ноябрь

21. 11. 1986.

Вчера приходил к тебе домой, Принцесса. Твоя мать разрешила каждому, кто знал тебя, забрать какие-нибудь твои вещи. На память. Тебе, наверное, было бы интересно, что я взял. Немного. На что сразу упал взгляд, и ушел побыстрее. Не могу находиться в твоей комнате без тебя. Это не-вы-но-си-мо. Взял твою кожанку, подаренную Аароном (кстати, ее я выбирал), зеленую футболку, в которой ты ходила со мной на футбол, и эту тетрадь. Ты исписала почти ее всю, Принцесса, но тут еще остались пустые страницы. Остальное — какие-то формулы и таблицы. Биология, вероятно. Ты ведь хотела стать врачом, я помню. Ездить в бригаде, с этим ужасно тяжелым чемоданом бегать по этажам и квартирам, в ночь, в дождь, в снегопад. Отговаривал тебя, помню. Говорил, жизнь испортишь. Шутил, что для наших с тобой ролевых игр тебе не обязательно учиться десять лет. Я бы мог быть и спокойным и буйным пациентом, как тебе больше нравится. Хотя, мои повторяющиеся переломы и ножевые тебе бы быстро надоели. Я от них тоже устал. Да ты и знаешь. Практики со мной мало. Идиот. Никогда не понимал, зачем тебе это надо. И тетрадь прочитал всю до последней буквы, а не понял ничерта. Я перестал учиться еще до перевода в старшую школу. Ты бы знала, как я заканчивал, Принцесса. Мы о многом не успели поговорить, если уж на чистоту. Я тебе многое не успел сказать. Твои похороны были недавно, и я как будто все еще там. Нес твое холодное тело, а потом целовал такой же холодный лоб уже в гробу. Почему лес? Как ты там оказалась? Я до сих пор не понимаю. И не уверен, что хочу понимать. Наверное, мне было легче жить в неизвестности. Хотя, как посудить, Принцесса. Сейчас каждый мой день одна сплошная неизвестность, но становится все тяжелее. Аарон считает, что я задумываюсь о самоубийстве, ведь совсем перестал выходить куда-то. Редко отвечаю на его звонки. Но он ошибается. Ты всегда видела во мне защиту, опору, кого-то грозного и опасного, но так и не узнала, что на самом деле я очень слабый человек. Наверное, это и к лучшему, иначе такая, как ты, никогда бы и не взглянула на меня. А я помню, как ловил внимательный взгляд твоих глаз. Смелых. Ярких. Не уверен, что с такой любовью на меня когда-нибудь смотрела родная мать. Самоубийство. Не такой уж неожиданный исход для того, кто сначала обрел, а потом потерял тебя. Но я слишком боюсь смерти, чтобы выстрелить себе в висок, а вешаться еще отвратительнее. Аарон сильно переживает, да. Я это вижу, но не могу ему обещать ничего насчет себя. И поговорить с ним не могу. А говорить мне хочется. Внутри столько невысказанного, столько обрушенных надежд, столько криков и гнева. Столько тебя. И все это я смолчал. Похоронил. Все чувства замкнулись после того, как я нашел тебя. Клянусь, сам черт вывел меня на эту тропу. После похорон я стал задумываться о том, что дальше делать со своей жизнью. Ответа до сих пор не нашел, но, по крайней мере, с этой тетрадью у меня появился небольшой смысл оставаться в сознании подольше. Помню, наблюдал за тобой со спины. Как ты сидела за столом, писала всегда что-то. Мне нравится думать, что эти страницы ты могла заполнять, когда мы были вместе. Нравится думать, что я хоть как-то был причастен к тому, что ты любила. Чем ты хотела жить. И поэтому я обязался исписать ее до последней страницы. Может, так мне было легче поставить себе отсчет времени. Таймер. Посмотреть, захочу ли я, посидев, как и ты за столом над ней, так же усердно хотеть жить дальше. Когда ты … у м е р л а, я сам стал бояться сдохнуть еще больше, потому что не верю в гребаный рай, где мы могли бы встретиться. Пока живу, я хотя бы помню тебя. Это больно, да, пиздец как. Но еще больнее — совсем потерять тебя. Эти последние секунды, когда я еще буду дышать, но этого будет недостаточно, чтобы помнить тебя, чтобы быть в здравом рассудке и прокручивать все твои слова в мыслях — эти секунды станут безумным, изнывающим адом. Нет. Я не смогу потерять тебя еще раз. Ведь после смерти, я уверен, ничего нет. Если бы было, ты бы подала мне знак. Передала бы, что с тобой все хорошо (если так, блять, вообще можно сказать). Что ты счастлива там, где бы это там ни было. Я знаю, ты не настолько жестока, Принцесса, чтобы оставить меня в неведенье. Ты единственная, кто никогда не позволил бы мне остаться одному. Единственная, кто хотел видеть меня просто так, пусть я и выполнял рядом с тобой роль хамоватой курящей мебели с глупыми шутками. Помню, тебе запрещали. Дома запирали, на арест сажали — а мне нам все равно было. Из окна ты ко мне на руки, или я к тебе через деревянную скрипучую раму. И плевать на них всех. Так на них всех плевать было, когда ты писала у себя за столом под светом тусклой желтой лампы, а я, теперь играя роль дымящего без остановки и лежащего без дела тела, говорил, не порть зрение. Не слушала.

23. 11. 1986.

Установили дату твоей смерти. Первое октября. Далековато от семнадцатого ноября — дня, когда я нашел тебя. В лесу. В самой чаще. И повсюду какие-то мелкие фиолетовые цветы. Как тогда вижу ясно. Ты вся была засыпана ими, но больше ни одного следа, ни одной зацепки. Только ты — бледная и холодная на сырой земле с распахнутыми глазами, которые я так любил. Почему прошло так много времени? Как ты там оказалась? Ни синяка, ни царапины. Ничего. Я бы мог убить его. Того, кто сделал это с тобой. Если бы знал, кого и где искать, убил бы не задумываясь. Мне плевать, он мог убивать кого угодно — только не тебя. Я божился, клялся пьяный Аарону в истерике, что найду, что мы найдем, и пусть он предоставит все это мне. Что я возьму этот грех на душу. Что убью — я. Проклинал. Я проклинал того, кто это сделал. Говорил, и не врал, что лучше бы на твоем месте был я. Что я бы душу за тебя отдал, если бы у Дьявола был обменник. В голове ничего не сходилось. Ни следа, ни царапины. Никто не покушался на твою красоту и молодость, красть у тебя было нечего и никто — никто — больше в Сентфоре не пропал. Я сходил с ума от этого. Я не понимал, что это был за садизм чистой воды, для чего и зачем ты умерла. Ради чего? В чем был смысл? Я искал. Клянусь, что искал. Больше месяца работы со следствием. Бросил все. Объездил все соседние города, всем показывал твое фото, чуть не сдох, потому что сунулся на конфликт с другой бандой, ведь подозревал и их. Всех подозревал. И ничего. Ничего это не дало, Принцесса. Я приезжал домой. Ложился в кровать. Ждал. Ждал, что ты вот-вот выйдешь из-за двери, поднимешь одеяло и свернешься рядом. Как раньше. Я надеялся. Я жил мыслью, что ты жива. А потом нашел тебя мертвой. И ни следа. Ни одного, чертового, следа, будь он проклят. Думаю об этом уже который час и не могу уснуть. Все это время я сижу на снотворном, Сара, но сегодня даже оно не помогает. Может, я неправильно рассчитал дозировку. Но пациенты и не должны в этом разбираться, так ведь? Лечение назначает врач. А я их не переношу, как ты знаешь. Только тебя бы к себе подпустил, хоть на органы разбери — продай или зарисуй в тетрадь. Господи, да…да будь кем хочешь. У тебя бы…хорошо получилось.

24. 11. 1986.

Я выпил на две таблетки снотворного больше. Разбудил Аарон. Разругались. Сказал, что мне надоели его подозрения. Устал от того, что меня считают ненормальным. Устал считаться с мыслью, что ты м...ертв..а. Уже не задаюсь вопросом, где согрешил я, что судьба отобрала тебя у меня. Плевать. Ведь грешил я, и правда, много. Мне казалось, ты думала я святой. Всегда видела во мне что-то, чего и в помине не было. Глупо. Глупо было, милая, оправдывать мои дела и кражи, мой образ жизни, мой эгоизм. Я хотел, чтобы ты принадлежала только мне. Хотел бы, наверное, даже запереть тебя в квартире и никому не показывать больше, ни с кем не делиться. Отречься от мира, и тебя от него отрезать. Я так сильно хотел сделать тебя своей, что кто-то или что-то свыше решило, что это неправильно. Что не достанешься ты тогда никому. Аарон вечно талдычит о Боге. И я ненавижу эту его черту. Ненавижу, потому что она оправдывает твою смерть — ведь пути господни неисповедимы. На твои похороны он даже позвал священника, все было красиво, да. Только почему его хваленый Иисус Христос наказывает не преступника, а жертву? Где справедливость? Где согрешила ты, Сара, чтобы… у м е р е т ь… так рано. Вспоминаю себя в твоем возрасте. Глупый мальчишка-бунтарь уходит из дома, потому что считает себя центром вселенной. Плюет на мать и брата, плюет на учебу, на все, в общем-то. Потом армия. Эго все растет, ведь в кармане появляются неплохие деньги. Потом дороги, дороги, города, объехал пол-Америки, наверное …… ………… Эта биография нужна была только тебе, Принцесса. А теперь тебя нет. Нет, значит, и в ней никакого смысла. Некому рассказывать. Если можно было б не помнить — не помнил бы. Единственное, что оставил бы — то, как тем летом ты согласилась ехать со мной к океану. Даже если бы я увидел весь континент, весь мир, это бы не сравнилось с той поездкой в четыреста миль. Я запомнил из нее все, в то время как из своих двадцати пяти лет помню лишь жалкие отрывки. Тогда, сидя вместе с тобой на пляже, в ту минуту, когда ты потянулась к моим губам, я подметил, что у тебя глаза цвета океана перед нами. Не всмотрелся. Не задумался, сразу ответив. Ждал потому что, дурак. Не мог больше держаться. И только сейчас понял, что все было совсем иначе. Что это океан был создан жалким подобием твоей радужки. И это не ты была неопытной школьницей. Это я был смущенным идиотом, который бы никогда не решился поступить так же. Ты считала меня смелым. Не настолько, милая.

27. 11. 1986.

Забывал писать. Пил. Аарон привез домой и сейчас сидит на кухне. Я скрываю от него, что занимаюсь этой писаниной. Перед тем как спиться или сторчаться — сожгу это все к херам или спрячу, чтобы ни твои формулы и таблицы, ни мои чистосердечные признания не достались больше никому. Это только наше с тобой, Принцесса. Общее. Настолько интимно-близкое, что больше не заменить ничем и никем. Я просто изливаю на лист все, что есть в голове, а ведь не делал этого ни одному человеку в жизни. Никому я не рассказывал о себе столько, сколько этой тетради, которую ты купила в начале года, не думая, что она станет предсмертной запиской. Не хочу. Сегодня больше ничего не хочу. Когда я пишу, надеюсь, что ты стоишь за спиной и пытаешься разобрать неровные буквы. Различие в почерке очевидное. Мне нравится так думать. Нравится думать, будто между нами еще есть хоть какая-то связь. Но не сегодня.

29. 11. 1986.

Кошмары. Цирк шапито, похожий на тот, который к нам приезжал как-то, и груда масок сыпется сверху. Я под куполом и не могу выбраться. Задыхаюсь. Проснулся в поту, все лицо стянуто, или я себе внушил, что так было. Трудно признавать, но тогда мне казалось, что я был не один в комнате. Твердил себе, что я не схожу с ума, что я не псих. Пришлось позвонить Хиллу. Клялся ему не пить до такого состояния больше. Клялся. Мне нужен кто-то, мне страшно в собственной квартире. Я начал замечать еще пару дней назад. Тогда мне снова чудилось чье-то присутствие, но это явно была не ты. Что-то холодное, вязкое. Блять …… ……… Я помню это чувство. В лесу. Там было так же. Холодно и вязко. И страшно до дрожи. До мороза по коже. Мерзостно. А я все равно шел. Будто что-то толкало в спину. Будто если бы я не шел, то не жил бы. Будто не мог не идти. Будто идти за тобой по той тропе, на которой я никогда не был — означало пожить еще немного. ……… Аарон приехал. Снова сидит на кухне. Обещал, что поеду завтра с ним разбирать дела казино. Мне вдруг показалось, что ты бы это одобрила, а значит, я должен хотя бы попытаться. Включил в спальне торшер. Я уже многие дни не засыпаю без света.

30. 11. 1986.

Проснулся с больной головой. Похмелье нещадно мутит все органы и дерет изнутри сухое горло. В комнате дико пахнет чем-то сладким. Будешь смеяться, Принцесса, но, только открыв глаза, я проверил эту потрепанную тетрадь под подушкой. За эти дни она стала мне дороже всего, что было важно все двадцать с лишком лет. Ведь это все что осталось от тебя. Эти выведенные синей, где-то черной, а где-то цветной пастой слова, ровные линии карандаша с терминами — все, что осталось от тебя. Конечно, есть еще куртка и футболка, но к ним я даже не прикасался, после того как принес домой. Слишком. Я сразу вспоминаю о том, как прикасался к тебе. Футболка … Я помню тот день. Всегда нейтрально относился к спорту, но один знакомый вдруг решил, что я фанатик, и поэтому подарил сплавил мне два билета на матч. В каком же я был удивлении, когда ты пришла в восторг, увидев эти два ярких куска бумаги. Схватила меня за локоть, спросила, идет ли кто-то со мной. Я пришел в казино предложить их кому-то из ребят, но в ту самую секунду, когда ты смотрела на меня так, будто я гребаный Бог, будто я — самое счастливое и радостное, что случалось с тобой, я понял, что обожаю американский футбол. До сих пор не пойму, что ты нашла в нем такого восторженного, Принцесса. Я получил удовольствие только от того, что держал тебя за руку, когда провожал вечером, а не от того, что по полю бегало с десяток крепких парней, бросая друг другу мяч. И ты была в этой зеленой футболке, которую, похоже, носили чирлидерши в твоей школе. И я запомнил ее. Эта случайность стала настолько дорогой для меня. Потом пятьсот километров, океан, твои глаза. Я целую тебя. А потом ты пропала, и почти два месяца тебя не могли найти. А потом даже не установили причину смерти. к херам Я обещал Аарону поехать, и я сдержал слово. Он заехал за мной. Показалось, что я впервые видел его за рулем авто. За байк садиться не было сил, да и по озабоченному взгляду Хилла было понятно, что он не дал бы мне этого сделать. Ехали молча. На обратном пути остановились у аптеки. Хилл убедил меня купить снотворное помягче, ведь с моим и до зависимости недалеко. Согласился, хотя теперь в сомнениях: не поздно ли? Поймал себя на мысли, что делаю все, что скажет мне Аарон. Правильно ли? Мы почти не говорили о твоей смерти, кстати. Мы вообще почти не говорим. Он сильно помог с похоронами и, как я уже говорил, подозревает меня в каком-то помешательстве на идее самоубийства. Нет, я все еще думаю, что не сделаю этого. Не сделаю, решившись в одну минуту. С его проницательностью Хилл сразу заметит роковую перемену, черту, за которую я перейду. Заметит, если я все так же буду нуждаться в его мнимом бессмысленном присутствии на квартире. И все-таки зеленая футболка. Я взял ее, потому что в тот день мне впервые показалось, что ты посмотрела на меня как-то иначе. Будто призналась самой себе, что влюбилась. И этот взгляд держался на твоем лице весь вечер. И я его запомнил. Ты думала, что для меня это ничего не значит. Думала, что мне с тобой просто забавно. Что наши моменты должны быть мерцающе-яркими, как вспышки гирлянды, чтобы я их запомнил. Что мне нужен громкий матч и твоя короткая юбка, чтобы я тебя запомнил. Никогда ты об этом не говорила, а я все равно чувствовал. Чувствовал, как ты считаешь себя неважной в моей жизни, считаешь чем-то вроде очередного развлечения. А я все помню, Сара. Все от первой и до последней встречи. Помню, как обниму тебя, когда ты отворачивалась, вздыхая. Спрошу, «все в порядке?», а ты не ответишь. Лишь сожмешь руку, прижав к себе. Я так переживал за тебя в последние дни, когда ты так сильно изменилась. Я же узнавал, я искал, я знаю, что ты перестала посещать школу за несколько дней до пропажи, что совсем не общалась ни с кем, отказывалась от встреч. Я расспросил всех. И теперь меня убивает мысль о том, что я — единственный, кого ты не сторонилась. Кому ты позволила быть так близко к себе, хотя сомневалась, надо ли мне это вообще. Ты думала, я тебя не чувствую. А я чувствовал. Чувствовал, как никого другого. Как никогда и никого больше не почувствую. Поглощающая одержимость тобой, отмеченная смертью, навсегда прирослась ко мне, как опухоль, разошлась метастазами по всем органам. И тебя нет, чтобы хоть чуть-чуть подлатать. И кажется, боль от твоего отсутствия только растет. Хотя, знаешь, Принцесса, мне много чего кажется в последние месяцы. Когда я нес твое безжизненное тело, мне почудилось, что ты еще дышишь, а потом я увидел заключение от патологоанатома. Я говорил, что причину твоей смерти даже не смогли установить? Мне показалось, что в гробу ты просто спишь, и даже сейчас кажется, что за мной кто-то наблюдает. Мне нельзя верить. Аарон уехал, но я не уверен, что один в квартире. И я не уверен, что если загробная жизнь существует, то за моей спиной в этот момент стоишь именно ты. Я стараюсь, Сара, правда стараюсь не быть параноиком и просто, блять, принять, что ты мерт-ва, но не могу. Как тогда не мог, когда услышал новость о твоей пропаже, так и сейчас не могу. На столе пакет с лекарствами. Попробую выпить и уснуть.