Черная метка

Прошло три дня. Три дня, которые растянулись в три недели, в три месяца, в три жизни. Так казалось Диане. На самом деле часы шли обычно — тикали на кухне, звенели в школе, отсчитывали время между падениями снега. Но внутри всё сжалось в тугую пружину, которая не разжималась ни на минуту. Шея болела. Не сильно — так, ноюще, как старая травма перед дождём. Синяк уже пожух, стал жёлто-зелёным, почти незаметным. Если не знать, куда смотреть. Диана знала. Она трогала его по утрам, стоя перед зеркалом, и каждый раз вздрагивала от прикосновения — не от боли, от памяти. В школе всё вошло в колею. Учителя её полюбили сразу — отличница, тихая, не спорит. Одноклассники привыкли. Лена больше не подходила с предупреждениями, только иногда кидала короткие взгляды из-за парты — изучающие, но не злые. Катя однажды улыбнулась в столовой. Диана улыбнулась в ответ. Маленький шаг в никуда. Турбо сидел рядом на всех уроках, где рассаживали по алфавиту. А где не рассаживали — всё равно садился рядом. Молча. Без объяснений. Вечерами она сидела на подоконнике с книгой. Не читала. Смотрела в окно — на серые пятиэтажки, на провода, на снег, который валил и валил, как будто хотел засыпать весь город к чёртовой матери. В голове крутилось одно и то же: он нашёл меня в Москве — нашёл здесь. Он следил. Он знает, где я живу. Он знает, где я учусь. Он знает всё. А она не знала ничего. Даже имени. — Почему ты не расскажешь? — спросил Турбо в среду, на большой перемене. Они стояли у окна на втором этаже, подальше от толпы. За стеклом мела позёмка. — О чём? — Диана не повернулась. — О том, кто он. Зачем ты ему. Почему он преследует тебя через всю страну. — Я не знаю, зачем. — А кто? Диана замолчала. Долго. Так долго, что Турбо уже решил — не ответит. Но она ответила. Тихо, почти не разжимая губ: — Его зовут… я не помню имени. Я помню лицо. И помню, как он убил моего друга. Моего Диму. Турбо не задал больше ни одного вопроса. В четверг вечером Кощей собрал «своих» в подвале. Диану позвали через Лампу — тот прибежал к ней домой, запыханный, с красными от мороза щеками: — Диана, Кощей сказал, ты нужна. Срочно. В подвале было душно, как всегда — от курева, от пота, от дешёвого одеколона, которым мальчишки поливали себя литрами, думая, что это маскирует запах. Кощей сидел на диване, нога на ногу, пальцы сцеплены в замок. Вахит курил у стены. Марат и Зима стояли рядом. Пальто и Турбо — чуть в стороне. — Садись, — кивнул Кощей на стул напротив. Обычно ей позволяли садиться на диван. Сегодня — стул. Отдельно. Напротив. Лицом к лицу. Диана села. — Тот маньяк, — Кощей не любил ходить вокруг да около, — он не местный. Ты знаешь это лучше нас. Он приехал за тобой. Мы проверили: в городе никто таким не промышляет. Никто не надевает на баб ошейники и не таскает их за машинами. Это не наш почерк. — Он помолчал. — Ты знаешь, кто это. Скажи нам. Диана смотрела ему в глаза. Взгляд не отвела. — Если я скажу — вы поедете его искать? — спросила она тихо. — Выедем. — И что вы сделаете? — То, что надо, — ответил Кощей спокойно, как о погоде. — У нас свои понятия. На чужую территорию не лезем, своё защищаем. Ты теперь своя. — Я не своя, — сказала Диана. — Я чужая. Всегда была чужой. И никогда не буду своей, потому что тот, кто за мной охотится, не человек. Это… это нечто. Он убил моего друга у меня на глазах. Разрубил топором. А потом надел на него мешок и уехал. Я бежала за машиной, пока не упала. В подвале стало тихо. Так тихо, что было слышно, как потрескивает лампочка над головой. Кощей смотрел на неё тяжело, исподлобья. Ждал. Все ждали. — Тот маньяк, — сказал он медленно. — Ты знаешь, кто это. Скажи нам. Диана подняла на него глаза. Молчала долго. Так долго, что в подвале кто-то кашлянул, кто-то переступил с ноги на ногу. — Нет, — сказала она тихо. — Не скажу. — Диана... — Не скажу, Кощей. — Голос не дрожал. Глаза не прятала. — Это моё. Не ваше. Она встала. Поправила свитер, который сполз с плеча. И пошла к выходу, не оглядываясь. — Диана! — окликнул Марат. Она не обернулась. Дверь хлопнула железным эхом. На улице снег валил стеной. Диана вышла из подвала и замерла на секунду — подставила лицо ветру, чтобы отрезвело. В голове гудело. В груди жгло. Она знала, что поступила правильно. Они не должны знать. Если они узнают — пойдут искать. А если пойдут — умрут. Как Дима. Она не допустит этого. Турбо догнал её уже у арки. Без слов — просто оказался рядом, как будто всегда там и был. — Провожу, — сказал он не вопросом. — Не надо, — ответила она, но шаг не сбавила. Он пошёл следом. Не трогал, не спрашивал, просто шёл в полушаге сзади — так, чтобы она чувствовала его спиной. Диана сжала челюсть. Ей не нужна была нянька. Ей вообще никто не нужен. Но спорить не стала — сил не было. Они молчали всю дорогу. Снег хрустел, ветер выл в проводах, где-то лаяла собака. Диана смотрела себе под ноги и считала шаги — сто тридцать два до поворота, ещё двести до дома. У подъезда она остановилась. Турбо встал рядом, засунув руки в карманы. Диана подняла на него глаза. Хотела сказать что-то — чтобы отстал, чтобы не лез, чтобы забыл её, как страшный сон. Но не сказала. — Пока, — ответила она. Открыла дверь и шагнула в темноту. Один шаг. Второй. Дверь закрылась. Турбо постоял ещё минуту, глядя на облупившуюся краску. Потом закурил, развернулся и ушёл в снегопад. Ночью она не спала. Ворочалась, сбивала одеяло, пила воду на кухне, возвращалась. Часы показывали половину третьего, когда она наконец провалилась в тяжёлый, липкий сон без сновидений. Разбудил её скрежет. Открыла глаза — серое утро, снег за окном, тишина. Но что-то было не так. Диана села на кровати, прислушалась. Ничего. Только сердце колотилось где-то у горла. Она встала, прошла на кухню, налила воды. Потом зачем-то пошла в зал — и замерла. На подоконнике лежала ворона. Мёртвая. Шея вывернута под неестественным углом, крылья растопырены, чёрные глаза открыты и смотрят в потолок. Рядом — обрывок чёрной ткани. Диана узнала её сразу. Из такой же ткани был сшит мешок, который надели на голову Диме перед тем, как закинуть в багажник. Под вороной — листок бумаги. Вырван из тетради в клетку. Написан от руки. Обычной шариковой ручкой. Почерк знакомый до боли, до крика. Диана не сразу решилась взять. Стояла, смотрела, чувствовала, как пол уходит из-под ног. Потом медленно протянула руку, развернула листок. «Ты следующая. Я всегда находил тебя. Найду и здесь. Не прячься. Всё равно умрёшь в ошейнике. Как он.» Она не закричала. Не заплакала. Просто сжала бумагу так, что побелели костяшки. Потом разжала, прочитала ещё раз. И ещё. В голове было пусто. И одновременно слишком много всего — воспоминания, страх, ярость, всё перемешалось в комок, который застрял где-то в груди и не давал дышать. Она медленно опустилась на пол. Села, поджав колени, прижимая листок к груди. Смотрела на ворону. На чёрные перья. На вывернутую шею. «Как он» — последние две строчки жгли глаза. Дима. Его голубые глаза. Его руки, которые держали её за плечи. Его голос, который шептал: «Ты сильная, Дишка». А теперь этот урод нашёл её снова. Записка на подоконнике. Мёртвая птица. Та же ткань. Тот же почерк. Он здесь. Он в Казани. Диана сидела долго — минуту, пять, десять. Потом медленно поднялась. Взяла ворону за лапу — перья холодные, жёсткие — и выбросила в мусорное ведро. Листок сунула в карман. Ткань — туда же. Прошла в спальню. Села на кровать. Посмотрела на свои руки. Никому не расскажет. Не сейчас. Не завтра. Никогда. Это её крест. И она понесёт его одна. Она легла. Не разделась. Свернулась калачиком, как тогда, в Москве, в луже крови. Закрыла глаза. За окном падал снег. Он где-то рядом. Она знала это. Не чувством — знанием, холодным и точным, как лезвие. Но сегодня она слишком устала бояться. Диана провалилась в сон — без снов, без криков, без него. Просто темнота. А в мусорном ведре лежала ворона с вывернутой шеей и смотрела в потолок мёртвыми глазами.