью и тошнота накатила с прежней силой.       Крики не прекращались. Люди в соседних клетках — справа и слева — просунули руки между прутьев в попытке дотянуться до нее, но Грейбек отворил клетку и приказал ей выйти. Гермиона встала, еле держась на ногах. Он провел ее мимо взбешенных людей, держа за предплечье так сильно, что кости ломило от боли. Со всех сторон сыпались проклятья и мольбы, а оборотень все также улыбался.       Гермиона чувствовала, что идет по воздуху. Ноги дрожали и подкашивались. На выходе из зала она увидела еще одну фигуру. Из-под капюшона мантии выглядывало лицо Малфоя. Он кивнул Грейбеку и они перекинулись парой фраз, но крики мешали их услышать.       На нижнем этаже было тихо и пусто, а вонь от помоев и немытых тел стояла невыносимая. Из знакомых сюда перевезли лишь Рона. Наверняка МакГонагалл или Гарри пытают и стравливают с заключенными точно также, просто в другом поместье.       Как только Гермиону посадили в камеру, Пожиратели привели остальных узников. Факелы oсвещали каждый угол и она села на пол, пряча лицо, чтобы не спровоцировать хаос снова. Однако, люди не смотрели на нее. Их дух был сломлен.       Когда всех рассадили по местам, Грейбек прошелся вдоль этажа. Гермиона посмотрела вокруг насколько позволял обзор — камера напротив пустовала. Туда наверняка посадят Рона — как всегда прямо перед ее носом, чтобы показать последствия ее молчания.       Живое доказательство моей жестокости.       Через несколько часов, а может быть и минут, прозвучал хлопок. Двое домовиков наконец привели Рона. Он еле шевелился и сразу обмяк на полу, но был в сознании.       Когда эльфы растворились в воздухе с очередным хлопком, Гермиона припала спиной к холодной стене. С противоположной стороны на нее смотрел Рон, его лицо распухло. Он выглядел так, словно умер и пролежал в ручье несколько дней. Губы избиты, нос сломан, один глаз заплыл, а другой выглядел таким красным, как будто кто-то вставил туда рубин; лишь тонкие пальцы, которыми он держался за решетку, доказывали что он был жив, просто измучен.       Из-за нее.       Живое доказательство твоей жестокости — звучал голос Малфоя в голове. Он прав и Гермиона ненавидела себя за это. Но что еще страшнее — гнев при виде разбитого лица Рона были сильнее, чем чувство вины.       Она казалась себе монстром.       — Миона...Миона, — раздался шепот с той стороны.       Гермиона смотрела на изуродованное лицо друга, не смея моргать.       — С тобой все хорошо? — продолжил Рон, заходясь в приступе кашля.       "Посмотри на себя. Это я должна спрашивать", терзалась она, но все же кивнула.       Рон с трудом сел, повторив ее позу. Теперь они смотрели друг другу в лицо. Гермиона первая отвела взгляд…       Она села по диагонали, насколько позволяло пространство в камере. Ноги затекли и колючие мурашки болью бегали по ляжкам и ступням. Мучительно, но это хороший знак. Кровь побежала по своему пути. Тело поддерживало в ней жизнь всеми способами.       Кровь.       Гермиона чуть раздвинула ноги и пригляделась к своим штанам. На ткани виднелось темное пятно до середины бедра. То была не травма — ей уже давно не причиняли физического вреда — а менструация.       Кровь отпечаталась на каменном полу. Из-за проиcходящего вокруг Гермиона уже и сама забыла, что она женщина, а им полагается раз в месяц просыпаться на окровавленных простынях.       Раньше, когда их держали в строго изолированных камерах в другом поместье, Гермиона использовала пару "прокладок", которые умудрилась соорудить из тонких поролоновых чашек бюстгальтера. Она стирала их вручную, в воде, которую приносили домовики. Но когда ее, вместе с другими заключенными, перевезли в поместье Лестрейндж, вещи отобрали.       Если она попытается соорудить что-то из куска собственных штанов, возня привлечет ненужное внимание. Тут не укрыться от чужих взглядов. Один из них снова смотрел на нее из противоположной камеры.       Рон метался глазами от пола до лица Гермионы.       Думает, что ее изнасиловали?       Она на всякий случай покачала головой.       Надо надеяться, что понял.       Ей было плевать на пятна — это последнее, о чем стоило сейчас волноваться. Заключенные из раза в раз истекают кровью, так какая разница как она появляется — естественным путем или в ходе пыток?       Многие ужасы стали обыденной частью новой реальности для Гермионы. Теперь ей было запрещено драться, сопротивляться или защищаться. У нее остались лишь воспоминания, но из всех радостных моментов в памяти всплывал только один, самый злополучный.       Взятие Хогвартса — так они это назвали. После того, как был пробит защитный купол Ордена, армия Волдеморта прекратила атаку и все думали, что случилось чудо. Однако, Пожиратели шли вперед, отмахиваясь от заклинаний. У них была своя цель и то было не сражение. Волдеморт вошел в замок словно к себе домой и все зачарованные статуи переметнулись на его сторону, хотя должны были защищать Орден. Гермиона до сих пор помнит как крепко одна из каменных горгулий держалась лапами за ее горло.       Несмотря на поражение, в общей сложности им удалось уничтожить пять крестражей. Сначала дневник Тома Реддла в Тайной комнате, затем кольцо Марволо Гонта, потом медальон Слизерина. В день Взятия Хогвартса Диадема Кандиды Равенкло сгорела в Адском пламени вместе с Винсентом Крэббом, а чашу Пенелопы Хаффлпафф Гермиона изрешетила собственноручно.       Сидя в камере, она с тайным блаженством вспоминала, как клык Василиска туго вколачивался в податливое золото. Вмятины и скрежет металла вызывали у Гермионы пугающий восторг, которого она не знала до того момента.       Единственное хорошее воспоминание, ведь дальше были лишь ужас, плен и боль.       В какой-то момент к ним на этаж постоянного заключения пришли несколько Пожирателей. Гермиона узнала в них Августа Руквуда, Малфоя, Нотта младшего и, конечно, Фенрира Грейбека в качестве надзирателя подземелья. После того, как последний произнес хвалебный опус в честь Темного Лорда, наступило время главных новостей.       Август Руквуд держал в руках зачарованный пергамент и одним движением раскрыл его, зачитывая написанное:        — Согласно общему постановлению, было принято решение помиловать всех узников на каждом уровне заключения вне зависимости от тяжести преступлений и намерений, за исключением некоторых, — далее Руквуд зачитал список незнакомых Гермионе имен, в которых она не обнаружила ни себя ни Рона. — В новом мире вы имеете право на искупление и посему каждый из вас сможет заслужить прощение перед лицом магического общества путем сотрудничества и честности в отношении новых порядков. Те, кто останутся под арестом, обязаны предстать перед беспристрастным заседанием на "Процессе Искупления". Новый мир не терпит самосуда, посему вы не будете наказаны сразу после заключения. Гермиона Джин Грейнджер, маглорожденная мятежница и Рональд Билиус Уизли, чистокровный мятежник, повинны в расколе магического сообщества, нападении на работников Министерства магии, хищении имущества чистокровных семей, попытке истребления гражданского населения, неповиновению законным правилам общества, а также сокрытии собственных и чужих преступлений. Вы обязаны предстать перед потерпевшими и понести наказание соразмерное тяжести ваших злодеяний. Лорд Заступник в лице нашего лидера, первого учредителя Процесса Искупления, дарует вам обоим возможность оправдать себя перед магическим сообществом.       Лорд Заступник. Гермиону передернуло от нового имени Волдеморта. Она посмотрела в камеру напротив, где Рон с потерянным видом слушал доклад Руквуда.       Их убьют.       Другие заключенные затихли, многие из них радостно цеплялись за решетку и перешептывались, но никто из Пожирателей не стал требовать тишины. Грейбек стоял чуть дальше остальных, разглядывая камеры. В его поведении было что-то необъяснимо странное, он словно наблюдал за реакцией пленников.       Руквуд снова заговорил после долгой паузы и на этот раз его голос звучал более торжественно:       — Также, постановлением Лорда Заступника было решено наградить титулами всех, кто принимал непосредственное участие в урегулировании конфликтов и искоренении зла, настигнувшего магическое сообщество. Вне зависимости от тяжести преступлений, вы, как часть нового мира, обязаны следовать этим правилам и обращаться к нам согласно званию. Я, в лице главы дома Руквудов, а также Драко Люциус Малфой, Теодор Тибериус Нотт, Пэнси Элоиза Паркинсон, Блейз Паскаль Забини, Антонин Абарис Долохов и Рабастан Рейнхарт Лестрейндж назначены Первыми Защитниками магического сообщества. Беллатриса Сигнус Лестрейндж удостоена титула Первой Леди Лорда Заступника. Остальные наши выдающиеся союзники будут награждены званиями Защитников.       Руквуд говорил так гордо, словно оглашал список гениальнейших людей на планете. Гермиону мутило и она уже пожалела, что не оглохла где-нибудь в подземельях.       Предстать перед потерпевшими и понести наказание соразмерное тяжести ваших злодеяний — Пожиратели прямо сказали, что дадут их на растерзание тем, кто "пострадал" от их действий. Гермиона прикинула, скольких людей она встретит перед своей смертью — десятки, если не сотни. За месяцы поиска крестражей они с Роном и Гарри успели вовлечь в это почти каждого Пожирателя...вернее, Защитника.       Руквуд замолчал и послал Грейбека отворять камеры. Люди поначалу выходили боязливо, но вскоре облегченно вздыхали и благодарили каждого "Защитника". Некоторые кланялись.       Гермиона была так опустошена, что даже щекотливое чувство ярости отозвалось лишь горечью во рту.       "Кланяйтесь сколько угодно, вас все равно убьют", подумала она.       Волдеморт просто так не отпустит Маглорожденных и предателей крови.       Камеры опустели. Грейбек захлопнул последнюю решетку и скрылся на лестнице. Ни Руквуда, ни других уже не было видно.       В противоположной камере послышался шорох:       — Думаешь, они казнят нас после суда? — Рон подполз ближе к решетке. Его лицо блестело то ли от слез, то ли от лихорадочного пота; в тусклом свете факелов было трудно разглядеть.       — Никакого суда не будет. Нас просто убьют, — будь ей чуть легче, она бы взбесилась из-за его глупого вопроса, но силы были на исходе, — Лорд натравит на нас своих людей и дело с концом.       Рон припал к прутьям решетки лицом. Он выглядел так, словно принял на себя все предназначенные Гермионе пытки. Его рот почти не шевелился, когда он говорил.       — Хотя бы умрем вместе, верно? — Он протиснул руку сквозь решетку и положил ладонью вниз на каменный пол. Гермиона почти что повторила его жест, но остановилась.       — Гарри, — она посмотрела на свои дрожащие руки, — Он один в другом поместье. Наверняка, слушает все эти новости сейчас и...он ведь даже не знает, живы ли мы.       — Мы с ним скоро встретимся, — избитое лицо Рона виднелось между прутьев. Налитые кровью глаза потихоньку закрывались в полудреме.       — Если он сам еще жив, — добавила Гермиона.       Рон окончательно уснул, а она отвернулась и прислонилась лбом к шершавому камню стены.       В дальнем углу камеры стояло маленькое жестяное ведро. Единственное место для помоев, поскольку наверху — в клетках временного заключения или в комнатах допроса — туалетов не было. Пленников лишали всякого достоинства.       Гермионе же почти всегда удавалось терпеть, даже если живот внизу рассекало пополам от боли. Моменты, когда она не могла совладать с телом, она старалась не вспоминать.       Первые дни ей было жутко стыдно ходить в туалет: Рон сидел в камере напротив, всюду были люди, но спустя долгое время сражения с собственным достоинством, ее стыд ударил в ведро струей мочи и навсегда исчез в помоях.       Ее взяли в плен цивилизованной девушкой, но цивилизация вытекла из нее со всеми жидкостями, оставив лишь немытую дикарку. Такой ее хотели видеть и такой она стала. Пародией на человека.       Из всех них делали недолюдей.       Гермиону взяли в плен цивилизованной девушкой, но цивилизация вытекала из нее со всеми жидкостями, оставив лишь немытую дикарку. Такой ее хотели видеть и такой она стала. Пародией на человека.       Всего несколько месяцев в подземельях размягчили ее мозг и тело. Говорить было тяжело, а слова — даже в мыслях — путались и норовили ускользнуть. Причина в этом месте или в том, что тут происходит?       И то и другое.       Она тупела.       Вместе с волей, у Гермионы забрали самые нежные из чувств. Безмятежность. Трепет. Интерес. Доверие. Восхищение. Любовь.       Она пыталась вспомнить, какого это — обнимать и целовать...Рона, к примеру. Раньше ей это нравилось. То был симпатия или страсть? Гермиона уже не могла вспомнить. Их выжгли ежедневными пытками в предыдущем подземелье, а в этом выбили чужой болью и криками.       Смотреть на Рона было больно.       Еще больнее — понимать, что они умрут, так и не попробовав взрослой жизни.       Они не простоят дом, не вырастят общих детей, у них не будет ни карьеры, ни совместных путешествий - все это теперь лишь фантазии, которые чуть приукрашивали реальность перед неминуемым финалом.       Гермионе хотелось работать в Министерстве Магии вместе с мужем. Обустроить сад на заднем дворе дома, посадить там цветы, а самое главное — ель.       Вырастить ее и ждать Рождества, чтобы положить подарки под нижние ветви.       Вечно зеленая, вечно живая.       Детей завести после третьего повышения на работе. Три — хорошее число. В идеале родить ближе к весне, чтобы ребенок увидел зеленые теплые улицы и встретил морозы уже окрепшим.       Рон бы жаловался на кипы бумаг, которые приходится заполнять каждый день, а она лишь улыбалась бы на это.       Сейчас, сидя в камере, Гермиона может лишь плакать, но и от этого она отказалась.       "Хватит терзать себя этими фантазиями" — ей было больно думать о будущем, которое никогда не наступит.       Почти на грани сна, Гермиона размышляла, был ли у них шанс. Все ли возможное было сделано? Достойно ли они сражались? Был ли смысл в путешествиях и погоне за крестражами? Если бы они тогда отказались от попыток пойти против Волдеморта, как бы все обернулось?       Сознание рисовало яркие картины — летний Хогвартс, тихие улицы Хогсмида, улыбки родителей. Но все это вскоре слилось в серый пейзаж руин и мертвых тел. Среди них лежала сама Гермиона, другие ученики и люди Волдеморта. В ее руке покоился камень, а головы Пожирателей были разбиты и похожи на расколотые яичные скорлупки. Виднелась густая кровь и кусочки мозгов вокруг.       Проснувшись в липком поту от тяжелой дремоты, Гермиона одернула голову от шершавой стены. Волосы облепили лоб и щеки. Шея затекла и болела, а в руке лежал маленький кусочек камня, теплый от ее собственной ладони. Видимо, во сне она нашарила его рукой в углу камеры и держала пока не проснулась.       Стены в этом подземелье толстые, но хрупкие от времени. Углы скалывались, и вот один из них оказался у нее в руке.       "Был бы он размером с булыжник, тогда я бы и правда превратила их головы в расколотые тыквы", удовлетворенно представила она.       Тошнотворная картина все еще плыла перед глазами и Гермиона почувствовала, что к ней вернулась злость. Короткая дрема дала немного сил и их хватило сполна, чтобы в груди зашевелилась ярость.       Поднеся камень к глазам, Гермиона рассматривала его в потемках камеры. Маленький, размером с тот самый медальон Салазара Слизерина, он был твердым и гладким, плоским, а формой напоминал овальное блюдо.       Чтобы убить хватит и камня.       В прошлом, в эпоху военачальников с их жертвоприношениями и жестокостью, умереть в бою было честью. Лучшие воины сражались в крови — своей и соперника — со сломанными костями и разбитыми лицами. Перед смертью боец забирал с собой на тот свет как можно больше врагов и погибал, понимая неизбежность своего пути.

      "Когда Cмерть дышит в лицо, ты целуешь ее в губы и одновременно пускаешь стрелу в сердце врага".

      Эти слова она вычитала в одной из книг о древних веках и наконец была готова коснуться губ смерти, но перед этим посмотреть, как другие сделают это, желательно, от ее рук.       В тех летописях много говорилось о завоевателях — они начинали готовиться к сражениям с малых лет. Мужчины изнуряли себя тренировками, женщин обучали защищать свой кров и детей. Любая оплошность могла стоить жизни, поэтому все и вся должно было быть идеально — идеальная дисциплина, идеальное оружие, идеальные навыки, идеальная тактика, а также боевой дух и внешний вид. Внешний вид.       "Волосы", — пронеслась мысль.       Гермиона схватилась за свою копну сзади и почувствовала, какой влажной от пота она была.       В предыдущем поместье эльфы приносили воду в ведрах, и тогда хотя бы изредка удавалось помыться и изобразить из волос подобие тугой косы. Теперь от той пародии на прическу остались лишь колтуны.       Кожа под ними прела, разрастались мокрые раны. Колтуны тянули голову вниз своим весом, а грязные завитки лезли в глаза.       Гермиона прикинула, насколько реально наточить камень о шершавую стену камеры. Что это за горная порода? Насколько пористая?       "Стоит попробовать, но если кто-нибудь заметит, что я делаю, то не будут ждать "Процесса" и убьют до суда", занервничала Гермиона, но все же принялась тереть камень о стену.       Может, это не спасет ее, зато выручит в последние минуты жизни. Мысль о попытке взять хоть что-то под свой контроль вскружила голову.       Поверхность стены оказалась достаточно шершавой, чтобы имитировать точильный камень, но недостаточно крепкой, чтобы быть им. Звук был оглушающим — или казался таким в тишине подземелья.       Рон спал и никто из надзирателей не появлялся на этаже.       Руку свело, но Гермиона упорно продолжала. В конце концов, она остановилась и рассмотрела камень — теперь он был похож на миниатюру древнего топора. Одна сторона округлая, а другая заостренная. Возможно, этим можно было бы распороть лицо Грейбеку, когда он снова откроет камеру, но оборотень всего лишь наводит порядки в подземельях. Ей нужна цель посолиднее.       Например, кто-нибудь из Пожирателей во время Процесса Искупления. И все же...люди Волдеморта будут вооружены, а значит, успеют исполосовать ее проклятиями намного раньше, чем она успеет добраться до их лиц. Но попытка не пытка.       Покрутив камень еще пару раз, Гермиона провела пальцем по острой стороне.       "Могло быть и лучше. Обороняться не выйдет, но если приложить усилия, то пригодится".       Она убрала копну спутанных волос от лица и взяла одну прядь на виске. Натягивая локон как можно сильнее, она попыталась отрезать его у основания с помощью камня, но в итоге лишь несколько волосков отвалились, а кожа в этом месте начала гореть от боли. Попробовав еще пару раз, Гермиона устало откинулась на стену, давая себе минуту передышки. Когда руки прекратили ныть, она принялась за дело еще раз, но уже по-другому.       Гермиона прижалась виском к стене, снова взяла прядь и приложила ее к шершавой поверхности возле лица. Другой рукой она придавила волосы камнем и начала тереть его о стену так, словно пыталась разрезать веревку тупым ножом. На этот раз все получилось, несмотря на боль. Пощупав место, над которым трудилась, Гермиона обнаружила лишь рваный короткий локон. Так, прядь за прядью, она избавилась от колтунов.       Оборванные волосы теперь лежали на полу у ее ног и выглядели как грустная темная гора пряжи.       Гермиона поднесла руки к голове и потрогала то, что осталось от ее каштановой копны — короткие грязные клочья.       Она вспомнила как часто ее таскали за волосы.       Беллатриса Лестрейндж наматывала каштановую копну на свой кулак, когда вырезала на ее предплечье слово "грязнокровка". Грейбек так и норовил схватиться за колтуны на затылке, заталкивая ее в клетку, а Кэрроу то и дело держал ее за волосы, чтобы она не отворачивалась пока он пытает перед ней заключенных.       Гермиона протянула руку к остаткам своих воспоминаний на полу.       На глаза навернулись слезы. Когда все пошло наперекосяк? Раньше эти кудрявые локоны вызывали у всех восхищение. Мама расчесывала их перед сном, а отец смеялся, что придется нанимать садовников дабы какие-нибудь птички не свили в этой копне гнездо.       Во времена младшей школы, когда другие хвастались одеждой, милым лицом или деньгами родителей, Гермиона показательно гордилась своим умом, а в тайне — волосами.       В разных странах длина прядей сравнивалась с высотой интеллекта и эта шевелюра была тому доказательством.       Когда первый раз маленькую Гермиону подстригли в Магловской парикмахерской, она ревела два дня.       "Волосы отрастут", сказала мама. Папа убеждал, что это правда.       Вот только теперь не отрастут. Гермиона умрет задолго до того, как каштановые пряди смогут пустить первые завитки кудрей. Она никогда больше не увидит теплую улыбку матери или морщинки на лбу отца. Даже их голоса почти забыты. Приходя к ней во снах, они не разговаривают, а лишь молча смотрят. Иногда с упреком. Они злятся на дочь за то, что та собственноручно стерла им память, вырезав единственное счастье из их жизни.       "Главное, чтобы они были в безопасности”, оправдывала себя Гермиона.       Из лекций второго курса она все еще помнила, какое влияние оказывает заклятие Забвения. Могла ли она найти другой выход? Была ли альтернатива?       Сбережений ее семьи хватит, чтобы в случае чего покрыть расходы на медицинские счета, но ни одна Магловская больница не излечит рассудок, покосившийся от Обливиэйт. Гермиона разрывалась между чувством вины и яростью. Решив отложить муки совести на последние минуты жизни, она поставила злость приоритетом. Это поможет продержаться дольше.       Плевать, на то, что было сделано — ничего уже не вернуть.       Перед сном, благодаря собственную решимость за то, что удалось спрятать родителей на другом континенте, Гермиона дала клятву:       Что бы не произошло, она убьет как минимум троих. По одному — за мать и отца, а третьего — за себя. Неважно, будут ли Пожиратели атаковать с помощью волшебных палочек, или же натравят на них опасных существ. Трое уйдут вслед за ней.       Три — хорошее число.       Гермиона будет целовать смерть так долго, чтобы этого времени хватило на расправу.       Это и станет живым доказательством ее жестокости.