Горечь

      

Void in Blue - Glare

Out of Mind - Psychonaut 4

      Чёрный экран мобильного телефона покрылся еле заметным слоем пыли, что кружила в воздухе душного помещения. Летала и танцевала, радуясь очередному тихому чиху и зуду в носу, оседала на стопках бумаги, на столе и тёмном полу. Ждала терпеливо и тихо — всё лежала и лежала, наблюдая и точно уж едко посмеиваясь, видя раздражение на чужом лице. Недовольное бурчание, усталые вздохи и напряжённые губы; хмурые брови и нервно бегающий по строкам цепкий взгляд, старающийся вычленить из текста хорошо и будто бы назло припрятанную суть. Пульсирующая боль в висках и тяжесть в груди — где-то там, глубоко внутри поселилось переживание, плохо перемешанное с тихой злостью, из-за чего в неприятной каше остались комки молчаливой обиды. Ручка выскальзывает из пальцев и бросается поверх распорядительных писем и инструкций, которые накопились за слишком уж короткое время и ждали момента, когда их прочитают. Очередные указания, новые приказы и задачи, что нужно было исполнить в ближайшие недели, но только вот той, кто понятным языком объяснит их смысл не было в офисе.       Кэтрин откинулась на спинку стула, сдула чёлку, что лезла в глаза и с укором посмотрела на свой телефон — ни одного сообщения за день, ни одной глупой шутки или раздражающего звонка, что непременно бы затянулся надолго и отвлёк бы её от выполнения своих обязанностей. Не было даже предлога для того, чтобы отвлечься, перекинутся парой слов и сказать пару колкостей для той, кто был на другой стороне телефона — Дора молчит.       Тишина ядом расползается по телу, а кислота разъедает сама себя; урчит живот и руки мелко дрожат от голода — хочется спать. Зевок, небольшие капельки слёз выступают на уголках глаз, вынуждая их протереть, но так, чтобы не размазать чёрную тушь на ресницах. Чешет кончик носа и, опёршись локтем об подлокотник, опускает голову на раскрытую ладонь, замирая в ожидании чего-то. Секунды сливаются в нескончаемые минуты, что вяло сменяют друг друга на электронных часах, давным-давно поставленных на дальний угол стола; дыхание замедляется и становится бесшумным, неуловимым. Болит поясница, плечи и шея, вдруг становится жарко, неудобно в некогда удобном кресле, а телу вдруг тесно в привычной одежде; на выдохе она напрягает живот, поджимает пальцы ног и со скрипом встаёт с насиженного места — ничего не случится, если она уйдёт с работы раньше.       Лужи покрываются рябью, чёрные лакированные ботинки пачкаются и на натуральной коже остаются разводы засохшей грязной воды, в подошве застревают мелкие камни; ветер пронизывает укорочённое серое пальто и пробирается сквозь лёгкий шарф прямо к горлу  — утром говорили, что будет солнечно и относительно тепло. Снег, что шёл ночью, уже успел растаять и не оставить ни следа о прошедшей ночи, не напоминал он о минувшем прохладном разговоре в тёплом, согретым дыханием и отоплением баре. Одни лишь мелькающие тут и там огоньки теперь уже не праздничных рождественских гирлянд мигают потускневшим светом выгоревших лампочек, ненароком напоминая о совсем недавно минувшем Рождестве.       Кэтрин протягивает аккуратно сложенные купюры продавцу и замёрзшими пальцами берет из чужих рук паровую булочку с мясом и жадно кусает, с наслаждением прожёвывая и проглатывая. Смотрит в окно, напротив которого сидит на пластиковом стуле и ждёт, когда остынет зелёный чай в одноразовом стаканчике. Пасмурное небо — серое и тяжёлое, неподъемными облаками двигается в вышине и печально смотрит вниз, готовясь обрушить на сырой асфальт новые слёзы. О чём оно плачет, что оплакивает? О ком грустит? Если сейчас начнётся дождь, то стоит переждать его в помещении — промокать не хочется, ведь пальто не стоит мочить, а зонт она сегодня не брала; простудиться не хочется. Дора уж точно сидит на своей кухне и гладит Мэри, слушая недавно скачанную музыку на телефон — она последнее время постоянно была в наушниках, пока занималась делами или когда куда-то шла. Ей, Кэтрин, это, конечно же, не нравилось, но не было какого-то смысла корить ту за новообретенную привычку, если сама же делала также.       Дождь не начался и она спешно дошла до нужного дома, то и дело поглядывая на небо — оно темнело, тучи сгущались. Поднялась по лестнице, позвонила в звонок и терпеливо стала дожидаться ответа, прислуживаясь к происходящему за дверью. Улыбнулась, заслышав мяуканье Мэри, которая сразу же поняла кто пришёл, но шагов Доры всё не было. Позвонила ещё раз, постучалась, состроив недовольное лицо. Духота и тяжёлая влажность, порывистый ветер прекратился лишь на пару секунд, после чего на землю спешно начали падать крупные капли. Кэтрин с силой надавила на звонок и начала звать Дору, которая будто бы назло не спешила открывать дверь своей единственной гостье.       Открылась соседняя дверь и оттуда выглянула знакомая пожилая женщина; она прищурилась, а потом, улыбнувшись, поздоровалась.       — Неужто не открывает? - удивлённо спросила она, придавая добродушия и простоты в свой голос. - Не помню я, чтобы Дора сегодня выходила из квартиры. Поругались, что-ли?       — Да вроде нет, - она пожала плечами, непонимающе смотря на тёмную дверь перед собой, а потом опять на женщину. - Она на работу сегодня не пришла, вот и решила проведать, узнать.       Ещё раз позвонила в звонок, а в ответ только нетерпеливое мяуканье Мэри, которая будто бы металась там, внутри, сходя с ума и дожидаясь того, когда откроется дверь — голодная. Верхушки деревьев, голые ветки без листвы надрывают сильные порывы; смотрит на женщину, не зная, что и сказать, что сделать.       — Мне Дора как-то давала дубликат ключей, на случай, если задержится где-то и не успеет покормить кошку. Давайте я сейчас поищу у себя и потом тебе дам, хорошо, Кэтрин? - в ответ кивок и та пропадает в глубине своей квартиры. Пронзительно воет, кричит и словно бы кого-то зовёт ветер, едут машины, расплёскивая в стороны воду — спешат точно также, как и люди, прикрывающиеся руками, сумками, прячась под зонтами. Торопливые шаги, по очереди открываются тумбы и ящики, слышится приглушённое бормотание и только потом в чужие ладони вкладываются ключи. Холодные, но будто бы освежающие — сознание против воли обладателя рисует страшные картины и худшие сценарии.       — Спасибо вам большое, я обязательно их верну, - старается натянуть на себя улыбку и с щелчком открывает дверь, ступая внутрь. Завывает ветер и сквозит.       Темнота обступает, с укором смотрит на того, кто впустил свет пасмурного дня и обнимает лишь тогда, когда в прихожей вновь наступает мрак. Об ноги тревожно трётся кошка и, опираясь передними лапами, поднимает голову, подставляя мордочку всегда ласкающим её рукам. Щелчок и освещается тусклым светом узкий коридор; Кэтрин дёргается, испугавшись своего отражения в зеркале ванной, куда не закрыта дверь. Выдыхает, улыбается Мэри и идёт на кухню к не пустым мискам — корм и вода есть; непонимающе смотрит в зелёные умные глаза и садится на корточки, чтобы почесать за ухом — в ответ сдавленное, обеспокоенное «мяу». Вздохнула и поднялась, осмотрелась вокруг: грязная и полная пепельница, открытое окно; пошла вглубь и осмотрела гостиную — всё на своих местах — привычный беспорядок. Посмотрела на своё отражение в зеркале, сдула с глаз чёлку и закрыла ванную, выключая свет. Положила руку на ручку двери в спальню и задела ногой Мэри, замерла и испугалась — чего? — сама не знает.       Открыла дверь и вдруг захотелось уйти; поднять на руки кошку и убежать прочь — Дора мертва.       Переступила порог и вошла внутрь не чувствуя ног, прижала руку к лицу, закрывая и рот, и нос; остановилась около выхода. Понимала, прекрасно понимала, что сейчас видит и что увидит как только подойдёт ближе; сделала пару шагов, взгляд и сознание застыло и замерло на испачканных складках одеял не желая думать о другом, как вдруг в ничтожном метре от кровати оступилась, запутавшись в ослабевших ногах и позорно упала на пол, больно ударяясь локтем. Рядом с кроватью, попав брызгами на прикроватную тумбочку, остался засохший след от рвоты, которой были перепачканы наволочки, пододеяльник и простыня — белой стерильности и холодного запаха смерти не было, была одна лишь вонь, которую Кэтрин ещё не могла осознать. Подняла голову и увидела перед глазами до боли знакомую, некогда белую и холодную руку с посиневшими пальцами; смотрит на голое предплечье, локоть — всё в тёмных пятнах, что своим гордым видом ознаменуют смерть. Приподнялась на слабых руках, вытянула шею и наткнулась взглядом на безжизненное лицо. Губы задрожали, брови поползли вверх и всё лицо напряглось — из глаз брызнули слёзы. Она постаралась подняться, уже было попятилась назад, замотала головой, зажмурившись и отрицая, а по итогу склонилась там, около кровати, пряча лицо в ладонях и содрогаясь от рыданий. Вдруг охватил пробивающий озноб, все внутренности свело; осознала как в квартире холодно, как в ней пусто и страшно; поняла, что боится увидеть труп, страшиться заглянуть снова в чужой лик и не увидеть живых, но пустых глаз. Мэри, кажется, уже давно запрыгнула на кровать, понюхала Дору и легла рядом, свернувшись клубком и не издала больше ни звука.       За окном, срывая и сметая всё на своём пути бушевал ветер; проникал сквозь приоткрытые окна и холодил щёки. Сгущались тучи и на улице стало слишком темно — оно и верно, вот-вот опустятся тёмные сумерки и город окунётся в зимнюю, раннюю ночь. Поспешила найти переключатель света — лишь бы не быть наедине с мертвецом во тьме.       Освещённое лицо, тёмные и резкие тени, бледные приоткрытые губы и длинные чёрные ресницы той, кто вчера улыбался ей и чей голос звучит в голове заезженной фразой, что звучала изо дня в день:       — Здравствуй, Кэтти!       Холодная горечь слез и вязкость соплей, что попадают в рот каждый раз, когда она поджимает губы, чтобы сдержать новый поток рыданий; тягучая жидкость щекочет нос, а щеки обожжены солью. Ледяные пальцы греются в тёплых ладонях без возможности хотя бы на мгновение стать живыми; горячие губы касаются синих щёк и оставляют влажный след горя и скорби того, кто припас в кармане брюк последнюю конфету, которую бы обязательно, даже не против своей воли, отдал бы без раздумий той, кто их любит.       Она, Кэтрин, была бы не прочь снова выпить горький кофе, от которого бы поморщилась и в очередной раз попросить кубик сахара, который ей будто бы специально забывали добавить. Она бы снова пропахла дешёвыми сигаретами, в которых осталась крохотная доля табака; в которых чувствуется лишь пресный вкус фильтра. Она бы погладила Мэри, что запрыгнула ей на колени и замурчала, выпрашивая ласку и лакомства из нижнего кухонного шкафчика. И они бы точно побаловали её, наблюдая за тем как она с удовольствием уплетает, забывая даже жевать — сразу проглатывала и уходила вылизывать свою шёрстку. Они бы вспоминали каким она была маленьким худым котёнком и посмеивались бы, разговаривая об их ушедших днях юности и глупости, в которых было, оказывается, так много всего спокойного и хорошего — о плохом они не хотели вспоминать. Но теперь остаётся лишь признать и принять то, что их совместных хороших воспоминаний больше не будет. Их минувший разговор не запомнился бы никому, остался бы ничем, если бы не стал последним.       Она корила себя за невнимательность, за свой эгоизм и отрешённость — всё могло быть иначе. Всё могло пойти по другому сценарию, они бы играли привычные роли до тех пор, пока это стало бы невозможно. Они... она! Она могла бы подготовиться, увидеть и уличить всё то, к чему заботливо вели Дору все эти годы, подталкивая в спину прямиком к обрыву жизни. Могла бы заранее смириться со скорым одиночеством и заранее похоронить, скорбно улыбнувшись на прощание и крепко обняв.       Думала, что успеет подготовится — не смогла, а просто позволила себе закрыть глаза на чужие муки. Об этом ты проповедовала, Кэтти? Это ведь твоя истинная любовь и забота о ближнем, так почему ты так рыдаешь над тем, к кому, думала, её испытываешь? Иль плачешь ты из-за того, что знаешь на какие муки она себя обрекла своими же руками? Ты не смогла её спасти, не вразумила, не убедила — ты не смогла уберечь хотя бы её Душу от вечных страданий Ада, во врата которых она войдёт, оставшись на нескончаемые лета терзаний. Если бы только она верила, если бы она пришла к Богу, то можно было бы хоть что-то сделать, можно было бы отмолить её Душу ценой искренней мольбы, но будет всё тщетно ибо не верила она в Спасение. Дора жила без Бога, а значит и после смерти останется без света Его, прозибая в тьме Греха без шанса на Покой.       Тяжёлые капли падают на лицо покойной. Ни малейшего движения или намёка на то, что это может быть жестокой шуткой. Кэтрин распахнутыми глазами смотрит на неё, но ничего не видит — никак не может сфокусировать взгляд. Трёт пятна на коже в надежде на то, что это такой грим, нанесённый старыми тенями, которые Дора использовала всего раз и была высмеяна за неумение подбирать косметику. Новый поток слёз и злоба на саму себя за грубость, вместо которой должно было быть понимание. Всё ждёт, что Дора не выдержит и рассмеётся, поднимаясь с подушек; что она будет хохотать над ней, говоря о такой глупой наивности и чувствительности. Но она не двигается, даже не дышит. И сердце в её груди больше не бьётся.       — Боже, помоги, - шёпот срывается с губ искренней просьбой.       Скорая не спешила — всё равно уже ничем не помочь, не за что больше бороться, пытаясь обогнать уже наступившую смерть. Полиция приехала намного раньше, сотрудники прошли внутрь, осмотрели тело Доры; взяли с тумбочки пустые блистеры и баночки из-под лекарств — вроде снотворное, — и положили в зип-пакеты; задали Кэтрин пару вопросов, словно не замечая того, в каком состоянии находилась девушка — пусть плачет, слезами всё равно не воскресит. Приехала скорая помощь. Кэтрин взяла кошку на руки и стояла в стороне, красными и воспалёнными от слез глазами наблюдая за тем, как труп перекладывают на носилки; жмурится от резкого звука застёгиваемой молнии, чтобы скрыть от слабонервных тело без жизни. Лужи крови, осколки черепа и вытекающие мозги; трупы, что смотрят на своих убийц, кровь на руках, крики и вопли тех, кому оторвало конечности — всё это не страшно, оно не вызывало того ужаса, который свойственен нормальному человеку — она привыкла, потому что была не одна в эти моменты, рядом всегда стояла она. Она, которая всегда могла приободрить похлопыванием по плечу или словом невпопад, которое сразу же отвлекало от представшего перед глазами — она, которая больше не отрезвит толчком или лёгким пинком. Она, которая оставила Кэтрин впервые наедине со смертью.       За окном стемнело, подписи во всех нужных местах были поставлены, но она всё также стоит на том же самом месте и не может сдвинуться; она стоит и не может отвести взгляда от подушек, на которых совсем недавно лежала головка с чёрными волосами. Мэри давно ушла — она спрыгнула с рук, а Кэтрин и не заметила. Перед глазами всплыла картинка их первой встречи, она вспомнила это растерянное лицо и удивление, вспомнила то выражение глаз, с которым Дора смотрела на неё — она всегда видела в Кэтрин надежду на следующий день. Она моргнула, глаза защипало с новой силой и по щеке скатилась беззвучная слеза. Одна, вторая, третья, четвёртая... сколько их? Сколько их ещё прольётся, чтобы смыть и вымыть все те сожаления, всю обиду и злость; сколько их нужно, чтобы слезами сказать и донести всё то, что она была не в силах обернуть в слова?       Она не помнила как уснула. Знала только то, что проснулась на диване в гостиной и подумала, что это был ужасный сон, который ей приснился из-за прошлых насыщенных будней. Кэтрин лежала на диване, поджав ноги и устрившись на одной маленькой декоративной подушке, из-за которой затекла шея. Она поднялась, села и уставилась на руки; опустила лицо в раскрытые ладони и выдохнула — голова болела, но нужно было встать и сделать то, что от неё требовалось. Кэтрин очень долго смотрела на экран своего телефона, смотрела так долго, что он успел погаснуть; она не решалась, не знала, что ей нужно сказать, как преподнести эту информацию. Дрожащими пальцами она нашла нужный контакт и позвонила, откинувшись на спинку дивана и уставившись в потолок. Гудки долго не начинали идти, но после первого она услышала слишком знакомый голос на другом конце линии:       — Здравствуй, Кэтрин.       — Здравствуйте, - она сделала паузу, собираясь с духом, - мне нужно вам кое-что сказать, я вчера не могла позвонить...       Мужчина молчал, он ждал, не торопил — иногда он бывал даже понимающим, способным точно оценить происходящее только по интонации и подбору слов.       — Дора... она умерла вчера. Ну, или не вчера, но нашла я её только прошлым вечером, - она правда пыталась, чтобы её голос звучал ровно, не срывался и не дрожал; получалось очень плохо. - Меня сегодня не будет, мне надо... поехать в похоронное бюро, заказать похороны, - она тихо всхлипнула, но постаралась подавить рыдания; вытянула руку, держащую телефон и зажала рот рукой, зажмурившись — лишь бы босс не выслушивал этого.       — Кэтрин, не надо никуда ехать, мы сами организуем похороны, - его голос был ровным, но он стал каким-то глухим — таким, словно это известие по-настоящему удивило его. - Сегодняшним вечером мы её похороним. Будь готова.       — Стойте! - Кэтрин прижала телефон к уху и судорожно выдохнула, - она мне говорила, что не хочет кремации... она говорила, что если умрёт раньше, - она запнулась, но взяла себя в руки, - то хочет, чтобы её похоронили в гробу. Если что, я могу сама всё оплатить, только... пожалуйста! Я хочу исполнить её последнюю волю.       — Хорошо, я тебя понял. До встречи.       На этом звонок окончился. Кэтрин, судорожно вдохнув воздух ртом, заглушила свой плачь подушкой, сжалась в комок и её тело пробила дрожь — это правда. Всё это, всё, что произошло, всё, что будет потом — это всё правда, от которой невозможно убежать, спрятаться, куда-то деться. Это была та жестокая реальность, в которую она отказывалась верить, которую не могла осознать — как же это? Дора, которая всегда выходила из любой передряги живой, которая могла бросаться под пули и выходить без единого огнестрельного ранения; Дора, которая столько раз оказывалась на волоске от гибели, сама же наложила на себя руки, так и не дождавшись разящего удара со стороны. Голова болела всё сильнее и сильнее, виски пульсировали от боли, а на лоб будто бы что-то давило, сдавливая так, словно голова сейчас лопнет под этим давлением, но Кэтрин не останавливалась; или просто не могла остановиться, не находилась в том состоянии, когда можно взять себя в руки. Мысли, просачиваясь сквозь стены её ветхой защиты, облепляли сознание, присасывались как пиявки и пили, выпивали из неё все те силы, которые заставляли её жить. Она пережила многое. Она смогла смириться со смертью своих друзей, которые стали ей как братья и сестры, она смогла перенести известие о смерти человека, которого называла своим отцом; она несла и видела смерть, она страдала от этого, но могла жить дальше. Но сейчас она не хотела просто пережить эту смерть, вспоминая как очередное мучительное лишение — это была потеря частички её Души, утрата той, кто сделал её, Кэтрин, цельной и по-настоящему живой; это был уход той, к чьей смерти она никогда не была готова, хоть и уверяла себя в обратном.       Мэри напрасно пыталась утешить ту, кто не мог услышать ничего кроме своих мыслей; кошка безрезультатно ластилась, пытаясь отвлечь — она ведь всё понимает, она ведь сама оплакивала смерть своей хозяйки, пусть никто и не заметит слезы обычного животного. Кэтрин притянула её к себе — это единственное живое сердце, которое способно разделить с ней всю боль. Она гладила её, всматриваясь в мордочку и плакала из-за воспоминаний о том, как впервые увидела её ещё котёнком; о том, как Дора, словно нехотя, усаживала своего питомца ей на колени и наблюдала за тем, как они играют. Вся жизнь Кэтрин связана с этим домом, с этой девушкой, которая совершила самый страшный Грех и не оставила даже прощальной записки, в котором бы выразила хотя бы подобие извинений — даже в смерти она осталась законченной эгоисткой. Но она любила её такой, какой она была и из-за этого было только мучительнее — она неспособна обратить своё горе в злость и обиду.       Просторный храм встречает тихим шумом: шорох платьев и юбок, мягкая поступь людей смешалась в один размеренный аккуратный стук по камню; шёпот — люди молятся почти безмолвно, прикрывая глаза и смотря на огонь свечи из-под опущенных ресниц. Их лбы гладки, их губы подрагивают, глаза ясны и наполнены Верой.       Просторный храм встречает оглушающей тишиной: невысказанные мольбы и просьбы так и витают в воздухе, сердечно прося обернутся в искренние слова; чувства и эмоции, что селятся в сердце, находят выход лишь в безмолвии, в покорности всего переживаемого.       Люди пришли просить. Их Душа полна страданий и страхов, они не в силах справится самостоятельно; их можно лишь пожалеть, посмотрев на них со всей испытываемой тоской. Люди красивы как цветы, что стоят у каждой иконы, склонив головки и бутоны, наблюдая за каждым; люди красивы как горящие свечи, что манят к себе и согревают замёрзшие кончики пальцев, освещая нос и щеки, теряясь где-то в бездумном взгляде. Их Души высоки и святы — они пришли в Дом Божий. Их молитвы искренние, их желания достойны, их бремя непреодолимо.       Песнопение льётся по расписным стенам храма, стекает вниз и заполняет пустоту внутри. Песнь торжества, песнь радостия. Литургия, смешанная с тонкими лучами солнца, восторженным взглядом смотрит на красное золото, на белоснежные платки на чужих маленьких головках, заглядывая в аккуратные рты юных девушек, что со смиренной любовью поют молитву. Торжество и радость, безграничная Вера, красота и святость — проси. Встань на колени и покайся — никто не осудит, никто не отпрянет — все здесь свои, здесь руку протянут. Глубокий взгляд на плоских стенах, объёмность там, где лишь бетон да камень ледяной. Здесь произойдёт Чудо, здесь откроется Душа и согрето будет сердце. Здесь без стеснения проси — тебя услышат и помогут, тебе ответят лишь любовью.       Благодари. Что может быть милее? Тебе не нужно ничего: ни счастья больше, ни здоровья, ни удачи иль суженной тебе руки. Благодари сердечно, благодари с Душой — нет чувства или помысла светлее. Покрестись, склони голову покорно, почувствуй живой взгляд на себе и улыбнись, прикрыв глаза. Ты победил, ты на мгновение выше Греха. В Божьей обители ты оказался без кандалов, оков, что сковали долгие года безумной жажды иметь все то, что не предписано. Алчность, Жадность, Гордость, Гнев уступают место безоговорочной Вере. Радуйся, Дитя! Воссияй, Душа!       Кэтрин плачет; она сидит на лавке в самом дальнем углу и смотрит на восковые свечи, что тают в руках, но она ещё не решилась их зажечь и поставить за упокой чужой Души — она ещё полна тех противоречивых чувств, что не дают ей с открытым сердцем взмолиться. Она не посмеет молить о Спасении, пока в её Душе есть остатки сомнений, пока она испытывает скорбь, затмевающую рассудок — она слишком сильно чтит акт молитвы, чтобы делать это понапрасну, чтобы делать это без того одухотворения, которое не превратит её мольбу в жалкое прошение милостыни. Ей надо собраться с Духом и встать на ноги, подойти и сделать задуманное, но свечи продолжают неспешно таять в её руках, а она всё дальше льёт слезы по усопшему. Кто-то из людей, какая-то женщина, а за ней и молодой парниша пономарь, подошли к ней и спросили не нужна ли ей помощь, а она только качала головой — она совсем забыла как говорить — она могла только думать и думать. Дора бы сказала, что она идиотка и должна сделать то, что должна, а не корчить из себя великомученика. Кэтрин, тихо хмыкнув, поднялась и подошла к кануну; сильнее натянула чёрный платок на голову и подожгла свечу. Губы шевелились в безмолвном шёпоте, а огонь, что освещал её лицо, чуть затрещал, выбросив пару искр, которые она не видела — глаза закрыты, лицо разгладилось и выразило искреннее благое намерение, которое должно было уберечь и помочь той, ради которой всё это делалось. Она была чиста в своей мысли и своей попытке, она никогда не имела злого намерения в момент того, когда обращалась к Богу; она никогда бы не узнала, что самая добрая мысль и самый благой поступок ради того, кто поистине дорог, способен причинить страдания. Она бы никогда не хотела сделать Доре худо — Кэтрин была остра на язык, но никогда бы не приставила нож к горлу, никогда бы не ударила со спины ту, кто был важнее, выше и значимее всего, что она когда-либо имела. Она хотела, чтобы Дора знала, что любима — она хотела верить, что та не усомнится в том, что есть те, кому она дорога.       Кэтрин заказала сорокоуст за Упокой — она бы не могла уйти, зная, что не предприняла хоть какую-то попытку даровать упокоение и Покой, даже если это для той, кто никогда в это Спасение и не верил. Она бы даже хотела, чтобы Дора получила это самое Небытие, о котором всегда говорила, приводя аргументы «против» всем её словам и наставлениям — Дора заслужила ту самую пустоту, в которой не было место переживаниям, в которой не было даже мыслей и чувств — так было бы лучше.       На улице был полдень, когда она вышла из храма, на небе всё также медленно и тягуче плыли бескрайние тёмные, почти чёрные облака. Кэтрин улыбнулась, снимая с головы платок и завязывая его на шее подобно тонкому шарфику — Дора любила пасмурную погоду, говорила, что только в такие дни становится необычайно спокойно и хорошо. Она умерла взрослой девушкой, которой только в декабре успело исполниться двадцать пять лет, но которая всегда подходила к окну, услышав первый раскат грома и смотрела на улицу, на небо, на людей, пытаясь поймать взглядом молнию. Но зимой грозы не бывает — только в очень редких случаях. Было бы хорошо, если во время похорон пойдёт дождь — это было бы не то чтобы символично, но Кэтрин бы было легче — Доре было спокойно во время дождя, а значит она пойдёт спать в тот момент, когда её больше всего клонило в сон. Слёзы закончились и теперь она могла только слабо улыбаться своим мыслям — они не оставляли её ни на секунду, но на безудержное горе не осталось сил. Ей нужно было подготовиться, привести себя в порядок — на похоронах будет все начальство.              

***

Лакост - ЩЕНКИ

Разорванные фото - Алексей Горшенев

      Рубашка поглажена, волосы уложены и глаза привычно подкрашены чёрной тушью; пальто почищено специальным валиком с липкой лентой — она собралась. Кэтрин смотрит на себя в зеркало, рассматривает своё отражение и не видит себя прежней; она несколько раз поправила макияж, заново причесалась, но ничего не помогло. Она знала, что этого не скрыть за привычным образом, за той одеждой, которую она носила изо дня в день; все это заметят, но никто не скажет, но от этого легче не становилось. Кэтрин хотела, чтобы она была той, кем всегда была — так бы она смогла проститься с Дорой так, словно они завтра снова увидятся в их кабинете, снова отправятся на задание, после которого будут зализывать друг другу раны. Пару пшиков из карманного флакончика духов и она почти готова. Достала из вазы веточки белых лилий, которые купила заранее, сняла с вешалки тяжёлый кожаный плащ и наконец вышла, закрывая за собой дверь и отдавая ключи соседке — внизу, во дворе стоит припаркованный чёрный автомобиль, где её уже ждут. Дорога не заняла много времени, да и она сама знала, куда её везут — кладбище, на котором хоронили сотрудников организации было одним из самых посещаемых мест, после, конечно, офиса. Кэтрин была здесь десятки, если не сотни раз, наблюдая со стороны как возлагают цветы тем, кто когда-то дал присягу и умер во имя «верного служения». Это место никогда не нагоняло тоски и грусти — здесь всегда шумели деревья и завывал ветер, который гулял между надгробиями как единственный посетитель тех, к кому никто не приходил — он обнимал холодные камни, срывал листву с деревьев и укрывал ими чужие могилы. Дорожка, выложенная из камней, петляет, иногда путает, но всегда доводит, приводит к искомому; она теряется между каменным рукотворным лесом, который наваливается сам на себя — некоторые из могил покрылись мхом из-за сырости, кто-то зарос травой, обложил себя палками и спрятался за слоями пыли, чтобы никто не смог прочитать имя того, кто вершил и кто пал от злодеяния. Толстые ветки мерно качаются над головой, слышно приглушённый треск, который издают деревья, пахнет земля, которая превратилась в грязь из-за мокрого снега и дождя, но не успела замёрзнуть — климат слишком мягкий для морозов. Кэтрин идёт в самом конце молчаливой процессии и прижимает к груди свою ношу — плащ ещё пахнет Дорой, пахнет чьей-то впитавшейся и пропитавшей подкладку кровью, пахнет терпкими духами, которые недавно дарила в честь дня рождения. Лилии источают свой аромат, пачкают пыльцой и кивают своими бутонами в такт шагам — они соглашаются со смертью и готовы умереть от обезвоживания и ночных заморозков на холодной плите; они готовы осветить могилу своей невинностью, попытавшись придать человеку под ними хотя бы немного чистоты.       Толпа начала замедлять шаг, кто-то останавливался, оглядывался по сторонам и тут же находил себе собеседника — ну конечно. Конечно, им всем нет дела до того, что происходит, ведь это всего лишь похороны очередного коллеги, которого они просто видели в офисе, но никогда не знали лично; это просто повод устроить себе небольшую прогулку на свежем воздухе, вместо того, чтобы прозябать в кабинете над нескончаемыми бумагами. Она ведь всё понимала, она ведь знала, что так и будет — поэтому и хотела самостоятельно организовать похороны — Кэтрин бы хотела, чтобы в этот день у гроба стояли только те, кто по-настоящему знал Дору, чтобы цветы возлагали только те, кто хочет совершить последний знак хотя бы уважения к ушедшей. Ей было тошно наблюдать за теми, кто остановился поодаль и закурил, бросая смешки через плечо, пока выкапывают землю. На землю осыпалось пару лепестков цветов, которые держали пришедшие; некоторые стебли сломались, но никому не было стыдно их держать — покойнику плевать на то, что положат ему на могилу, а тратиться на что-то свежее и стойкое ни у кого нет желания — ну конечно, зачем лишний раз тратить деньги; зачем разменивать грязные купюры на чистые цветы ради последнего благого поступка перед умершим? Кэтрин опустила глаза за изящные лепестки лилий, на толстый ствол и массивные бутоны; на тёмно-зелёную листву и тёмные прожилки на белом бархате под пальцами. Смотрела и молчала — Дора никогда не получала цветов, которые были бы выражением каких-то чувств, эмоций, которые она вызвала в дарителе; она никогда не жаловалась, но иногда со слишком большим интересом разглядывала витрины цветочных магазинов. Только посмертно она оказалась достойна букетов, только посмертно она убедилась в том, что не нужна кому-либо во всем этом городе, во всей этой стране. И Кэтрин было обидно; ей было обидно, что только она знала какого человека лишился этот мир, чьей редкой искренней улыбки больше не будет и чей смех не отзовётся в её голове эхом — зачем они пришли, если им наплевать?       Злость закипала внутри, когда она поочерёдно смотрела в эти скучающие лица, но тут же отступила, когда был доставлен гроб — самый обычный, чёрный, без каких-то изяществ или вычурности, которые бы кричали о достатке и роскоши этой церемонии — ничего. И это было правильно, так было нужно. Крышку гроба приподняли, чтобы можно было в последний раз взглянуть, чтобы можно было попрощаться. Кэтрин первой сделала шаг вперёд и подошла, осторожно всматриваясь в знакомое лицо — уже не было тех трупных пятен — была одна лишь восковая желтизна, от которой становилось дурно, из-за которой хотелось сказать, что это не тот человек, что они что-то перепутали. Но это было правдой — Дора была там и она лежала перед ней с самым безмятежным лицом, в котором не осталось ни единой эмоции — мышцы расслабились и замерли в виде какой-то маски, которой не бывает у живого человека. Кэтрин всматривалась, пыталась рассмотреть что-то привычное, что-то такое знакомое, чтобы оно могло вызвать щемящую боль от узнавания, но перед ней будто бы лежал труп кого-то чужого и от этого ей было одновременно и хорошо, и плохо. Она подняла руку, поправила чужую причёску и, чуть помешкав, положила прямо в гроб одну веточку белых лилий. Дора была в том же, что и всегда — в таких же чёрных брюках, в этой белой, идеально выглаженной рубашке и с галстуком, но теперь поверх её холодных рук лежал нежный цветок, что сделал её... девушкой. Будто бы это простая девушка, обычный офисный клерк, у которого всегда была самая обыкновенная и спокойная жизнь; будто бы она была всегда любима и важна, и теперь этот цветок был как олицетворение её другой, обычной девичьей простоты и невинности. Кэтрин выпрямилась и посмотрела на неё; уголки губ чуть приподнялись, но взгляд смягчился, освещая её лицо безмерной любовью, смешанной с необъятной тоской — она уже успела соскучиться.       Больше никто не подходил, чтобы проститься с усопшей и гроб заколотили.       Зимний день слишком короткий, чтобы насладиться вечером, слишком быстрый, чтобы при свете закатного солнца увидеть как забрасывают в яму землю. Теперь на месте зияющей глубины вырос маленький холмик, на который была уложена чёрная гранитная плита и поставлено надгробие. «Дора, 1993-2019». Большинство людей ушло до начала самого погребения — они постояли, посмотрели, отдали кому-то цветы, чтобы другие возложили их на могилу, и ушли. А Кэтрин смотрела им в спины и пыталась сдержать слезы, прикусывала язык, чтобы не бросить им что-то о том, что в них нет даже чувства такта, но сдержалась, сильнее прижимая к себе плащ Доры. Она смотрела только на то, что было перед ней и кусала нижнюю губу, слизывая кровь; брови ползли вверх по лбу, но она пыталась, правда пыталась не расплакаться перед всей этой толпой невежд. Стемнело, зажглись редкие звезды, что выглядывали из-за тёмных облаков и веток деревьев над головой — дождя не будет.       Плита покрылась цветами, превращая её во что-то отдалённо похожее на клумбу — неопрятную, с проплешинами; лживую. Ей было обидно. Она возложила ветки лилий и, встряхнув плащ, повесила его на надгробие, поправляя и разглаживая складки — Дора бы, наверное, хотела, чтобы её единственная память о родителях осталась с ней в смерти. Или же Кэтрин просто понимала, что не сможет его сжечь вместе с другими вещами, которые неумолимо ассоциировались у неё с Дорой. Она бы хотела оставить себе что-то на память, спрятать в самый дальний ящик и никогда не доставать, не брать в руки, но знать, что оно у неё есть. Но этот плащ она просто не имела права забрать — он никогда ей не принадлежал, это было нечто, что безоговорочно принадлежало ей.       Пусть он укрывает и защищает Дору хоть каким-то остатком отцовской любви к своему ребёнку, который разделил его судьбу; пусть он прячет за собой этот камень, прикрывая от дождя и ветра, пока время не сделает своё дело. Или пока бездомные люди не заберут его, укрываясь как одеялом — что угодно, но лишь бы он был с Дорой в тот самый, самый последний день, когда она ещё как-то связана с живыми и дышащими. Она отошла немного в сторону посмотрела на то место, куда больше никогда не придёт — она не сможет ещё раз увидеть эту могилу, прочитать это имя и осознать то, что осталось от человека, который был всем в этих долгих годах. Будет лучше, если Дора продолжит жить в её воспоминаниях, пусть она будет говорить глупости только чтобы позлить её, Кэтрин; пусть будет писать ей какие-то глупости в сообщениях и посмеиваться там, по другую сторону экрана, пока Кэтрин быстро пишет какие-то гадости ей в ответ — это всяко лучше, чем бездушный камень с одним лишь высеченным именем, которое даже не принадлежало ей.       Она не заметила как сзади подошёл мужчина и, неспешно обойдя её, положил поверх всех цветов свои — нарциссы. Он какое-то время стоял на месте, смотря на могилу и потом повернулся к Кэтрин. В его глазах не было слёз, в его лице не было скорби — там было то, что можно принять за разочарование и неоправданные ожидания. Он был почти оскорблен этой смертью и Кэтрин всё понимала — он не будет оплакивать ту, кого растил с малых лет под своим началом, не будет тосковать по той, кого воспитывал и в ком никогда не сомневался — он не будет скучать по той, кто был преданнее любого из тех, кто когда-либо ходил по коридорам штаб-квартиры его организации. Их взгляды встретились и она отвела взгляд — как можно смотреть в глаза тому, кто жалеет лишь о потраченных ресурсах? Может, на каких-то бумагах, о которых никто не знал, было написано о назначении на роль аналитика, о котором она всегда мечтала? Может ей была уготована судьба кого-то ещё, помимо исполнителя? Но она достаточно ждала, чтобы её можно было осудить за нетерпеливость, она работала не покладая рук, чтобы нельзя было назвать её недостойной — может, если бы она подождала ещё немного, то смогла бы избежать этого дня? Но она терпела, выполняла, старалась столько лет, что заслужила возможность отчаяться.       — Завтра жду тебя у себя в кабинете, - сказал мужчина и ушёл, пропадая в темноте — никто больше не остался.       У главы их организации никогда не было отцовских чувств к Доре, он никогда её не любил так, как можно полюбить ребёнка, который тянется к тебе, стараясь разглядеть родительскую фигуру. Он не пытался дать ей иллюзий, не пытался обмануть, дав ложное представление — он относился к ней так, как относился ко всем своим подчиненным, лишь иногда способный дать поблажку под предлогом усердной работы. Может это было правильным? Может не нужно было обманывать, чтобы привязать к себе? Но это было жестоко и Кэтрин не могла выносить этих мыслей — она только сейчас увидела полностью всю картину, на которую старалась никогда не смотреть. Она полностью осознала почему Дора сделала это. Но в то же время не могла понять почему их партнёрство, их дружба не смогли спасти её? Ей было этого мало? Но ведь Кэтрин старалась дать ей то, что могла — как умела. Этого оказалось недостаточно, чтобы удержать в мире, в жизни; этого было мало, чтобы убедить Дору остаться с ней.       Чёрная ночь и ничего более. Холодный ветер и мокрая земля под ногами — ничего более. Щелчок в тишине и лицо всего на мгновение озаряется светом любимой затасканной зажигалки; кончик сигареты поджигается и наполняет дымом лёгкие. Брови привычно хмурятся, губы сжимают безвкусный фильтр — тщетная попытка найти успокоение в том, что когда то его дарило. Клубы дыма поднимаются и растворяются, гонимые порывами ветра; нос покраснел и уже давно не чувствуется. Единственное, что ощущает Кэтрин — зыбкую и склизкую пустоту внутри себя, что так отчаянно хочет поглотить её всю, проглотить каждую её частичку. Она тонет в боли и прекрасно знает, понимает, что совсем скоро чёрная вода над её головой сомкнётся. Это болото, что никогда не тревожили, покроется мелкой рябью и успокоится — на её дне новый обитатель. Все жабы разбежались, все комары улетели, а стрекозы никогда тут и не были — это кладбище Душ. Тихое, навечно молчаливое место, где никогда не поселится живое, которое будет продолжать свои дни наедине с такими же живыми. Кэтрин будет здесь одна, одинока в своей боли и страданиях; одна в своей бессильной злости и скорби. Никто не разделит её чувств, никто не слышит, никто не услышит — плачь. Плачь, Дитя, потому что только Бог услышит твою мольбу. Её больше нет. Она под землёй, ты сама видела, ты сама смотрела на то, как гроб опускается и зарывается сырой почвой. Там будет жизнь, ты знаешь. Чужое бездыханное тело раздует, изуродуются все знакомые черты и там поселятся черви, паразиты. Пройдёт время — неважно сколько, — природа возьмёт своё и крышка проломится, пропуская внутрь землю. На ее могиле прорастут цветы, там будет жизнь. Там не будет места для тебя.       Когда-то ныне яркие и зоркие голубые глаза смотрят в темноту; блестят от слез и тут же закрываются. Небо чёрное, с редкими проблесками тусклых звёзд — такое же, как Душа той, кто был слабым светом. Тонкая рука тянется и худые пальцы сжимаются в кулак — не ухватиться, не потрогать. Не коснутся её чёрных волос, не увидеть её силуэт вдали — она навеки скрыта от чужих глаз.       Смирить, Кэтрин, меня больше нет.       Она вздрогнула, обернувшись в сторону могилы, но никого не увидела. Стряхнула пепел с кончика сигареты и медленно пошла по каменной дорожке, что вела к выходу с кладбища; дорогу можно не запоминать. Тихий всхлип кажется неприлично громким и она тут же одёргивает себя, шмыгнув носом и спешно вытирая слезы с щёк; снова затягивается и достаёт из кармана телефон — надо вызвать такси до дома.              

***

Cults - Gilded Lily

      Сон не шёл как бы Кэтрин не пыталась уснуть — перед глазами стояла одна и та же картина, от которой её глаза слезились, а в носу зудело — завтра будет день, который станет началом её жизни без Доры. Может она и не хотела засыпать, может ей хотелось оплакивать умершую и дальше; может ей казалось, что только так она может показать, что ей не всё равно, но ведь никому больше нет дела. Никому нет дела до того, что кто-то умер — все умирают, все идут на смерть, так кому не плевать на то, что она придёт на работу с красными опухшими глазами и больной головой? Это ведь только её проблема, что она так привязалась к той, кто всех отталкивал.       Утро было ясным и безоблачным — ночной ветер разогнал все тучи и теперь только бледное январское солнце освещало серый асфальт и лысые деревья; в стороне океана что-то кричали чайки, кружа где-то в стороне порта. Люди спешили по своим делам, машины в пробках безостановочно сигналили — город просыпался и начинал свой день. Кэтрин щурилась и морщилась от солнечного света, который казался слишком ярким, ремень неприятно давил, а обветренная кожа побаливала, но она шла, даже не пытаясь придумать отмазку для выходного дня — её ещё вчера уведомили о том, что она обязана прийти.       Знакомый офис, знакомые коридоры и лица; знакомый запах и привычный воздух, от которого пересыхают слизистые — одно и то же, всё слишком приевшееся, чтобы обращать внимания на какие-то мелочи — она итак изучила всё, что её когда-то интересовало. Внутри было до омерзения пусто, но она не пыталась это чем-то заполнить — она шла, стояла в лифте вместе со своими коллегами, выходила и шла, шла, шла, чтобы наконец остановиться. Кэтрин смотрит на двух мужчин, что невидящим взглядом уставились на стенку перед ними и не обращают на неё внимания; её даже не спрашивают об её имени и не обыскивают на наличие какой-то взрывчатки или оружия — все слишком хорошо знали кем она была и от этого даже стало забавно — а если бы она решила пойти и убить их босса из-за того, что он разрушил жизнь Доры? Может она хотела отомстить и расплатиться с ним той же монетой? На самом деле она не собиралась этого делать, просто было интересно смогла бы она также просто пронести мимо них что-то подобное.       Но это так, обычная секундная мысль. Она уже толкнула дверь и вошла внутрь.       — Здравствуй, Кэтрин, - мужчина слегка кивает ей и вытаскивает из ящика какой-то лист бумаги.       — Здравствуйте.       Он пододвигает бумагу к краю стола и подзывает к себе девушку. Она подходит, берет в руки и тут же сердце падает куда-то вниз, что-то в животе связывается в тугой узел, а в горле встает ком — она знала, что так и будет, но не так ведь... не так быстро. Она молчала, переводя взгляд с босса на бумагу и обратно.       — Наш информатор доложил нам о том, что наши конкуренты сегодня получают поставку груза и тебе необходимо пресечь оборот вооружения оппонентов. В приказе указаны все необходимые тебе данные. Изучи его, а потом подготовь отчёт о выполненной работе — все, в общем, как обычно. Выполняй.       На этом разговор окончен.       Кэтрин, кивнув, удалилась из кабинета и, направляясь в сторону лифта, смотрела на буквы, на строки; смотрела на адрес, время, на количество людей, которых надо будет ликвидировать и ничего не видела. Повернув за угол, она облокотилась об стену, нервно дёрнула плечом и хмыкнула, поднимая голову к потолку — сегодня она умрёт. Сомнений никаких не было, не было и попыток как-то вбить себе в голову веру в хороший исход событий — нет. Нет, ей не спастись. Снова посмотрела на приказ и зашлась каким-то истерическим тихим смехом — пятнадцать человек, у всех есть оружие, а её не известили о том, что она может взять что-то со склада для выполнения этого задания. Ей нельзя взять ни взрывчатки, чтобы просто убить всех разом, к ней не приставили напарника или не организовали какую-нибудь группу, состоявшую из исполнителей — её отправляют на верную смерть и смеют говорить, что это «как обычно», говорят «доложишь». Это просто одна большая шутка над ней, издёвка прямо после того, как она потеряла своего партнёра. Ей предлагают смерть сразу после похорон — какая грандиозная метафора, какой великий финал её жизни.       Она со злостью смяла лист и бросила вперёд себя, наблюдая как он улетает всё дальше и дальше по коридору; она сжимает кулаки и ударяет стену; жмурится и прикладывается головой об эту же стену — да так, что перед глазами появляются тёмные круги и лоб начинает пульсировать от удара. Шумно выдыхает и сползает вниз по стенке, обнимая колени руками — почему? Почему всё, что она делала и о чём она молилась привели её к этому моменту? Где она совершила ошибку, в какой момент пошла не по той тропе, которая завела её в эту глушь?       Дора. Это всё из-за неё. Если бы только Кэтрин не испугалась тогда смерти, если бы она отказалась работать на эту организацию, то она бы избежала этого дня, ей бы не пришлось кого-то хоронить и по кому-то плакать — она была бы мертва и дело с концом. Ей не надо было бы думать о том, чего не избежать, она бы никогда больше не страдала из-за мыслей о других — ей бы было плевать на всё, плевать на всех. Она тут же опомнилась, открыла глаза и уставилась на свои ноги — так нельзя, нельзя говорить о мёртвых в таком ключе. Дора не принуждала её, не заставляла — это ведь даже не было её волей, она ведь не добровольно служила этому месту. Даже в тот момент, стоя перед главой всей этой чёртовой организации, она сказала: «Нельзя спрашивать только моего мнении о вступлении Кэтрин» и у Кэтрин была эта свобода воли, она сделала свой выбор, потому что хотела жить. И она прожила — прожила ещё девять лет, находясь под крылом Доры и только так принося хоть какую-то пользу. Она ведь, она же была взята только как игрушка, только как собачонка для Доры, которая чахла в одиночестве и теперь она была бесполезна без той, для кого она служила. И это даже не обижало — Дора никогда не требовала от неё чего-то большего, чем просто быть. Она бы, наверное, не возмущалась сильно, если бы Кэтрин её ненавидела всей своей Душой и сердцем — она бы просто смеялась в ответ и радовалась тому, что кто-то есть. Она никогда не искала себе игрушек — она просто хотела, чтобы был тот, с кем можно поговорить на равных и не пытаться показаться кем-то, кем не являлась. И от этого было больно, ведь Кэтрин никогда не благодарила Дору за то, что она её терпит, никогда не говорила ей прямо добрых слов, считая это лишней сентиментальностью, к которой никто из них не был привит.       Она достала из-под рубашки свой деревянный крестик и сжала его в руке, ощущая каждую шероховатость, каждый изъян, но чувствуя какое-то родное тепло, греющее пальцы и ладонь. Кэтрин вздохнула, закрывая глаза и укладывая голову на согнутые колени; только в безмолвном шёпоте шевелились её губы.       — Прости меня, прости меня, Дора. Прости за мою грубость, прости за злость и мой дрянной характер. Я никогда не желала тебе зла, прости, что так и не сказала, что ты мне дорога.       Молчание слишком затянулось, Кэтрин не вставала, не выпускала из руки креста; она дышала тихо, стараясь не нарушать воцарившуюся тишину.       — Господи, Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй меня, грешную.       Она поднялась с пола, отряхнула брюки, поправила рубашку и прошла по коридору; подошла к смятому листу бумаги, подняла его и расправила. Строки снова уставились на неё смертным приговором, но теперь ей показалось, что дышать стало проще и она, аккуратно сложив лист, вложила его в карман — надо собираться, подготавливаться. Хотя бы к своей смерти она должна быть готова.       Все те свободные часы, что у неё оставались, Кэтрин провела в квартире Доры. Она не могла не зайти в неё, не могла не увидеть Мэри в последний раз, хоть ей и было больно снова увидеть это место. Она сидела на диване в гостиной, кошка расположилась у неё на коленях и убаюкивающе мурчала, закрыв глаза — она была единственным, что осталось от неё и Доры. Как бы она ни пыталась не думать о предстоящем, мысли продолжали формулироваться в её голове, погружая её в какую-то пучину отчаянной попытки вдохнуть былое, почувствовать ещё раз то, что когда-то было обыденностью. Хотелось почувствовать себя по-настоящему живой, окунуться во что-то привычное и такое знакомое, что напомнило бы ей, что она ещё жива.       Прошла на кухню, поставила чайник; на телефоне включила музыку, которая когда-то поднимала ей настроение, заварила себе чай, который стоял в кухонном шкафчике только для неё. Она села за стол, открыла новую упаковку печенья и начала жевать, смотря в окно — что ей ещё делать? Нет представлений о том, что делают люди в свои последние часы, потому что она никогда об этом не думала — Кэтрин верила, что ей уготована долгая жизнь, она даже думала, что хотела бы выйти замуж, родить детей, хотя понимала, что с её работой это невозможно. Но ей правда этого хотелось, хотелось встретить парня, в которого она по уши влюбится, а он будет за ней ухаживать так, как ухаживают за любимой девушкой. Она даже думала о том, как расскажет Доре об их скорой свадьбе и скажет ей, что та будет подружкой невесты, потому что она не могла не увидеть на таком важном мероприятии Дору.       Она вздохнула и подпёрла голову рукой, помешивая ложкой сахар в чае. Не было в её жизни той любви, которую воспевают во всех песнях, книгах или фильмах — была только тихая любовь к ближней, которая всегда была слишком слепа, чтобы разглядеть очевидное. Было даже забавно — она мечтала о каком-то чувстве, но сама же носила в себе то, о чём старалась не думать или же просто не хотела осознавать. Ведь как можно испытать что-то нежное к той, кто каждый раз пытается подколоть идеально выверенной фразой, которая ударяет точно в цель? Нет, Кэтрин могла только злиться и кричать так, что все оборачивались на неё и на хохочущую Дору; она могла выплёвывать какие-то оскорбления, которые никогда не обижали никого из них, но точно не сознаться в испытываемом.       Но ведь в их последний вечер она почти смогла, у неё почти получилось; она даже подобрала нужные слова, но Дора ушла, придумав самую глупую отмазку — почему? Неужели ей, Кэтрин, не суждено было выразить хотя бы раз то, что она чувствовала? Ей оставалось только смотреть на чужую спину, которую прикрывала из раза в раз и проглатывать ком из невысказанных слов, потому что момент упущен, а она слишком горделива, чтобы побежать следом, остановить, и выпалить всё в лицо.       Она смотрела в эти самые родные зелёные глаза и видела в них что-то такое, чего никогда в них не было; она задумывалась, пыталась анализировать, но мысли сбивались в какую-то кашу из домыслов и предрассудков, из которых невозможно было вычленить хоть что-то стоящее. Она смотрела на это знакомое до мелочей лицо и оказывалась почти немой — разве нужно что-то говорить, разве это не видно невооружённым взглядом? Оказалось, что нет. Вдруг это бы удержало Дору в этом мире на ещё один день? Хотя бы день, хотя бы час, минута. Лишь бы она оказалась здесь хотя бы на мгновение, чтобы она могла улыбнуться и потрепать Кэтрин по голове — этого было бы достаточно.       Музыка остановилась и Кэтрин разблокировала экран, палец сам потянулся к галерее. Вот здесь они попали под дождь и промокли до нитки, потому что обе забыли зонты; здесь они были в недавно открывшемся кафе и Кэтрин потащила Дору пробовать здешнее меню — ей не понравилось и они больше туда не возвращались. Вот здесь они сидели в их любимом баре и Дора сделала сэлфи на телефон и на их лицах был пьяный румянец, а глаза слишком уж шаловливо блестели, но обе были до неприличия счастливы — это был вечер перед выходными днями. Кэтрин сделала глоток чая, листая галерею вниз и почти что намерено издеваясь над собой — но она хотела снова всё вспомнить, улыбнуться былым дням. Вот целая подборка из фотографий Доры, которые она сделала на чужой телефон, пока Кэтрин куда-то отвлеклась, и на всех фото она показывает язык или неприличные жесты. О, а вот она, Кэтрин, спит в смешной позе и её, конечно же, сфотографировали, тихо посмеиваясь, чтобы не разбудить и успеть запечатлеть кадр. Тут небольшая фотосессия, которую они делали поздно ночью и со вспышкой, потому что Кэтрин вдруг захотелось сделать пару красивых снимков, а фотографом, конечно, была она, Дора — кто ещё? Вот фотография их рабочего стола и очень серьёзного лица Доры, которая — она помнит — корпела над какими-то документами.       Она выключила телефон и отложила его в сторону — хватит. Больше не может. Перед глазами Дора, что лежит в гробу с веточкой лилии и на глазах слёзы — осталась пара жалких часов, которые она бы не хотела провести в слезах. Нужно было чем-то себя отвлечь и она прошла по квартире, пытаясь не смотреть на дверь в спальню; попыталась представить, что на самом деле Дора куда-то отлучилась и задержалась. Что она ушла в магазин и стоит сейчас в очереди, которая слишком медленно двигается. Так было проще, так было легче. Она умылась и достала из сумки тушь; накрасила ресницы, гелем уложила брови и расчесала волосы, стараясь их хотя бы чуть-чуть пригладить. Вернулась на кухню, допила свой чай, съела ещё печений и заварила новую кружку, начиная листать ленту новостей. Она читала заголовки, переходила по ссылкам и изучала какие-то научные статьи, одной рукой поглаживая кошку за ухом — она уже успела снова запрыгнуть ей на колени и с интересом разнюхивала сладости на столе. Ей даже получалось подавлять тихий смешок, который вырывался из-за смешных постов в социальных сетях, но потом закончился чай, закончились силы не думать о предстоящем — она снова сидела в тишине, слушая как идут часы над дверным проёмом. Тик-так, тик-так, тик-так — стрелка метрономом отстукивала её последние секунды, но этот звук приносил странное умиротворение — чтобы ни произошло, мир продолжит просыпаться по утрам и куда-то спешить, о чем-то переживать и кому-то улыбаться. Смерть не становится трагедией — она становится циклом, который замкнёт ту петлю жизни, от которой невозможно куда-то сбежать; но от этого не легче. От этого понимания только какая-то малая часть успокаивается, пока другая отчаянно продумывает пути к отступлению — подстроить смерть, сбежать, сменить документы и внешность, чтобы никто не нашёл её следа. Но это бесполезно и она это знала — в конце концов Кэтрин бы не хотела остаток жизни проводить в страхе того, что её скоро найдут и убьют — это не жизнь. Да и какую жизнь она сможет построить? У неё нет ни образования, ни нормальной профессии, нет какой-то трудовой книжки или хотя бы идеи как ей существовать. Да, может и был какой-то вариант, но, на деле, Кэтрин бы не хотела сбегать и убегать — она хочет с достоинством встретить свою смерть и показать, что этим приказом её не напугать — она до конца своей жизни будет стоять на своём и не променяет своих принципов на сомнительную идею о позорном бегстве.       На улицы медленно опускались сумерки, один за другим загорались фонари, а Мэри настойчиво просила еды. Кэтрин улыбнулась, погладила ту и насыпала корма, не забыв потом накормить её любимым лакомством. Кошка была сыта и довольна, а значит можно идти. Свет выключен, со стола всё убрано и помыто; она надела своё пальто, сгребла с тумбочки ключи и с щелчком закрыла дверь.       Она, чуть помедлив, занесла руку и постучалась с соседнюю дверь. Оттуда выглянуло знакомое лицо соседки.       — Здравствуйте, вот ключи.       — О, деточка, хорошо, что занесла. Ты надолго уходишь, да? - её голос был до невозможности нежным, словно она обращалась к своей родной внучке. Кэтрин улыбнулась ей, немного смущённая таким добрым отношением.       — Я... Да, не могли бы вы проследить за кошкой? - она не знала какие слова будут здесь нужны. - Понимаете, у меня нет возможности за ней ухаживать и если вам не трудно, то не могли бы вы, - она отвела взгляд, уставившись на чужие руки, держащие ключи, - взять Мэри к себе? Мне очень неловко вас об этом просить, я понимаю, что это большая ответственность, но если надо, то я дам вам денег на её содержание, не волнуйтесь об этом.       Старушка улыбнулась, а в её глазах появился какой-то тёплый огонёк, с которым она смотрела на потерянную и смущённую Кэтрин, которая уже доставала из кармана пальто свой кошелёк. Она подняла руку и положила её поверх слегка дрожащих ладоней девушки и покачала головой всё с той же слабой улыбкой.       — Не надо, я переживаю только о том, чтобы мои собственные кошки не обижали вашу, - и словно весь груз и всё давление исчезло, оставляя только бесконечную благодарность.       — Спасибо вам большое! - Кэтрин просияла, но все же дала соседке обещанные деньги и быстро ушла, чтобы у той не было возможности их вернуть обратно — так будет лучше, так будет честно. Она бы не хотела быть кому-то должна и не хотела бы взваливать на других хоть какую-нибудь ношу; даже если этой ношей была Мэри, которая спала, свернувшись клубком на диване.       Маленький каблук чёрных ботинков торопливо стучал по асфальтной брусчатке, ветер дул в самое лицо, обветривая щеки, лоб и губы, но она шла, спешила и даже торопилась — ей нужно было быть в указанное время в месте, до которого ещё идти около двадцати минут, но даже в этом случае она не хотела опаздывать, не хотела задерживаться или как-то оттягивать время — она уже решила, а значит нужно спешить, чтобы не успеть передумать. В голове было почти что пусто и только редкие посторонние мысли закрадывались, стараясь вернуть происходящему что-то будничное, что-то привычное и знакомое, но Кэтрин их отбрасывала, отметала, даже не успев задуматься всерьёз — не сейчас и никогда больше. Она на ходу распутала наушники и, вставив их в уши, включила какую-то песню с бодрым мотивом, который всегда дарил ей какое-то до странности хорошее настроение — может это не реально? Может это и правда окажется обычная миссия, после которой она вернётся к себе домой и забудет этот день как страшный сон? Может, может, может — какая уже разница? Сейчас её волновало только то, что она может опоздать и не успеть прийти в назначенный час — вот это важно, а остальное... это мелочи. Она итак слишком многое обдумала, о слишком многом успела поразмыслить, чтобы вновь повторять одно и то же.       Тёмное кирпичное здание растёт с каждым шагом, а каждая деталь вырисовывается всё чётче и чётче; запах сырости и гнилых досок висит где-то в воздухе, проникая в нос и играя с рецепторами — пыль от чего-то рассыпавшегося, от какой-то трухи. Кэтрин замедлила шаг, достала наушники и поставила телефон на беззвучный режим; она остановилась за ближайшим к зданию углом и выдохнула, доставая пистолет и охлаждая горячие пальцы об его холодный металл. Она несколько раз отвела затвор, затем вернула его на место, при этом не забывая спускать курок, нажимая на хвост спускового крючка; повторила эти действия как какую-то давно выученную наизусть молитву и наконец снарядила магазин патронами. Вложила в карман запасной магазин — в нём всего двенадцать пуль, а целей пятнадцать — ну разве это не самоубийство чистой воды? Но думать об этом не было времени, ведь она уже услышала несколько слишком громких голосов, которые смогли дойти до неё — надо действовать и меньше думать.       Кэтрин сделала осторожный шаг и, осмотревшись, вышла из своего укрытия, тут же направляясь к чёрному выходу из этого заброшенного склада; дверь была приоткрыта, а рядом с ней стояла промокшая коробка с сырыми фильтрами от сигарет, которые уже успели покрыться обычной уличной грязью — явно заброшенное место, нет даже новых окурков. Руки дрожали, сердце колотилось где-то в горле, а ноги подкашивались, почувствовав внезапную слабость; вдруг захотелось пойти домой и лечь спать, но пути обратно нет, хоть ей и страшно. До ужаса страшно врываться, стрелять в людей и пытаться спрятаться от пуль, что будут лететь в неё со всех сторон — она ведь единственная мишень, она ведь без прикрытия или напарника, который сможет заметить что-то раньше неё. У неё нет того, кто прикроет её спину и от этого до одурения страшно — даже не от смерти, нет. Один голый факт того, что она всё делает в одиночку доставлял куда больше ужаса, чем мысль о том, что надо идти. Но идти ведь надо и поэтому она осторожно потянула дверь на себя и вступила в темноту.       Она преодолела какой-то узкий коридор, по которому под ногами бегали мыши и увидела слабый свет; услышала приглушённые голоса мужчин и осталась в тени. Наблюдала, считала количество людей, высчитывала способы отступления и места, за которыми можно спрятаться и хотя бы на секунду перевести дух — выводы были неутешительными. Кэтрин подняла пистолет, прицелилась и, выдохнув, собрала в себе все свои силы — первый выстрел раскатом грома прокатился по складу и отразился эхом от кирпичных стен. Реакция была незамедлительной и все присутствующие обернулись в ту сторону, откуда был произведён выстрел; она тут же выхватили своё оружие и пока они не успели открыть огонь, Кэтрин успела спрятаться за ближайшим к ней ящиком, который был наполнен сырым песком. Ей нельзя было возвращаться в прямой коридор, в котором много ума не нужно было — просто стреляй вперёд и точно попадёшь в неё. Она успела выглянуть из своего укрытия и сделала два выстрела — всего один в цель, вторая пуля потеряна. Осталось девять патронов. По ней открыли огонь, пули выбивали из камней пыль, свистели над головой, а ящик жалобно затрещал, просыпая через свои щели спасительный песок прямо на пол. Кэтрин пыталась унять своё сердцебиение; она крепкой хваткой вцепилась в своё оружие и снова открыла огонь, каким-то нечеловеческим везением убивая трёх людей. Ни одна пуля не была потеряна зря, но оставалось шесть штук, которых точно не хватит на всех оставшихся — только если они не начнут стрелять по своим же, пугаясь любого движения в стороне. Но это вряд ли. За время их бесполезной стрельбы у некоторых закончились пули в магазине, а значит у Кэтрин есть небольшая фора — она снова выглянула из своей засады и убила ещё двоих, заставляя других рвануть в её сторону. Они решили вытащить её из этого насиженного и слишком уж удобного места, поэтому она, подорвавшись, под градом пуль начала бежать в сторону ближайшего столба. Пули отскакивали от пола прямо около её ног, но она бежала, пытаясь успеть, надеясь на то, что она добежит быстрее, чем поймает чей-то выстрел головой. Четыре патрона, а за ней бежит три человека. Спрятавшись, она развернулась, стреляя в приближающихся к ней мужчин, смотревших на неё безумным взглядом, от которого становилось дурно — они убьют её любой ценой. Три трупа упало в жалких метрах от неё, а ей остался один выстрел. Только если в голову, чтобы поскорее закончить этот кошмар. Она бьёт по карманам, но не находит там запасного магазина; смотрит назад и видит, что он выпал в тот момент, когда она поднималась с пола — всё. Точно не осталось шансов. Кэтрин выглядывает из-за столба и, прицелившись, делает свой последний выстрел; промахнулась.       Пальто испачкано пылью и чем-то влажным, на нём маленькие капельки крови; она быстрым движением достаёт из-под рубашки крест и прикладывает его к губам, позволяя на секунду закрыть глаза. Послышался боевой клич и множество шагов — её окружали.       — Отче наш, Иже еси на небесех, - шепчет она.       Пальцы расслабляются, пистолет шумно падает на пол, угодив в небольшую лужу и измазавшись грязью. Она поднимает правую руку, складывает пальцы и подносит их ко лбу.       — Да святится имя Твоё, да прии́дет Царствие Твоё.       Кэтрин опускает руку вниз, к пупку; пальцы дрожат, но внутри разливается спокойствие — она делает то, что должна. Она исполняет свой самый последний долг перед смертью, которую невозможно избежать и в этом моменте нет ничего страшного — это всё, что ей остаётся.       — Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли.       Пальцы тянутся к правому плечу и она уже шепчет продолжение, в котором нет никакого отчаяние; в Кэтрин осталось лишь Смирение — в ней есть Вера, а значит нет ничего важнее. В ней есть смутная Надежда и бесконечна Любовь.       Где-то на задворках сознания всплыло лицо Доры и Кэтрин намного увереннее улыбнулась — она всегда была рядом, даже если ушла.       — Хлеб наш насущный...       Выстрел где-то рядом, он прерывает её молитву; мгновенная темнота и тишина, которая внезапно обняла её и не захотела отпускать — тут тепло, тут спокойно; здесь никто не обидит.       Чей-то голос разносится где-то внутри головы, которую Кэтрин не может нащупать — её нет, да и рук тоже нет; нет ног, нет тела. Она в бесконечности, она же в этом мгновении, которое растягивается на часы и сливается в секунды. Ничего впереди, что-то размытое сзади и это, кажется, её прошлое, которое она в тщетной попытке попыталась разглядеть.       Ослепительный свет заставляет зажмуриться и вдруг тело снова стало принадлежать ей, вернулись руки и возвратился разум, забыв прихватить с собой способность осознавать — Кэтрин беспомощно оглядывалась по сторонам, пытаясь понять где она находится. Откуда-то сверху раздался звук, отдалённо похожий на музыку и вдруг на неё смотрят тысячи глаз, которые пронизывают каждую частичку её существа и разглядывают каждый изъян — она голая перед сотнями зрителей, но это не вызывает смущения — если так надо, то значит пусть так и будет. Ей больше некого стесняться, а наблюдающие не пытаются её пристыдить за наготу или за то, что они в ней видят — просто смотрят и молчат.       Происходящее превращается в нескончаемый поток и гула из голосов, которые сливаются воедино в каком-то тревожном мотиве, от которого хотелось куда-то деться, чтобы не слушать его внутри своей головы. Совесть, вина и зависть — каждое чувство становится общественным достоянием и Кэтрин ощущает как она медленно пустеет, наблюдая за тем, как кто-то другой со слишком большим равнодушием расщепляет на частицы то, что когда-то было лишь мыслью, лишь эмоцией, застрявшей занозой в Душе. Она отпускает каждый свой Грех и отдаёт в руки другим, уже смирившись с тем, что её не посвятят в происходящее — она не в силах понять то, о чем говорится, но кажется, будто это правильно и так задумано. Кэтрин молча отдаёт то, что когда-то делало её ею; она пустеет, но становится легче — весь груз ушёл, а сомнений больше нет — она своими руками вынула из себя то, что делало её грешницей. Но потом стало холодно, стало плохо и стало не по себе — они пытались вытянуть из неё Любовь, они пытались достать из неё её Веру, готовые также подвергнуть тщательному изучению, граничащему с научным любопытством — как много она в себе хранила и как много сумела сохранить?       Её рот открылся в безмолвном крике и Кэтрин начала мотать головой, прижимая руки к груди и делая шаг назад — она не отдаст то, что с такой заботой в себе растила и берегла. На неё снова смотрят эти Всевидящие глаза, но она не боится их, не боится их осуждения или презрения, потому что не готова выставить сокровенное на всеобщее обозрение. Они что-то обсуждают между собой, а их глас разносится по бесконечно светлому месту; вибрации вызывают в её теле дрожь, но она сильнее прижимает к себе руки, смотря на них исподлобья — даже тут она будет бороться до конца, даже если у неё нет ни шанса. Но она ни за что не отдаст то, что придавало ей сейчас и когда-то силы — это принадлежит только ей.       Предательские слезы катятся по щекам, когда все находящиеся отступили и остались там, на допустимом расстоянии, смотря на неё издалека; они смотрели на её сгорбленную фигуру и на взгляд перепуганной Души, всё существо которой пыталось дать отпор. И в их глазах вдруг появилось нечто, чего до этого не было — узнавание. Признание, в котором не было ни капли нежности или тепла — ангелы не испытывают нежных чувств; не способны на милость, когда должны судить и выносить приговор. Они молчат и тишина оглушает — гула, что не способен распознать человеческий слух, больше не было и Кэтрин наконец смогла выдохнуть, судорожно выпуская воздух через рот.       Она наполнилась, а то, что было изъято, вернулось на место, заполнив ту образовавшуюся пустоту — она снова стала той, кем была. Подняла взгляд, посмотрела на всех присутствующих, а они смотрели на неё с одобрением, с тем выражением, которое можно было бы назвать приветственным — словно они принимали её в свои ряды. Они не смотрели на неё как на грешницу, которая посмела испачкать это место своей Греховностью, они видели в ней Святость, которая позволит Кэтрин назваться дочерью их Создателя, дочерью Бога и Господа.       — Кэтрин Лейтман, ты жила как грешник, ты умерла, совершив страшный Грех, но Вера твоя спасла тебя. Возрадуйся! Твои Грехи отпущены и ныне ты по праву достойна Небесного Блаженства в обители Бога!       Приговор разнёсся и отразился от стен, но не повторился — Кэтрин наконец обрела способность осознавать и понимать, ведь она встала рядом с ними, она стала им подобной. Глаза снова заслезились и по её лицу расплылась улыбка, выражающая безграничное счастье — то, о котором она никогда не смела даже мечтать.       Всё теряет свои очертания и образы сливаются воедино, превращаясь в один большой светлый мазок, который нанесли кистью по холсту Мироздания; Кэтрин смотрит на происходящее и закрывает глаза, теряя своё тело навечно. Ей больше не нужно своё земное происхождение и она больше не нуждается в тех шрамах, что несли в себе историю её жизни — она становится цельным произведение, у которого нет изъяна.       Ступни мягко касаются холодного мрамора, а белоснежное одеяние плавно ложится на её плечи и скрывает ноги, доходя почти до самого пола. Что-то глухо ударяется об грудь и она снова видит свой крестик, который удалось пронести через границу Жизни и Смерти — и это самый лучший подарок, который для неё мог кто-то сделать. Берёт его в руки, ощупывает пальцами и сжимает в ладони, делая вдох облегчения — свежий, почти сладкий запах наполняет её изнутри и она наконец чувствует себя спокойно, блаженно. Кэтрин открыла глаза и увидела перед собой мужчину, что поднял на неё свой взгляд и улыбнулся, переворачивая пару страниц своей книги.       — Ваше имя, дитя?       — Кэтрин Лейтман, - отвечает она и с сомнительным радостным предвкушением смотрит на то, как он утвердительно кивает сам себе, найдя её в своих строках. Он раскрытой ладонью указывает ей на сияющие золотом врата, за которыми виднеется только свет; именно оттуда идёт этот запах извечной свободы и покоя.       — Добро пожаловать в Рай, - говорит он и врата распахиваются. Она делает шаг вперёд и окунается с головой в то, во что она верила долгие годы.       За спиной ткутся из потустороннего света крылья, которые приятной тяжестью остаются сзади и издают тихий шорох от каждого её движения; над головой плетётся нимб, что освещает её Душу своим сиянием, а с её лица наконец пропадает то выражение, которое пыталось придать её виду стойкость и смелость. Кэтрин обрела то, чего всегда заслуживала и теперь она по праву отпускает всю боль и весь свой страх, оказываясь в объятиях вечной Любви.