η. Растворение. 1976.

II. Альбедо.

Наилучший выход из душевных затруднений — выход в деятельную жизнь.

Стефан Цвейг.

Иллюстрация к главе: https://ibb.co/GzXxvXp …Пыль набивалась под ногти, отросшие за последние две недели до состояния, близкого к неудобному. Сам виноват: СОВы СОВами, а организм метаболизирует независимо от степени погружённости в хлопоты сознания, им управляющего. Стриг он последний раз их… ещё дома, что ли? Точно, да, на пасхальных каникулах. Мать в этот раз была благодушней обычного, а отец всё сиял — пятнадцать лет, говорил, не шутка. Ну хотя бы не стал в этот раз по обыкновению своему заставлять стричься коротко, загнав в маггловскую цирюльню, где вечно воняло танинами, апельсином и мускусом… Moschus moschiferus, некрупное оленевидное парнокопытное животное с длиной тела около трёх футов, задними ногами, превосходящими в длине передние, окраски рыже-бурой, жёлто-бурой или коричневой, снизу белой. У молодых животных на боках и по спине разбросаны нечёткие светло-серые пятна, рога отсутствуют. У самцов — длинные изогнутые клыки, выступающие из-под верхней губы на полтора-два дюйма; выполняют роль турнирного оружия… Оленевидное, блядь. На "превосходно" ведь точно телесного захотят. И хуле делать тогда? Пыль продолжала кружиться в воздухе невидимой дымкой: в эту секцию, очевидно, давненько никто не заглядывал. Вздохнув, слизеринец начал спускаться с приставной лесенки, аккуратно держа в руках последнюю свою надежду — ящик, по периметру разлинованный позеленевшими от времени медными жилами. На тёмном дереве между ними струились символы незнакомого языка, похожие на танцующих человечков. Сбоку к кованой ручке была привешена пожелтевшая бирка с рукописной идентификацией: "1863. Кашмир. О природе радости". Сверху под крышкой, на подложке из провощённого картона, лежали высохшие до трухлявой неразличимости травы. Предусмотрительно отставив в сторону ящик, Северус помахал над ним к себе рукой: мало ли? Но запаха, кроме вековой затхлости, не ощущалось. Хмыкнув, слизеринец пододвинул ящик к себе и решительно, но аккуратно извлёк растительную прокладку вместе с картонкой. Под ней, в слое пожелтевшего от времени хлопка, находились несколько оплетённых в кожу обыкновенного европейского вида журналов осьмушного формата. Взяв верхний, Северус убедился, что все заполненные страницы были написаны от руки и небрежно датированы. Кое-где записи перемежались набросками, изредка мелькали таблицы очевидно азартно-картёжного характера. И всё, что ли? Никаких тебе древних знаний брахманов, одно колониальное наебалово? Значит… Дыши, идиот. Gossypium — род семейства Мальвовые. Древесные и травянистые, многолетние, двулетние и однолетние травянистые растения, происходящие из тропических и субтропических районов Азии, Америки, Африки и Австралии. Высотой достигают пяти футов, с очень ветвистыми стеблями. Корневая система стержневая, корень уходит в грунт на глубину от полфута, у некоторых сортов достигает десяти футов. Листья очерёдные, с длинными черешками. Цветки одиночные, многочисленные, различной окраски. Цветок состоит из венчика с тремя-пятью широкими и сросшимися лепестками и двойной пятизубчатой зелёной чашечки, окружённой трёхлопастной обёрткой, которая во много раз длиннее чашечки. Многочисленные тычинки срастаются в трубку. Плод — коробочка, иногда более круглая, в других случаях овальная, растрескивающаяся вдоль створок, с многочисленными тёмно-бурыми семенами внутри неё, покрытыми на поверхности мягкими извилистыми волосками… Не могли их просто так каталогизировать. Значит, будем рыть дальше. "Сикхи учат, что радость тесно связана с духовной самореализацией и единением с Богом, которого они называют Вахегуру. Согласно их воззрениям, подлинная радость достигается через медитацию, служение другим и следование моральным принципам, а не через мимолётные мирские удовольствия. Главным источником истинной радости является внутреннее спокойствие и удовлетворение от осознания присутствия Творца в мире и в себе". Интересненько. "Сикхи называют пять пороков: похоть, гнев, жадность, подчинение чужой воле, эгоизм; и пять достоинств: честность, сострадание, умеренность, смирение, любовь. Почитая всех людей как своих братьев, сикхи не признают кастовой системы, «уровней сознания» и «уровней спасения». В каждом человеке, по их мнению, есть искра Творца и есть возможности духовного роста и развития. В своих молитвах сикхи просят себе участи, подобной собаке — но не бездомной собаке, а собаке, у которой есть хозяин, который заботится о ней и которому следует служить". Лизнув подушечку указательного пальца, Северус скривился: проклятущие Rhotmans были горше сократовой чаши, но другого в этой богом забытой глуши не было вообще ничего. Перевернув очередную страницу и ощутив на коже собирающуюся влажными комьями пыль, он снова было инстинктивно отправил палец в рот, однако вовремя успел остановиться: отвратительно и к тому же по-детски. Достав из внутреннего кармана платок, он с досадой тут же сунул его обратно: не своими же соплями, в самом деле, пыль утирать. "Главной движущей силой вселенной полагают любовь; её же они видят одновременно целью и способом собственного существования. Любовь, согласно их учению, следует проявлять в любом повседневном деянии, включая самые простые и обыденные вещи — и в этом выражается природа бытия. Сикх всегда должен быть оптимистом, жить в радости и надежде; такой способ существования они полагают не только единственно достойным, но и единственно возможным для мыслящего существа". Мерлин ты мой, какая же чушь. "В его имманентном стремлении к счастью сикхи уподобляют человека рыбе, которая может плыть по течению, а может и против. Но рыба не может выйти из реки — так же и люди не могут выйти за пределы воли Творца, обладая тем не менее своей собственной волей. Течение показывает природные законы, но взаимодействие же с ними — это уже дело собственной воли человека. Злодеяния, скупость, ненависть, жадность — это противоестественно и невыгодно, и, действуя так, человек встречает сопротивление судьбы". Щас бы, конечно, предопределённость бытия всерьёз воспринимать по сомнительным путевым заметкам из девятнадцатого века, когда давно математически доказана неэквивалентность… Голос её прозвучал для зачитавшегося Северуса в закатной тишине библиотеки, как гром с ясного неба: — …Поттер с инсигнией своей с февраля шляется, а Блэку и её не надо — он же Блэк, — если бы гром ко всему умел шипеть, то звучал бы он именно так, — досталось же кому-то всё в жизни, а ты ходи унижайся без толку: одинаково не возьмут в ихнюю гильдию сраную без кучи истлевших предков на правильном подстатутном кладбище. — Ну, Лилс, а что ты хотела от этого сборища старых пердунов, сохнущих над своими патентами пуще икры лягушачьей под солнышком? Спасибо скажи, что разрешили сдать курс экстерном сейчас. Ну понятно, без Макдональд никуда. Мягко закрыв пропылённый журнал, слизеринец уже было собрался вывернуть из-за стеллажа навстречу голосам, чтобы поздравить её с успешной сдачей минимума. Но какая-то неведомая сила, задержав его буквально на пару мгновений, не дала это сделать: — У тебя, кстати, что было? Меня по структурам гоняли, ну и на практике попросили третичник- или рябиновый, или любовное. — И чем пахнет? — Лилс, ну! — интонацией горянки можно было бы плавить в тигле свинец. — Да я же тебя знаю, ты с флобберами возиться терпеть не можешь. Так чем? — Ты первая скажи. Да ну нахер. Северус замер, будто его оглушающим огрели. Он должен был знать. — А меня вечнодействующие спрашивали, видимо, на контрасте, и «живую смерть» загадали. Так что амортенцию у нас варила только ты. Ну конечно, ага. И вытяжка всё всосала в кабинете, что там начадили при часовой варке. — Ну и что? Сдавала-то ты после меня, а на третичное — Evanesco нельзя. Так что флюиды… — Хрюиды. Колись, а то век у меня сопли будешь пускать! (1) — Да хоть насмерть прокляни — первая не скажу! И вообще... Наконец отмерев, слизеринец осторожно — чтобы его не заметили — выглянул из-за книжного шкафа. Положение было весьма выгодное: вечернее апрельское солнце только подбиралось к краю стрельчатого окна, напротив которого остановились девушки, и его лучи не достигали глубин той секции, где он затаился. Возможно ли… — Так и знала, что ты завалишь, — это выражение её лица Северус не спутал бы ни с чем. Слишком часто он видел его там, в Коукворте — когда она общалась со своей вредной старшей сестрой. Ну как общалась… Без шансов, Макдональд. — И нифига! Я всё сварила как надо, и пахло тоже как надо, между прочим, — её лица Северус со своего места не видел, но раковинки ушей, выбивавшиеся из-под льняных локонов, светились на фоне окна ярко-розовым. Закат, очевидно. Ага. Мэри стояла к нему спиной, каланчой заслоняя бывшую на голову ниже её — но она вдруг мягко сместилась вправо, отчего тяжелеющий солнечный свет превратился в нимб в её волосах, а сама она — в сияющее воплощение радости и восторга. — Ещё и узнала! — всплеснула руками она, — ну и кто? — Ага, разбежалась, — фыркнула Макдональд, впрочем, как-то не очень уверенно, — если хочешь знать — сама первая скажи, чем пахло тебе. — Мэри, — она, повернувшись к окну вполоборота, осторожно взяла горянку за руку, — я, конечно, скажу — но ты тогда сразу узнаешь, кто он. Сияние её лица было нестерпимым. Он не вынесет этого. В груди лопнет то, что там надулось, и ему кранты прямо тут. — И когда ты узнаешь, ты сразу ему скажешь. А я не уверена, что хочу, чтобы он знал. Не сейчас. — Табачный дым, вощёная кожа и талая вода, — голос Мэри был тихим и слабым, но звонким, будто капель ясным мартовским днём, — и, пожалуйста, не спрашивай ничего. Просто прелестно. — Ну, раз курит — то, по крайней мере, точно не слизеринец, — она, легко улыбнувшись, приобняла горянку за плечи и, сделав шаг в сторону окна, усадила на подоконник, — и мне не придётся переживать за твоё душевное здоровье — чего не скажешь о физическом. Как твой глаз? — Никак, и ты это прекрасно знаешь, — подняв голову к собеседнице, досадливо ответила Мэри, — если ты не имеешь в виду внезапно прорезавшийся третий. От этого — спасу нет. На месте левого глаза Макдональд красовалось бельмо, вокруг которого мелкой сеточкой растекались тонкие, чернильно-чёрные в нежном закатном свете шрамы. Дамблдор сказал, что так теперь будет всегда, снял со Слизерина половину баллов и отстранил от занятий всех участников ритуала. Евгении, как старшей, пришлось хуже всех — вопрос о её исключении был поставлен на рассмотрение межкурсовой сессии совета попечителей, и теперь она дожидалась их решения, вышивая по восемь часов в день платочки и пялясь на Пролив из окна башни семейного замка в Бемптоне. По крайней мере, именно так она описала свой досуг в последнем письме, которое ему позавчера принесла как ни в чём не бывало рыжеватая мальсиберская сипуха. — Видит бог, Мэри, от меня эти мудаки тоже не спасутся — я доберусь до их рыжих задниц, так и знай. И до тощей задницы Сева тоже, уж поверь, — и в гневе она была не менее прекрасна, чем в других своих состояниях. Но это, конечно, нисколько не помешает ей исполнить угрозу. Грядёт страшное, и ему предстоит крайне тяжёлое лето. — Он вообще не при делах, — наморщила брови Макдональд, отведя взгляд и уставившись в окно, — если хочешь знать… — Не хочу и не буду, — отрезала она, раздражённо качнув головой, так, что медь её волос разметалась в лучах заката расплавленной драгоценностью, — если бы не его дурацкая одержимость тёмной дрянью и рыжей потаскухой — ничего бы этого не случилось, ты же знаешь. И твой глаз был бы цел, а ты… — Да и плевать, Лилс, ну в самом деле. Все живы и практически здоровы, нормально всё. — Тебя ворона в глазницу клевала! Из тебя торчал ярд железа, и ты болталась там, привязанная вниз головой! А они нажрались мухоморов, развели под тобой костёр и брызгали на тебя своей кровью, полуголые! Если ты считаешь это нормальным… — Семь костров, Лилс. И не подо мной, а вокруг, — интонация Мэри сменилась, из оправдывающейся перейдя в какую-то холодно-отстранённую, — они же всё-таки не зажарить меня хотели, а… — Да плевать мне, чего им там надо было! — возмущённо прервала она Макдональд, — погоди, они ещё ответят по всей строгости закона за эту дрянь. У меня в Гринготтсе депозит есть, я найму… — Не надо ничего, Лилс, я тебя прошу, — возразила горянка, тяжело вздохнув и обняв сама себя за плечи, — отец уже решил вопрос с директором: каково бы ни было решение попечителей — я следующий год проведу за пределами Хогвартса. К тому времени, когда я, возможно, вернусь — хотя бы половиной проблемы станет меньше. К тому же — более злобной и решительной половиной, а с одним Ойгеном на седьмом курсе я уж как-нибудь справлюсь. Повисшая тишина давила. Макдональд, отвернувшись к окну, водила по стеклу пальцем, а она беспомощно стояла над подругой, с горечью глядя в сторону. — Надеюсь, тебе понравится Япония, — наконец, прервав молчание, она положила руку на плечо Мэри, — а твой этот кожано-табачный успеет соскучиться. — Вот уж не думаю, — фыркнула в ответ горянка, — у него без меня проблем в три слоя и так. О проблемах, кстати: Лилс, слышишь? — А? — Обещай мне кое-что. Только, пожалуйста, всерьёз обещай, вот прям сильно-сильно, как ты умеешь! — Всё что угодно. Обещаю, — с силой кивнув, она сжала плечо Мэри, посмотрев через отражение в оконном стекле той прямо в лицо, — и дружбой нашей клянусь исполнить обещанное. РедактироватьЗакат разгорался с небывалой для середины апреля силой. Северус, бесшумно отступив в глубину секции, осторожно положил журнал обратно в ящик и, аккуратно прикрыв крышку, мягким шагом направился к стойке регистрации — возможно, внутри будут не только сомнительной моральной ценности советы, а и что-то полезное. А в оконной нише чистые души, обнявшись, встречали приближающуюся ночь обещанием, которое обязательно сдержат: одна — подруге, другая — себе. 1) Наши герои, смею напомнить, как им и положено — говорят на английском. Так что тут у нас идёт очевидная фонетическая шутка от хорошей девочки Лили на тему "Influenza, commonly known as the flu"