Единство

Mad World - Michael Andrews

Wasteland - Royal & the Serpent

Exit music (For a Film) - Radiohead

Child Psychology - Black Box Recorder

      Небольшая комната с полупрозрачными тюлевыми занавесками была полна тишины и мрака. Ветер, проникающий через приоткрытое окно, приносил запах скошенной травы и сырости после небольшого летнего дождя. Было прохладно и свежо, хотелось жадно вдыхать воздух, чтобы полностью прочувствовать каждую ноту. Детские игрушки разбросаны на полу, а маленькая розовая расчёска с заколками и резинками нашли своё место на тумбочке. В самом углу кроватки, сжавшись в комок и укрывшись одеялом, лежала, посапывая, маленькая девочка, которая пускала слюни на подушку. Было желание подойти ближе, погладить по мягким гладким чёрным волосам и укрыть получше, позаботившись о том, чтобы она не замёрзла. В сердце разливалась любовь к чистой и непорочной душе той, кто не знал боли и горя, храня в себе всю ту нежность, которая живёт только в том, кто не знает жестокости мира, в котором он был рождён. Но руки нужно было держать прочь, нельзя было пачкать и осквернять ту, кто видит свои светлые сны, полные чуда и волшебства. Покой, что царил здесь и сейчас, никто не должен был сметь нарушать, позволяя этому просто быть. Девочка начала ворочаться, и, ойкнув, открыла глаза, потянувшись за упавшим на пол плюшевым мишкой. Она притянула того к себе и посмотрела в сторону, заметив странно скопившуюся тень в комнате со светлыми обоями. Старательно вглядывалась, а потом словно неуверенно пролетепетала:       — Мамочка?       Но видя, что силуэт совсем уж не напоминал мамин, она испуганно округлила глаза, но не заплакала. Укрылась одеялом с головой, из-за чего были видны только напуганные глаза. Был в них и какой-то интерес, который тут же пропал, когда тень начала смотреть в ответ. И та, шмыгнув носом, полностью спряталась, забиваясь всё в тот же угол, не забыв прихватить с собой и свою игрушку, которую обязательно нужно было защитить. Страшные образы и раньше ей мерещились, но мама, гладя ту нежной рукой по голове, всегда говорила, что они никогда не причинят какого-то вреда. Она говорила о том, что нужно просто постараться заснуть или подумать о чём-то хорошем. Например, о сказках, о принцессах, об играх, в которые обязательно нужно будет поиграть потом, на следующий день, когда все страхи уйдут вместе с ночью. Нужно было оказаться в мире, полном мечтаний, а не в детской комнате с пугающей тенью, у которой большие страшные глаза. Страх был сильным, тело мелко дрожало, но потом, спустя, казалось, очень долгое время, ужас пропал и на его замену пришло живое любопытство. Там правда кто-то есть? Она открыла зажмуренные глазки и первым из под одеяла показался маленький носик и только потом её круглое личико вновь было повёрнуто к нужному ей углу. И в ответ опять глаза. Но, поморгав, видение не ушло и оно просто смотрело той в ответ. Ребёнок услышал смешок и замер. Не было чего-то устрашающего в чужом смехе — в нем сквозила та же нежность, что была в смехе мамы, которая веселилась от слов папы. Поэтому, словно доверяя этой «бабайке», она улеглась на подушку и не сводила с неё глаз, словно понимала, что ей не желают зла. Просто пришли посмотреть, понаблюдать. Как это делала и она пару дней назад, когда ходила с мамой в небольшой зоопарк, что был в соседнем городе. Она просто смотрела на животных и улыбалась, кормя некоторых яблоками и морковкой. Только вот ей ничего из этого не предлагали. И она бы ни в коем случае не согласилась даже на самую вкусную конфету в чужой ладони — папа всегда запрещал брать что-то у незнакомцев.       Комната снова вернулась к тому покою, что был до этого. Деревья за окном шумели листвой, а шторы трепыхались из-за слабого ветра. Девочка не спит, но и не плачет или кричит, истошно зовя родителей. Когда той наскучила тишина, она зевнула и прикрыла глаза, получше устроившись на кровати, утопая головой в подушке.       Всего пару минут длилось умиротворение. Всего пару коротких мгновений, показавшихся мимолётными, которые были нарушены. Иного исхода быть не могло, иначе это была бы не та реальность.       Грохот выломанной двери и топот множества ног кажутся оглушительными, а глаза ребёнка такими большими и неестественными, что кажется, что вот-вот и выпадут. Главное успеть подставить ладони. Слышатся первые выстрелы и это больше похоже на перестрелку, чем на расстрел. Но для девочки, не знающей куда себя деть, это не имеет смысла. Единственное, о чем она думала, так это чтобы это оказалось страшным сном, после которого проснётся и побежит в объятия матери. Окажется на руках папы, который защитит её от всего на свете. Но нужно лишь проснутся от этого кошмара. Мысли сбиваются, всё продолжает становится лишь громче и страшнее, а сон не кончается. Крик мужчины за закрытой дверью. Голос папы, срывающийся и дрожащий, кричащий имя мамы. Череда выстрелов и визг женщины. Звук грузно упавшего тела на пол и новый крик. Отчаянный, истошный. Она беспомощно закрывает уши, а игрушка всё же падает на пол, так и оставшись нетронутой. Невнятный голос, умоляющий о чем-то, а потом ещё один выстрел, который положил всему конец. Ребёнку казалось, что это конец всего. Мира, жизни — всему. Она поднимает глаза и умоляюще смотрит на чужую тень, что продолжала там стоять и лишь наблюдать. Молчаливая мольба не получает отклика. Никто не пытается её спасти или защитить. Просто смотрит, пронизывая насквозь и не оставляя никаких надежд. Девочка всё смотрит и смотрит, надеясь, что хотя бы слезы на её лице смогут вызвать жалость у того, кто наблюдает.       — Пожалуйста, - еле слышно шепчет она. Детский голос невнятен, но одна лишь интонация слов способна донести весь смысл сказанного. Но просить бесполезно. Умолять тоже нет смысла. Это должно быть.       Это должно быть. Должен войти мужчина, должен подойти к кровати и навести дуло пистолета на чужой лоб. Он обязан замешкаться, увидев испуганные глаза невинного ребёнка. И точно также должен зайти ещё один человек, окликая и приказывая убрать оружие. Её, как безвольную куклу поднимают чужие руки и уносят прочь, даже не замечая того, как она тянется к углу, в котором пусто. Ей никто не поможет, никто не спасёт. Так должно быть, потому что это её жизнь.       Лица смазываются, превращаются в мазки и сливаются в одно неясное тёмное пятно. Череда вспышек из мелькающих воспоминаний, яркие огни самых разных цветов и белый свет перед глазами. Смех где-то далеко, кажется, на самых задворках сознания. Ураган из меняющихся кадров, а потом темнота, в которой ничего нет. Мнимое забвение на пару секунд, перед тем как появляется позолоченные рамы икон и побелённые стены храма. Это не чуждо, а, наоборот, кажется знакомым, поэтому взгляд опускается вниз — туда, где стоят люди и читают молитвы. Свет потушен, но он и не нужен — сквозь узкие окна пробиваются лучи встающего солнца.       Певчие, словно надрываясь, берут высокие ноты, из-за чего слов не разобрать. Эхом отражаясь от стен и поднимаясь вверх, туда, где на балконе, под самым потолком храма, стоит, облокотившись на перила, незнакомый никому силуэт. Но никто и не поднимает голову вверх, стараясь разглядеть, потому что все как один заняты тем, чтобы большой толпой обступить лавку. С левой стороны храма, среди макушек множества девочек в белых платках видны и головы мальчиков, которые, увидев что-то поинтереснее, чем литургия, тут же поспешили к самому центру, пропихиваясь сквозь толпу или вставая на носки, чтобы посмотреть поверх чужих голов. Тихий шёпот внизу не прерывает песнопения, а пономари, с интересом бросая взгляды на толпу, выглядывали из-за низкой закрытой двери, ведущей в алтарь. Кто-то из них, словно намеренно, выйдя, прошёл мимо толпы, делая вид, что направляется в резню, кидая любопытные взгляды на людей. Стихари тихо шуршит и под солнечным светом кажется одеянием настоящего ангела. Светлые волосы парня кажутся ореолом над головой, а голубые глаза стали будто бы небом.       Взгляд опустился вниз, в самый центр всеобщего интереса. Там, на пустой лавке, сжавшись в комок, лежала девочка, с головы которой съехал платок. Она, бездумно открывая и закрывая рот, распахнув глаза, лежала, прижимая руки к груди и своей же шее, безуспешно пытаясь сделать вдох. Кто-то шепчется, кивает друг другу, а несколько взрослых женщин, склонившись над ней, не решались протянуть к ней рук и попытаться хоть как-то помочь. Все они просто наблюдали за тем, как умирает ребёнок под громкое пение молитвы, которое словно отпевает уходящую Душу.       — Рита! - Одна из девочек с силой потрясла ту за плечо, опустившись на колени перед лавкой и заглядывая в чужие глаза, которые, застыв, больше ничего не выражали. Она с ужасом подскочила и попятилась назад, наступая на чужие ноги и оступаясь.       Всеобщий переполох на время наполнил гулом храм, а потом всех детей разогнали взрослые, стараясь хоть как-то прикрыть бездыханное тело, на лице которого отпечатался тот страх, который испытывала девочка в самые последние мгновения своей короткой жизни. Утренняя литургия закончилась как обычно и никто даже не собирался прерывать службу. Девочки, пересесть которым было некуда, ещё какое-то время вынужденно стояли рядом с мёртвой, стараясь скрыть свою дрожь и страх, которые они ощущали. Все молились, чтобы Риту забрали поскорее. А потом, все как один наблюдали за тем, как несколько мужчин в форме скорой помощи перекладывают на носилки труп и выносят ногами вперёд.       Смерть была тихой. Возможно болезненной. Но эта девочка так сильно хотела чьего-то внимания, что всё-таки смогла добиться желаемого. Столько глаз обращены к ней и все обсуждение ближайшие дни будут только об этом дне. Этого ты хотела, Сэнди? Скажи честно, ты правда мечтала об этом, закрывая глаза перед сном? Тебе бы стоило формулировать свои желания чётко и ясно, чтобы не произошло того, что случилось сегодня.       Звук шагов по каменному полу и все стены становятся проходимыми и только лишь мнимыми. Куда идёт — неизвестно никому. Но ноги, явно знающие, куда ведут своего хозяина, продолжают двигаться, мягкой поступью шагая вперёд. Все образы вокруг неразборчивы и непонятны, но на них всё равно никто не смотрит. Лицо поднято, а глаза не видят перед собой ничего. Пелена застилает взор и не даёт различить ничего из того, что окружает. Возможно это и есть тот смысл, в котором заключается происходящее — смотри только на то, что дозволено видеть. Не вмешивайся, а просто наблюдай со стороны. Ничего не изменить. Ты — тень, призрак прошлого и будущего. В настоящем тебя нет. Настоящее дозволено лишь живым.       

      

***

      Прошло всего несколько лет с того момента, когда она оказалась в этом месте. Длинные запутанные коридоры, множество дверей и людей, которым нет дела до ребёнка перед ними. Они лишь кидают равнодушные взгляды на неё, когда она пытается получить внимание хоть от кого-то в этом месте. Единственными, кто с ней общался, были женщина с длинными тёмными волосами, всегда завязанными в тугой пучок и мужчина за столом, чья рука лишь иногда накрывала её макушку, чтобы взъерошить причёску. Он редко улыбался и всегда был строг, что заставляло маленькую девочку расстраиваться каждый раз, вспоминая то, как папа заливался хохотом, когда подбрасывал её в воздух. Она, даже в силу своего возраста, понимала, что забывает его. Тёплые воспоминания заменяются памятью о днях, в которых не было ничего радующего и хорошего. И было что-то разрывающее сердце от понимания того, что как бы она не хваталась своими пальцами за обрывки воспоминаний, они всё равно выскальзывали из рук, пропадая. Человек с суровым лицом и грубыми ладонями не был её папой, но слишком уж хотелось иметь кого-то, кто мог бы его заменить. Поэтому она признала то новое имя, которое он ей дал. Дора. Дора, потому что дар. Потому что подарок. Подарок для того места, в котором она оказалась, хотя никто не был особо рад. То, как называла её мама, целуя в лоб перед сном и желая спокойной ночи, уже забылось. Теперь она никогда не вспомнит что именно было произнесено с любовью, привыкнув к суровому тону, произносившим её имя.       Женщина, которая занималась её воспитанием и обучением, была нетерпелива и холодна. Никогда от неё нельзя было дождаться похвалы или слов одобрения — только сухой кивок головой обозначал, что она всё сделала правильно. И Дора понимала, что ей тоже это не нравится. Нянчиться с ребёнком, который постоянно плачет и хандрит не понравится никому, а особенно если ты занимаешься этим вместо своей основной работы в офисе. Как часто Дора слышала голос женщины, общающейся со своими коллегами о том, как ей надоело это терпеть. И, подслушивая, чуть выглянув из-за угла, она чувствовала себя брошенной и никому не нужной. Какой же это дар, если она приносит всем проблемы?       Имя той женщины было таким необычным, что девочка никак не могла его запомнить, поэтому никак к ней не обращалась. Лишь однажды, увидев ту, идущую по коридору, она её окликнула.       — Мама! - Распустив в тот день свои волосы, она со спины выглядела почти точно также как и давно мёртвая женщина. Но Дора не хотела верить в смерть родителей, поэтому позвала ту с надеждой увидеть добрые глаза матери. Но в ответ на неё посмотрели холодные тёмные глаза той, кто часто её наказывал за малейших промах. Дора прикрыла рот рукой и замерла, боясь, что её могут сейчас ударить за её слова. Она испуганно зажмурилась, немного опустив голову вниз.       — Извините, - тут же сказала она, понадеявшись, что это избавит её от наказания.       В ответ она получила молчание, и, осторожно открыв глаза, она увидела, что женщина просто зашла в кабинет, даже не взглянув на неё ещё раз.       Дора больше никогда не читала сказки. Дора больше никогда не играла в игры и не придумывала имена для новых игрушек — у неё их просто не было. Она была заперта в клетке из бетонных стен с редкими окнами и спёртым воздухом, который гоняли туда-сюда вентиляторы. С каждым днём она всё больше стихала, меньше болтала и стала говорить только по делу, когда её спрашивали. Её дрессировали как животное, которое можно посадить в вольер и иногда заглядывать через щели в решётке. Был только кнут. Никакого пряника. Легко слепить из мягкой глины скульптуру, верно? Легко внушить неокрепшему уму то, что будет удобно и работать на тебя. Легко с детских лет взрастить того, кто будет вновь и вновь возвращаться к тебе, потому что не знает иного. Как преданный пёс возвращается к своему хозяину. Из Доры пытались сделать ту, кто будет рвать и метать любого за свою организацию, которая станет её одним и единственным домом.       Она потакала всем словам, всем тем редким просьбам, с которыми обращались к ней, стараясь получить хоть немного похвалы. Казалось, что ещё чуть-чуть и тогда точно она встанет на тот путь, с которого не сможет свернуть никогда. Дора идеально подходила для того, чтобы занять одно из самых почётных мест в организации по прошествию долгих лет преданной — иначе никак — службы.       Чёрные волосы каждый день заплетаются в тугую косу, которая натягивает кожу головы. Изо дня в день ей нужно носить блузку с длинным рукавом, застёгнутую на все пуговицы и заправленную в чёрные штаны. Каждый день чёрными чернилами выводила на белой бумаге арифметические примеры и новые сложные слова. Изо дня в день смотрела на других сотрудников, ходивших туда-сюда по коридорам в строгом черно-белом дресс-коде. Чёрные волосы, белая кожа. Белые потолки и тёмная мебель. Зелёные глаза. Дора часто, будучи одна, становилась перед зеркалом и просто смотрела себе в глаза. Единственный цвет в этом черно-белом кино, который привносил хоть какие-то краски. Могла смотреть долго, словно гипнотизируя своё отражение по ту сторону зеркала, а потом сама же и пугалась этому пристальному взгляду в ответ. Она разглядывала своё лицо, трогала губы и щеки, заворожённо наблюдала за тем, как они начинают слабо краснеть, если с силой тереть кожу. Хотелось больше цветов, больше света в этом месте, где нет улыбок и одна строгость во всём. Дора не могла выносить этого больше.       Однажды, споткнувшись и упав, она больно ударилась коленями об пол, начав хныкать. Благо, что никто не видел её слез, иначе бы сразу же последовали нотации о том, что слезы — признак слабости, которая недопустима. Не хотелось ничего из этого слышать. Хотелось закрыть уши и зажмурить глаза, чтобы снова попробовать оказаться не здесь, а где-то далеко. За пределами этого здания, за бескрайним океаном и горами, взлетев как птица и, наконец, оказаться в небе, чтобы снова сделать вдох, полный свободы. Но реальность каждый раз оказывалась жестокой и беспощадной, напоминая холодными стенами о том, что выход всегда будет только один. Большие массивные двери, ведущие туда, где ветер смешан с запахом соли, где солнце слепит глаза, где слышен смех. Мир, который кажется недосягаемым, открывается тогда, когда спускаешься по лестнице вниз и преодолеваешь просторный холл. Но до него не дотянутся, пока она не дорастёт до самостоятельности. Сейчас, пока она спотыкается об свои же ноги и плачет от боли в коленках, пока она дрожащей неуверенной рукой выводит слова, мир для Доры закрыт. И как бы сильно птица не билась об прутья своей же клетки, она лишь разобьёт свою голову и переломает все крылья.       Уже потом, перед сном, поджав колени к груди, она рассматривала фиолетовый синяк, аккуратно обводя его контур пальцем. Он был не таким же ярким как давно позабытый фиолетовый цветной карандаш, но новый цвет, заново появившийся в её жизни, радовал глаз. Дора каждый день рассматривала его, пока тот совсем не пропал. Сначала фиолетовый, потом зеленоватый и уже под конец, до момента полного заживления, жёлтый. После этого, пока никто не видел, она вновь и вновь падала на колени, стараясь, чтобы на ногах были новые синяки, которые, как назло, или не появлялись, или слишком быстро пропадали, не дав собою насмотреться. Она была зла и ещё сильнее била себя уже руками по ногам, по груди, по животу, чтобы хоть как-то заставить каппиляры под кожей лопнуть. Но всё было тщетно и Дора снова вернулась к зеркалу.       Было так одиноко, что хотелось донимать каждого, кого она видела. Ей было необходимо хоть какое-то общение, но никто не хотел с ней разговаривать, присаживаясь на корточки, чтобы быть с ней одного роста и отвечать на её глупые вопросы. Поэтому, всё-таки решившись и закатив истерику, её привели прямо к главе, оставив Дору стоять перед ним с заплаканным лицом, но довольной улыбкой. Она добилась своего, хоть и будет теперь в чужих мыслях вредной и капризной. Может её сейчас и наругают, но зато хоть с кем-то сможет пообщаться. В тот день её отчитали, сказав уже знакомые ей слова, поэтому она просто стояла, сложив ручки за спиной и открыто улыбаясь. Не было обиды за то, что никто не спросил её о причинах слез или о её делах, была просто радость, услышав, что кто-то с ней говорит. И она бы, наверное, из раза в раз бы повторяла это, если бы однажды у неё не появился новый собеседник, который был точно рад её компании.       Мальчик с большими карими глазами и тёмными волосами ничем не отличался от других, он не был особенным или ярким. Он был самым обычным и поэтому Дора так жаждала общения с ним. Пока она, опережая женщину, которая, всё же согласившись, вела её по коридору, торопилась, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, обернувшись. А потом снова, поспешив вперёд, останавливалась на повороте, дожидаясь ту. Она никогда не вдавалась в причины того, почему у них в организации появился ещё один ребёнок, но была этому очень рада. Какая разница, если теперь у неё есть улыбчивый собеседник, которому есть много что рассказать? Сиен — так звали того, кто с самым большим энтузиазмом, который только видела Дора, рассказывал ей о своей жизни, о своих родителях, о своих путешествиях с ними, о друзьях. Она, оставленная наедине с мальчиком, словно не замечала охранников, стоявших позади неё около двери. Она не замечала и того, что их разделяло стекло из пуленепробиваемого стекла с маленькими редкими дырочками в нём. Если ничего не мешает видеть его лица и сияющих глаз, то этого и не существует. Дора, усевшись на деревянный стул, хваталась ладонями за сидушку, подаваясь всем телом вперёд, стараясь не упустить ничего из его слов. Сиен однажды сказал ей, что никогда не видел таких ярких зелёных глаз, улыбнувшись и чуть смутившись из-за своих же слов, опуская взгляд вниз. И Дора, просияв, даже вскочила тогда со стула, подойдя ближе к стеклу и, распахнув глаза, уставилась на него. Радостный блеск в глазах словно оживлял её бледное лицо, поэтому Сиен, удивлённо хлопнув длинными ресницами, посмеялся, краснея ещё больше.       Никто из охранников, присутствующих во время их долгих разговоров, не вмешивались, понимая, что дети ничего не сделают. Поэтому они, иногда подавляя скучающие зевки, продолжали стоически выслушивать их болтовню. Это продолжалось изо дня в день. Дора, стараясь как можно быстрее сделав все свои задания и выполнив все свои немногочисленные обязанности, спешила в ту комнату, где — она знала — её ждали весь день, пребывая в тишине и скуке. Она бы никогда не хотела, чтобы Сиен знал, что такое скука и одиночество. По его рассказам, он всегда был с кем-то или был занят какими-то занятиями, приносившими ему удовольствие, поэтому лишать его единственного развлечения здесь она не хотела.       Однажды, снова придя к нему, она с широкой улыбкой подошла к стеклу и положила ладонь на него, чуть ли не прижимаясь всем телом к преграде между ними, стараясь пройти сквозь. Ей хотелось коснутся Сиена, потрогать его волосы и всегда розовые щеки, которые так часто краснели сильнее во время их разговоров.       — Ты ждал меня? - с улыбкой спросила Дора, чуть склонив голову набок.       Он подошёл к ней и, точно также приложив ладонь к стеклу, постарался, словно бы, коснутся её ладони, даже не посмотрев на то, что их разделяло.       — Конечно, - Сиен кивнул, щуря свои глаза, отчего они превратились в две довольные щёлочки.       Они, ещё немного постояв в этом положении, улыбались друг другу, разглядывая лица, а потом, словно прочитав мысли друг друга, отошли, усаживаясь каждый на свой стул. Сиен, чуть помолчав, даже не спрашивая Дору, начал ей рассказывать очередную историю, а она, того и желая, слушала его, затаив дыхание и лишь иногда кивая и задавая вопросы. Каждый день происходило одно и то же, но они совсем не скучали в обществе друг друга. Они смеялись и радовались. Дора вспомнила какого это мечтать снова, а воображение вновь стало рисовать каждое слово Сиена картинками с тусклыми цветами. Ей бы хотелось оказаться в его историях: красочных, захватывающих и таких волнительных, что её сердце, каждый раз, слушая их, начинало биться чаще. Хотелось вскочить со стула, схватить его за руку и убежать куда-то далеко, в самые волшебные сказки, о которых он ей напомнил. Она хотела обнять его крепко-крепко и вместе, хохоча, скакать по комнате, разделяя этот момент. И пусть даже на это будут смотреть охранники, пусть кто-то потом отчитает её — плевать. Она просто хотела этого и, знала наверняка, Сиен разделял её желания в той полной мере, которую она бы хотела.       Доре было плевать по каким он здесь причинам. Единственное, что она искренне желала, так это то, чтобы он был здесь подольше. Даже если ему придётся сидеть здесь, отделенным от всех стеклом и в компании молчаливых мужчин — пусть. Она не хотела представлять себе того, что однажды она снова окажется одна. Сиен всегда улыбался, а значит его ничего не беспокоило. Это было главное. Потому что она, спеша к нему, не хотела бы видеть его грусти или слез. Она бы хотела слышать его смех и радость, подхватывая его настрой и словно заражаясь им.       — А у меня завтра день рождения, - вдруг сказала она, словно вспомнив, - торта и сладостей не будет, но мне точно должны что-то подарить.       Сиен, словно встрепенувшись, одарил её яркой улыбкой и, приподняв брови, спросил:       — Правда? А чего ты хочешь?       Дора, задумавшись, почесала затылок.       — Я бы хотела провести побольше времени с тобой завтра, - она видела, как у него покраснели уши и поняла, что тепло на её щеках точно также означает смущение от своих же слов.       — Я мог бы спеть тебе песню на день рождения, - Сиен, скромно улыбнувшись, поднял на неё глаза, а Дора, радостно приоткрыв рот, ощущала себя самой счастливой девочкой на свете.       На следующий день, она, что редко бывает, оставила свои волосы распущенными, заботливо расчесав их перед зеркалом. Она пританцовывала на месте, покачиваясь из стороны в сторону, когда заправляла рубашку в штаны, а потом, довольно посмотрев на своё отражение, вышла. Там, окинув её суровым взглядом, стояла та, кто молча кивнув головой в сторону, приказала идти вперёд. И Дора послушно пошла, останавливаясь уже снаружи, ожидая того, что её поведут куда-то. Обязательно куда-то, но желательно к Сиену. И они пошли, не сговариваясь. В тот момент, когда женщина сделала пару шагов в нужную сторону, Дора уже знала, куда они идут. Поэтому она, воодушевившись, уже по привычке поспешила вперёд, и, хоть и не имея никакого терпения, всё равно останавливалась и ждала. В тот день Сиен впервые смог выйти из-за стекла, выводимый одним из охранников. Дора, вбежав в помещение, радостно вскрикнула, со всех ног поспешив к нему, но была тут же остановлена, когда её схватили за плечо. Она, обернувшись, увидела другого охранника и просто с восторгом смотрела в сторону мальчика, который точно также лучезарно ей улыбался в ответ как и всегда. Он был так близко, что хотелось сорваться, преодолеть это расстояние и заключить его в объятия, уткнув нос в его плечо. Почувствовать насколько он тёплый и мягкий. Дора часто, смотря на него, убеждалась в мысли о том, что Сиен мог бы согреть весь мир подобно солнцу. И она бы хотела стать первой с кем он поделится этим светом.       Но нужно было слушать взрослых и делать то, что они говорят. Мальчик, приветствуя её, помахал рукой, но остался на месте. Только когда его подтолкнули в спину, он пошёл вперёд, проходя мимо неё и выходя из комнаты. Дора, непонимающе уставившись ему вслед, позже подняла глаза на мужчину и жалобно на него взглянула.       — Куда его ведут? - спросила она, смотря на чужое строгое лицо.       — Он возвращается домой, - ответил охранник, а Дора, ужаснувшись, уставилась на него, поджав губы. Хотелось плакать, но что за праздник тогда будет, если именинница в слезах? Поэтому она, подавив плач, судорожно вздохнула и опустила голову.       — Можно я его хотя бы проведу? - всё былое предвкушение испарилось из её голоса без следа, оставляя лишь бесцветность, с которой она говорила. - В последний раз, пожалуйста.       И тот, вздохнув и избавляя себя от мнимого удовольствия слушать рыдания и мольбы ребёнка, отпустил её плечо и махнул рукой, мол, иди куда пожелаешь. И Дора, быстро выпалив благодарность, выбежала, догоняя скромную процессию, которая не успела уйти далеко.       Она, нагнав их, выскочила вперёд Сиена с широкой радостной улыбкой и подскакивая на месте. Он, увидя её, уже почти что поднял руки и раскрыл объятия, как его тут же одёрнули. Как бы к Доре не относились в организации, был приказ главы, который гласил о том, что допускать какого-либо физического контакта с людьми, не являющимися членами организации, нельзя. Никаких исключений и поблажек, если так приказал босс — только так и не иначе. Поэтому Дора должна была наслаждаться только тем, что было ей дозволено.       — Сиен, ты рад, что вернёшься к родителям?       — Конечно, - он кивнул, - но я обязательно расскажу им о тебе.       Дора, скромно улыбнувшись, опустила глаза в пол, наблюдая за каждым своим сделанным шагом и слушая шуршание одежды. Не хотелось, чтобы он уходил и оставлял её опять одну. Не хотелось прощаться с ним. Что угодно, но не это. Даже не страх одиночества вызывал в ней грусть неминуемого расставания — мысль о том, что он забудет её, заполнив свою жизнь новыми людьми и другими девочками, могла бы вызвать слезы. Хотелось взять с него клятву, обещание, что он точно не забудет о ней. Дора бы не хотела, чтобы их совместные воспоминания остались только у неё — уж она точно будет каждый день обращаться к нему мыслями. Снова и снова воспроизводить в памяти каждый их разговор и напоминать себе о каждой мелочи, которую посчитала когда-то важной.       Сиен вернётся к родителям. Улыбнётся маме и папе, прильнёт к ним и чужие руки погладят его по голове. Они будут каждый день его видеть и радоваться его смеху, пока Дора будет проводить свои дни, лишь наблюдая за общением со стороны, снова мечтая расхохотаться до боли в животе. Зависть, словно волна, накрыла её с головой и стало обидно за свою жизнь, которую ей приходилось проживать. Но этого не хотелось, казалось неправильным, говоря ей о том, что так друзья не поступают. Казалось, что настоящие друзья желают друг другу только счастья. А Сиен всегда ей улыбался. Даже сейчас он шёл с улыбкой, поэтому она, постаравшись подавить в себе все те чувства, которые испытывала, растянула свои губы в улыбке, чтобы не обидеть его. Не хотелось портить его настроение, хотя это был её день рождения. Сегодня был праздник у Сиена, а не у Доры и ей всё равно было чертовски завидно.       А вот и холл. Большой, просторный, красивый. Мраморный пол с узорами и высокие потолки. Большие двери, мира за которыми для Доры не существовало. И она отпустит Сиена туда, наблюдая за тем, как на него светит солнце и в честь него поют птицы в небе. Он заслуживал этого. И Дора была готова смириться с тем, что отпустит его, позволив уйти. Она уже долго была одна, а значит сможет прожить ещё. Неважно сколько, но с надеждой она верила в то, что однажды и в её честь разобьются волны, поднимая в воздух солёные капли и проплывут в вышине облака. И весь мир станет её и только её.       Около выхода их встречает глава организации и ещё пара мужчин, среди которых Дора может увидеть свою «няню». Она вздыхает и останавливается, просто смотря на то, как Сиен подходит к ним ближе и, немного нервничая, оглядывается на неё. Она вспоминает о том, что он обещал спеть ей песню, но уже поздно, а винить его в забывчивости тоже не было смысла — очевидно, что все его мысли были заняты другим. Ну вот, они ещё даже не успели попрощаться, а он уже забыл о том, что говорил ей ещё вчера. Обидно. Очень обидно, но что поделать? Дора просто послушно стояла на месте, пока её не подозвали к ним и не похлопали ладонью по макушке.       — Ну что, Дора, готова попрощаться со своим другом? - спросил мужчина перед ней, заглядывая в её глаза. Она, кивнув, вздохнула, отчего её волосы ещё больше взъерошили, убирая руку.       Сиен грустно улыбнулся ей, словно стараясь приободрить.       — Не расстраивайся только, я тебя никогда не забуду.       Она посмотрела на него и стало тошно от его слов. Он сказал их для того, чтобы просто сказать. Соврал, но хотелось верить, что это правда. В его тёмных глазах было столько радости от предстоящей встречи с родителями, что не хотелось очернять его радость своим настроением. Поэтому она, собравшись с духом, снова попыталась ему улыбнуться, что вышло куда лучше, чем в прошлый раз — Сиен поверил. И он, словно просияв, отвернулся, с нетерпением попытался заглянуть за чужие спины, вглядываясь в дверь, которая вот-вот должна была открыться.       В руки Доры вложен нож. Самый обычный, ничем не примечательный нож для разделывания мяса. Она непонимающе смотрит сначала на него, а потом на главу организации, который вручил ей его. Он смотрит серьёзно, а она со страхом. Иногда она слышала чужие разговоры об убийствах и смертях, но думала, что сотрудники обсуждают между собой сюжеты книг и кино, а не реальность. Старалась думать о том, что это её подарок — странный, специфичный, но подарок, в который вложен непонятный ей юмор. Старалась до тех пор, пока её не подтолкнули к Сиену, который, обернувшись, сначала одарил её улыбкой и только потом посмотрел на нож в её открытых ладонях, который она боялась сжать пальцами. Они смотрели друг на друга непонимающе и с испугом, озвучивая его лишь выражениями своих лиц.       — Он нам больше не нужен, - мужчина наклоняется к ней и говорит тихо, но все стоящие рядом прекрасно могли его слышать, - ты должна избавиться от него, Дора.       — Нет! - Дора поворачивается к нему и смотрит большими-большими глазами, которые начинают блестеть от слёз. Нож падает на пол и разносится эхом по холлу, заставляя многих с интересом обернуться на звук. Она прижимает дрожащие руки к груди, но боится сделать шаг назад. Замерла как маленький зверёныш перед хищником, скалящим зубы и пускавшим слюну в предвкушении крови.       — Да, Дора, - он поднимает с пола нож и снова кладёт его в её руки, заставляя крепко сжать рукоять и направить лезвие в сторону Сиена. Тот, наблюдавший за этим, чуть приоткрыл рот и умоляюще оглядывался по сторонам, ища защиты и помощи хоть у кого-то в округе. Но люди, собирающиеся вокруг них, даже не смотрели на него — все их взгляды прикованы к девочке, которая, побелев от ужаса, дрожала аки осиновый лист. - Или ты хочешь оказаться на его месте?       Она не хотела. Не хотела. Никогда и ни за что. В голове, во снах, в воспоминаниях иногда всплывали обрывки визгов и криков родителей, старающихся хоть что-то сделать, чтобы спастись. Они не хотели смерти, а значит её не хочет и она. Они боялись смерти, а значит её будет бояться и она. Дора последует последней воле тех, кто изо всех сил старался бороться, чтобы сделать один лишний вдох. Смерть была страшной и громкой, а оказаться перед старухой с косой ей уж точно не хотелось. Не хотелось испытать все эти чувства на себе и поэтому она была готова сделать что угодно, лишь бы отсрочить этот момент. Что угодно. Даже если приходилось видеть глаза Сиена, которые молили её не делать этого. Было больно. Безумно больно. Дора чувствовала, что ещё немного и её сердце разорвётся на куски. Она бы хотела видеть на его лице только улыбку и ничего больше.       Она не помнит того момента, когда оказывается посреди круга, окружённая одинаковыми людьми в одинаковой одежде. Единственное, что её волновало — Сиен. Мальчик, пятившийся назад и плачущий, заливающийся крупными слезами, капающими на пол. Он мотает головой, что-то ей говорит, но Дора не слышит. В голове только крики родителей, приглушённые дверью в её комнату. Они не хотели умирать, а значит она тоже не будет. Она бы хотела, чтобы все были живы. Всегда и навеки. Но если жизнь так легко обрывается, то нужно сделать всё, чтобы прожить в этом мире ещё подольше. Как? Как она может умереть, если ещё не стала свободной? Хотя бы на день, хотя бы на час, минуту, секунду. Да хоть на мгновение. Дора просто хочет однажды почувствовать себя никому не обязанной и ничем не скованной. И если плата её свободы заключается в одном убийстве, то... нет, она не может. Просто не может найти в себе сил замахнуться. Она просто стоит тут и все крики и свисты вокруг смешиваются в один нескончаемый гул, который наполняет всё её сознание, мешая думать. Пытается ухватиться хоть за одну мысль, но она ускользает с новым криком, который поддерживает толпа.       — Давай, - среди всего этого она слышит голос босса. Строгий, звучный и громкий. Приказ, который она обязана исполнить. Дора не может иначе. Если он приказывает, то она обязана.       Рукоятка ножа скользит во вспотевших пальцах, поэтому она хватает его двумя руками и, замахнувшись, поднимая руки над головой, ударяет прямо в грудь Сиена. Рвётся его рубашка, кожа, но нож дальше не идёт — там ребра, а сил у неё не так уж и много, чтобы их пробить.       Первый удар сопровождается всеобщим одобрением. Никто не видит слез на её лице, никто не замечает её крупную дрожь — все видят вторую попытку. Дора пробует ударить в живот и в этот раз нож проходит внутрь, заставляя Сиена закричать от боли и ужаса. Первый крик она не слышала, но этот, вопящий прямо ей в ухо, напомнил ей о реальности. Слезы застилают глаза и ничего не различить перед собой — только силуэты. Руки липкие и влажные. Она опускает глаза и смотрит на них. Красные. Новый цвет, который кажется слишком ярким. Дора, на мгновение замерев, просто разглядывала чужую кровь, когда чей-то слишком уж громкий свист заставил её вздрогнуть. Сиен, держась за живот, согнулся пополам, рыдая и шёпотом умоляя прекратить. Просил остановится, пожалеть его, смиловаться. Он пошатнулся и упал на пол, распластавшись на животе. Дора бездумно смотрела на него, наблюдала за тем, как он переворачивается на спину и корчится от боли.       Нет сил. Нет сил больше выносить этого. Хочется орать от боли и безнадёги. Она вытирает слезы с лица, размазывая кровь. Дора обводит людей, обступивших их, взглядом, смотря на них то ли с укором, то ли с бесконечной грустью. Никто из них не остановит это. Они рады. Они просто животные, жадные до чужой боли. Им нравится это. В них нет ничего человечного и Дора среди них. В ней убивают все светлые чувства, делая из неё нечто, что будет ещё хуже. Она откидывает волосы с лица и поднимает голову, не отрывая от них взгляда. Осматривает каждого, вглядывается в чужие лица и видит только улыбки. Только там, в образовавшемся промежутке между двух людей, позади всех, стоит девочка с закрытыми глазами, выражая на своём лице печаль каждого человека на свете. Грязная, неопрятная, тёмная, но никто не обращает на неё внимание. Дора даже подумала, что ей привиделся третий глаз на её лбу, попыталась бы всмотреться и убедится в обратном, если бы чужие хрипы не отвлекли её. Она, посмотрев на Сиена, не несгибающихся ногах подошла ближе, упала на колени и склонилась над ним.       — Прости меня, - её слезы падали на чужое перекошенное лицо. На неё смотрели те глаза, которые когда-то сияли только при виде её и она понимала, что это только её вина. Только Дора виновата в том, что Сиен из-за неё страдает. Она бы не хотела этого. Она бы не хотела, чтобы он мучался ещё больше. Поэтому, опустив голову и занеся нож над ним, она закрыла глаза и ударила в последний раз. Он издал сдавленный и сиплый крик и постепенно замолкал, закатывая и закрывая глаза. Нож остаётся торчать из чужого живота, а Дора, склонившись ниже, опёрлась руками об пол. Рубашка давно измялась и испачкалась, а волосы, которые она так усердно расчёсывала утром, растрепались и спутались. Тихий всхлип и громкие рыдания. Дора, вытащив нож и, отложив его в сторону, положила голову на его грудь, осторожно обхватывая руками. Она не слышит стук чужого сердца, а чувствует только холодную мокрую ткань, пропитавшуюся кровью. Она не может этого выдержать. Она просто не в силах. Дора ложится рядом с ним и обнимает сильнее. То, о чём она так мечтала исполнилось. Только теперь Сиен не в силах согреть её. Он больше никогда не будет светить. Ни для неё, ни для кого-то ещё. Этого ли ты желала, Дора? Смотри, твоё желание стало явью, так чего ты плачешь?       Все давно разошлись. В холле уже давно как пусто и тихо. Только Дора, полностью вымазанная в крови всё так же лежит на полу и плачет не в силах остановится. Слезы катятся по лицу, а губы искусаны по боли. Хотелось просто остаться в этом положении навсегда и никогда не уходить. Только бы не бросать его, не оставлять его одного. Сиен не заслуживал этого. И она тоже. Дора не слышала того, как кто-то подошёл к ней, подхватил под руки и поднял с пола на ноги.       — Не плачь, - знакомый голос, который пробирает до костей, - у тебя же сегодня день рождения.       Сегодня ей исполнилось шесть лет.       

***

Сплин - Тревога

The Buttress - Brutus

Bluerra-Sai - Old Doll

      Несколько раз ей снился сон. Сон, в котором она была в месте, пропахшим гнилью и сырость. Сон, где красное небо сливалось воедино с грязной землёй, залитой кровью. Весь этот пейзаж простирался до горизонта и не имел начала или конца, вынуждая стоять на месте и быть не в силах сдвинутся с места. Дора могла только оглядываться по сторонам и кричать в пустоту, надрывая горло, безуспешно пытаясь привлечь хоть чье-то внимание. Только в один, последний раз, она, замерев и прислушавшись, услышала чужие шаги. Она пыталась обернуться, посмотреть на пришедшего на её зов, но тело именно в тот момент вовсе перестало слушаться — порыв холодного воздуха, пронизывающий всё существо, на мгновение вытеснил из головы все мысли, оставив только ощущение животного страха перед тем, кто был прямо позади неё. Тело, подобно безвольной кукле, упало на землю и Дора так и осталась лежать там, на мягкой земле и в холодной луже. Сил встать не было, казалось, что за секунду из неё вырвали всю волю к сопротивлению и энергию впридачу. Хотелось закрыть глаза, но желание увидеть того, кто сделал это, было сильнее. Только сделать ей этого не позволили — чья-то холодная рука прикрыла её лицо и тихий женский голос прошептал:       — Не волнуйся, ты никогда не будешь одна.       А потом была темнота. Это был даже не чёрный цвет, а что-то глубже и куда темнее. И среди всей этой беспроглядной бездны перед Дорой оказались два больших зелёных глаза с длинным и тонким зрачком, которые смотрели прямо на неё. Она, замерев на мгновение, тут же попятилась назад, разворачиваясь и начиная бежать прочь. Куда? Непонятно. Дора бежала наугад в темноте, спотыкалась об свои ноги, но продолжала свой бег. Тут и там, перед ней и позади появлялись множество одинаковых глаз, которые следили за каждый её движением, из-за чего она зажмурилась и, опустив голову вниз, бежала всё дальше и дальше. Дора понимала, что не убежит, что нигде не спрячется и будет под чужим взглядом до тех пор, пока не проснётся. И она, врезавшись во что-то со всей силы, упала назад, ударившись спиной. Подняв глаза, она увидела то же, от чего и бежала. На неё смотрели. Показалось, что если она шелохнётся, то умрёт. Поэтому, замерев, она смотрела в ответ, крупно подрагивая.       Её спальня встретила тишиной, нарушаемой только тиканьем часов на стене. На кровати, склонившись над согнутыми в коленях ногами, сидела Дора, стараясь отдышаться. Футболка неприятно липла ко вспотевшей спине, а в комнате было слишком уж душно. Проведя рукой по своему лицу, она поморщилась. Бинты, которыми она вчера обмотала свою руку, стягивали кожу. Размотав их, она провела пальцами, нащупывая один за одним взбухший надрез, которые неприятно пульсировали от боли. Откинув одеяло в сторону, она встала и подошла к окну, открывая его и подставляя лицо холодному ночному ветру. Остатки сна полностью прошли, когда Дора поняла, что замёрзла. На улице, плавно падая с неба и кружа в воздухе, шёл первый снег.       Она обернулась — показалось, что кто-то прошёл в коридоре за дверью, но, проверив, убедилась что никого не было. Подумала, что это всё из-за недавнего кошмара и, полностью раздвинув шторы, легла обратно в кровать. Немного поворочалась, ища удобное положение и только потом снова уснула, на этот раз без никаких снов.       Дора теперь всегда была в одиночестве. Ей больше не нужно было ничьё присутствие или одобрение. Когда ей исполнилось тринадцать лет, в ней заметили особый талант к самостоятельному обучению, поэтому всю программу, которую она должна была усвоить с чужой помощью и объяснениями, она могла понять и сама, прочитав учебник или найдя нужную ей информацию. Её ум и трудолюбие хвалили и поощряли, но теперь это словно ей было не нужно. Она считала это своим прогрессом, своим ростом, но на деле ей просто стало невыносимо положение просящего. Поэтому, заперевшись в недавно предоставленном ей кабинете, она обкладывалась книгами и занималась учёбой. Дора никогда не хотела быть глупой, поэтому каждый раз, когда она допускала ошибку, то начинала со всей кропотливостью и терпением искать ту информацию, которую неправильно поняла. Она могла сидеть над тетрадями дни напролёт, стараясь и выжимая из себя максимум, потому что только в знаниях видела ключ для достижения настоящей силы и статуса. И именно поэтому она всем сердцем ненавидела, когда её отвлекали. А в вынужденных и обязательных тренировках она попросту не видела смысла. Какая разница насколько хорошо она стреляет точно в мишень или делает успехи в боевых искусствах, если она мечтает стать стратегом или аналитиком? Дора бы с радостью составляла планы, идеи для решения проблем, а не была посредственным исполнителем, которых итак пруд пруди в организации. Но, как она видела, именно для этого она была и нужна. Сколько же было подавленного негодования и, одновременно с этим, беспрекословного подчинения, но она делала то, что ей говорили. Почти что смирилась со своим безволием, но гнев, закипавший у неё внутри, каждый раз напоминал ей о том, что Дора просто не может быть в подчинении. Не может и точка. Бесчетное количество книг, которые она читала на досуге из-за банальной скуки воспитали в ней то, от чего её пытались отгородить или подавить — волю. Сколько на её памяти героев, которые стремились к своим целям и преодолевали все трудности, всех врагов и все препятствия. Сколько сердец, горящих мечтой наконец получали желаемое только после испытания. Так почему Дора не может быть такой же? Неужели не может просто позволить себе поселить в сердце ту идею, для которой будет готова сделать всё, что было в её силах? Умереть за организацию не было её мечтой. Она уже успела понять, что из неё пытались сделать, но продолжала делать вид, что довольна своей уготованной судьбой.       Она знала, что сбежать не сможет. Она уже усвоила этот урок на примере отца. Всего пару лет назад, когда её посчитали достаточно разумной, чтобы понять услышанное, ей рассказали причину убийства её родителей. Отец, работающий на организацию долгое время и делающий успехи, встретил девушку, в которую влюбился и глубоко полюбил. А она, мать Доры, не знала ничего о его деятельности, поэтому довольно скоро согласилась выйти за него замуж и забеременеть. Довольно трагичная история о любви получилась. Только вот Дора винила их в неосмотрительности и наивной глупости, искренне не понимая того, как они могли это допустить. Её отец посчитал себя умнее организации, на которую работал и просто сбежал, уверя себя в том, что его и его семью не найдут. И какое-то время им это удавалось — мать родила здоровую дочь и растила её с мужем в любви и ласке, совершенно не подозревая об его истинном прошлом. И умерла, не зная чем заслужила смерть. Пыталась спасти своё чадо, но лишь дала подсказку убийцам. Никто даже не думал, что её отец успел обзавестись ребёнком. Поэтому Дора и оказалась здесь. Во всем винила отца, из-за которого теперь вынуждена продолжать его дело. Винила, но всё равно любила. Парадоксально, но любовь к своему папе, который точно также любил свою дочь, была сильнее злости. И она бы всё отдала, чтобы оказаться подальше от этого места, от этих людей. Жить самой обычной жизнью и не нести бремя убийства на своих плечах. Быть любимым ребёнком и радоваться в компании друзей. Но она жила настоящим и не хотела врать самой себе, поэтому порождала в своих мыслях совершенно другие возможные способы сделать свою жизнь хоть чуточку лучше. Но, сколько бы она не думала, всё возвращается к одной и той же точке — выхода нет.       Иногда на неё накатывалось отчаяние, страх перед неизбежностью и неизменностью своего положения. Каждая идея казалась самоубийственной и безумной, но чувство своей беспомощности давило сильнее. Дора жалела себя. Сначала она себя наказывала, а потом обхватывала ноги и укладывала голову на колени, обнимала себя же. Плакала от жалости к себе, а потом злилась. Считала, что самобичевание ни к чему не приведёт, но продолжала и продолжала. До тех пор, пока совсем не выплакала все слезы. После этого она ничего не могла из себя выдавить и просто лежала, пялившись в потолок по ночам.       Это продолжалось так долго, что стало казаться частью обыденности и чем-то привычным. Она стала с особой упорностью заполнять свою голову и свои мысли своими обязанностями. Всё что угодно, но только не то, что мучает. Дора засыпала над учебниками, валилась с ног от усталости на тренировках и хоть на чуть-чуть смогла отвлечься. Иногда от изнеможения ей начинали мерещиться силуэты и звуки, от которых она тут же отмахивалась, списывая на игры воображения как у неё было когда-то давно. Она считала, что уже достаточно взрослая, чтобы суметь справиться с тем, что периферийным зрением ей кажется, что кто-то стоит и наблюдает. Считала, что не должна вздрагивать от шагов в тишине или бояться чувства, что она не одна. И она справлялась.       Она справлялась до тех пор, пока в одну из ночей, уже почти уснув, не почувствовала, что на дальний край кровати кто-то сел, вздохнув. В тот момент Дора так испугалась, что побоялась открывать глаз или пошевелиться. Слова из того злосчастного сна всплыли в голове. И это не успокаивало. Это совсем, блять, не успокаивало. Сердце колотилось с такой силой, что уши вот-вот и заложило бы. Она не знала сколько времени прошло, как она уснула, но до самого конца она точно знала, что именно в ту ночь был кто-то ещё.       И именно после этого началась нескончаемая череда событий, которые ставили под сомнение её здоровый рассудок. Она уже почти призналась себе в том, что не в своём уме, ведь иначе осознать того, что происходило, Дора не могла. Однажды она зашла в кабинет, понимая, что там было слишком накурено. Дора никогда не курила. И никто никогда не заходил в её кабинет. Подойдя к столу она увидела небольшие следы пепла. Стоя там, посреди помещения и в полном одиночестве наедине с находкой, она оглянулась по сторонам. И, конечно же, никого не было. Ей мерещились шаги там, где никого не могло быть. Отчётливый звук поступи, которую она никогда не слышала ни у кого из сотрудников, поэтому спутать с кем-то из коллег она точно не могла. Кто-то мог идти прямо за ней по пятам в тёмном коридоре, словно зная, что Дора не обернётся, а продолжит шагать вперёд, стараясь скрыть дрожь в руках. Она не была достаточно взрослой, чтобы посмотреть страху в глаза. Она не была достаточно смелой, чтобы как-то противиться тому ужасу, который испытывала. Ко всему этому начали появляться длинные белые волосы на коврах, на кровати, на кухне. Везде, где всегда была Дора. Но она знала, что ни у кого нет таких волос, никто не распускал их и никто, кроме Доры, не был на её личной маленькой кухоньке. Никто никогда не был в квартирке, выделенной ей организацией. Только Дора. В один из вечеров она перебирала свои волосы стоя у зеркала — кто знает, может у неё начали появляться седые волосы? Но нет. Все пряди были идеально чёрные и здоровые, крепкие. Она никогда не страдала выпадением волос.       Дора стала сомневаться в том, что всё происходит в реальности, но поделится своими переживаниями она ни с кем не могла — посчитают детской выдумкой и бурным воображением. Она знала, что её до сих пор никто не воспринимают всерьёз, потому что в глазах всех и каждого она была слишком уж юной. Маленькая девочка, которая считает себя достаточно взрослой. И теперь она была с ними согласна, хоть и не хотела признавать. Мерещатся галлюцинации, кажется, что кто-то следит? Может она и правда сошла с ума и не выдержала нагрузки? Слаба психически и психологически? Морально? А может ей вообще стоит подправить здоровье? Глаза? Волосы? Да ты из ума выжила! Тринадцать лет, а уже бредишь как умолишенная. Больная. Дора, ты просто сумасшедшая, признай это.       Ей было страшно покидать спальню и выходить в люди. Ей было так страшно, что несколько дней говорила о том, что у неё недомогание, поэтому она останется дома. Но даже в мнимой крепости за закрытыми дверями она чувствовала на себе чужой взгляд. Казалось, что ещё пару секунд и над ней в открытую посмеются, доводя ту до разрыва сердца. Дора совсем перестала спать. Она очень хотела впасть в забытье, ведь казалось, что хотя бы на пару часов сможет забыть о беспокойствах, но сон не шёл. Было страшно, что пока она будет спать что-то произойдёт. Или что она снова окажется в кошмаре, из которого её не захотят выпускать, играясь с ней как с пойманной мышкой в мышеловку. Такой слабой и беспомощной, но упёртой и слишком уж живучей. Бездна её же сознания, в которую подселился кто-то кроме её личный чертей. Всех бесов разогнали и наделили властью того, кто был готов истязать день и ночь своего настоящего хозяина. Дора должна была быть властной над своим умом, но и это выхватили из рук, заставляя её лишь смотреть на свои пустые ладони и тихо горевать, признавая нового господина.       Она чувствовала себя жалко, понимая, что не может не только противится системе её организации, но и самой же себе. Отчаянно пыталась себя убедить, что всё это — обман её же разума. Злая шутка мозга, который, словно играючи, подбрасывал всё больше и больше образов, приближая Дору к нервному срыву и истерике. Она уже была готова сделать что угодно: ходить с кем-нибудь под ручку, попроситься у кого-то переночевать пару дней, заполнять свои дни беспрерывным общением с другими людьми. Что угодно, лишь бы не оставаться наедине с собой. Было, на удивление, не трудно признаться себе в этом, но поступать так она уж точно не собиралась.       Однажды она просто не выдержала. Именно в тот период всё словно неподъемный груз навалился на её худые плечи и раздавил, размазав по полу. Отсутствие успеха в обучении, недосып, нескончаемая паранойя и подводящее её здоровье. Результаты резко начали ухудшаться, учёба не давалась также легко как раньше, а книги давно покрылись слоем пыли. И именно в тот момент Дора поняла, что больше так не может. Она не настолько сильна, чтобы справляться со всеми своими обязанностями, хотя должна была. И заключением всего стал вызов главы в его кабинет. Она, еле переставляя ноги и опустив голову вниз, вошла внутрь. Выпрямилась и поздоровалась. Под глазами залегли тени, а лицо заметно осунулось. Там, в паре метров от неё сидел мужчина, за спинами которого неизменно стояли два телохранителя, бесстрастно смотря на вошедшую девочку.       — Дора, объяснишь свои ухудшившиеся результаты? - он никогда не церемонился и всё спрашивал прямо. Она бы больше удивилась, если бы он спросил об её самочувствии.       Она чуть помедлила.       — Мне в последнее время плохо. Я стараюсь справиться с этим состоянием, но я не могу, - Дора старалась говорить громко и чётко, но с каждым словом её голос словно затихал, становясь все тише и невнятнее.       — Меня не волнует твоё состояние. Мне нужно, чтобы ты выполняла все свои обязанности. Разве я требую от тебя многого? Учись и тренируйся — всё, - в его словах прослеживалась строгость. Она когда-то хотела, чтобы он стал заменой её отца, но давным-давно отбросила эту мысль. Он был самым ужасным человеком на свете, а Дора... она была его любимицей, которую щадить он не собирался.       Она молчала, не зная что ответить. Слова застряли комом в горле и впервые за долгое время она почувствовала, что её глаза наполняются слезами. Надо что-то сказать, но она просто не может — знает, что разрыдается.       — Я с тобой говорю, - она слышит недовольство и это было последнее, что она хотела бы получить. Дора поджимает губы и шмыгает носом, зажмуря на секунду глаза. Делает судорожный вдох и отвечает:       — Мне правда плохо.       — Мне без разницы.       Она, подняв на него глаза, не смогла разглядеть в них ничего. Пустые и серьёзные. Такие, которые должны быть у настоящего лидера, способного заставить любого сделать именно то, что нужно ему.       — Я не могу сделать то, что вы от меня ждёте, - голос предательски дрожит, а на душе так гадко. Признавать свою слабость тому, кто не потерпит её, что-то сродни пытки над своим же Эго. - Простите меня.       — К чему мне твои извинения?       Она уже не может. Просто не может. Чужие слова бьют в самые больные точки и ломают её изнутри. Всё, что она так старательно делала, разбилось на миллион осколков и заставило её просто разрыдаться от бессилия. Так стыдно и позорно, но она уже не может найти в себе сил держаться дальше. Прекрасно понимает, что сейчас её слезы воспримут как показательная слабость, чтобы вызвать жалость, но она этого не хочет.       — Тогда просто убейте меня. Я не приношу пользу, не выполняю то, что обязана. Я бесполезна для организации. - Дора старается говорить твёрдым голосом, но слышит только лепетания. Она чувствует себя дерьмово, хуже всего и всех. Но то, что она говорит — чистая правда. Её истинное желание, которое впервые нашло выход в слова. Раньше она боялась смерти, цеплялась за жизнь как за единственную ценность, но и она теперь потеряла какую-то важность в глазах Доры.       А в ответ молчание. Не хочется смотреть в его глаза и находить там одно лишь недовольство. Поэтому отведя взгляд в сторону, нахмурив брови, Дора собрала всю свою решимость по крупицам воедино.       — Убейте меня, вам ведь ничего этого не стоит.       — Я не для того растил тебя одиннадцать лет, чтобы сделать это, - нет в его словах заботы или переживания. Только мотивированность оправдать все свои траты и потраченное время в виде её успеха и заслуг.       — Люди десятилетиями растят животных на убой, - процедила она.       — И получают с этого выгоду, продавая туши, - он устало потёр переносицу. - Не неси чушь, Дора.       — А вам какая выгода будет с того, что я однажды умру, исполняя задание? Вы ведь меня поэтому и тренируете, чтобы сделать исполнителем и в один день отправить на миссию, где меня просто убьют! - Дора понимала, что совершает непоправимое. Она это прекрасно осознавала, но рот не собирался закрываться, продолжая выплёвывать те слова, которые были в её голове уже долгое время. - Так какая разница? Умру сегодня или через пару лет?       — Дора, закрой рот.       — Вы убивали и убиваете. У вас нет понимания ценности жизни. Вся цена — это одна пуля. Так зачем мучить и меня, и себя? Просто лишите нас всех головной боли в виде меня. Точно также, как вы это сделали с моими родителями! - Она сделала пару шагов вперёд. Злость, смешанная со слезами были бурлящей смесью, которая вырывалась из неё, позабыв о всякой субординации и понимании того, что правильно, а что нет. Дора больше не была предметом для гордости, она — позор организации.       — Хватит.       — Убейте меня! Убейте меня также, как и моих родителей!       Чужие брови сведены к переносице и было видно, что его терпение сейчас испытывается на прочность. Он не смотрел на неё со злость — только с разочарованием.       — Дора, прекрати это.       — Это что-то сложное? Просто убить, - она видела, что один из охранников потянулся рукой к поясу, к которой была прицеплена кобура пистолета, но глава, подняв руку, молча приказал ничего не предпринимать. Дора не была угрозой и никогда ей не будет. А она, словно ещё больше вспылив от этого осознания, продолжала. - Ну же!       Она рыдала, захлёбывалась слезами, но только от злости. От злости на себя, на мужчину перед ней, на весь мир. На всех и каждого, которого встречала в своей короткой жизни. Ей было просто невыносимо то, что происходило с ней сейчас. Ни одно её желание не исполнялось, а самая искренняя просьба о смерти тоже получала отказ. В её голове просто не укладывалось то, что мир может быть настолько несправедлив.       — Я сказал прекратить это.       Но она бы продолжила, если бы из-за чужих спин мужчин, стоявших перед ней, не вышло оно. Знакомая поступь, то же чувство, появляющееся внутри. Из полумрака, что всегда был в этом месте, появилась нечто — сотканное из темноты глубин и ужаса существо. Дора попятилась назад, с неописуемым испугом смотря на то, что видела. Доходящее ростом до самого потолка, чуть склоняющее голову вперёд, чтобы не скрести большими острыми тёмными рогами потолок. Оно склонялось над людьми впереди, но они словно не замечали того, что находится прямо позади их спин. Рот жадно раскрыт, оголив несколько длинных рядов острых зубов, а из разорвавшихся губ, стекая по подбородку и падая на пол, текла кровь. Смотрело прямо на Дору, окаменевшую и не способную даже звука издать, своими огромными, словно святящимися на безликом лице бездонными глазами. Знакомый зрачок сузился до толщины нитки и смотрит прямо в самую суть, в глубину души, разбирая до атомов каждую мелочь. Третий глаз прямо во лбу метался взглядом по всему помещению и был словно олицетворением безумия хозяина, который, жутко улыбнувшись, выдохнул, выпуская пар из своего рта. Миллионы глаз один за другим появлялись в воздухе вокруг монстра и сразу же устремляли свой взор прямо на неё. Теперь Дора точно знала чьи волосы находила на поверхностях и она бы хотела, чтобы это осознание к ней никогда не приходило. Чужие когтистые руки словно норовятся потянутся к ней, но остаются лишь поднятыми, изгибая и дёргая пальцами, словно воздерживаясь. Она не знает что делать, боится отвести взгляд, но смотреть не хочет.       — Успокоилась? - чужой голос приводит Дору в чувство и она, медленно переведя взгляд на него, рыдает с новой силой. Только теперь от ужаса.       Видение пропало в ту же секунду, но оставило после себя тот же трупный запах, который принесло вместе со своим появлением. Дора чувствует это в носу, на кончике языка и всем своим существом и от этого ещё хуже. Кажется, будто от этого она больше никогда не сможет избавится, никогда не забудет и будет вновь и вновь видеть в очередных кошмарах.       — Да, - голос дрожал, а всё тело пробил озноб, из-за чего она сжалась и сцепила руки перед собой, растирая ладони.       В тот день её не отчитали — просто выпроводили из кабинета. И Дора не вернулась домой, а пошла в ближайшее кафе и просидела там до закрытия, бездумным взглядом уставившись на кружку чая перед собой. Идти домой было страшно, но пришлось. После этого дня она больше не чувствовала себя объектом чьих-то наблюдений, хотя всё равно боялась смотреть в тёмные углы и находится в полной тишине.       

***

      

Julie Doiron - August 10

             Дора замирает на месте и её сердце гулко колотится в груди, когда она видит Кэтрин, повёрнутую к ней спиной. Делает пару шагов вперёд, крупно дрожит и тянет к ней свою белую худую руку, стараясь дотянутся. Та не оборачивается, кажется, что даже не слышит её сдавленного вдоха, полного надежды. Она отбрасывает длинные пряди платиновых волос с лица и неуверенно улыбается, чувствуя предвкушение от мысли о том, что вот-вот и увидит её глаза. Кэтрин не слышит шагов, которые перерастают в бег. Дора тянется к ней, почти касается чужого плеча, но в последний момент всё пропадает и она, стараясь совладать со сбившимся дыханием, сидит в темноте своей спальни. Рваный выдох и на измятое одеяло падают первые капли слез. Не смогла. Не успела. Стакан воды по щелчку пальцев появляются в руке и она делает жадный освежающий глоток, вытирая мокрые губы. Слезы неконтролируемо катятся по лицу, а пальцы сильнее сжимают стекло, что вот-вот и лопнет под давлением. Она всхлипывает и склоняется над ногами, сжимая свободной рукой ткань рубашки в области груди. Стакан падает на пол, но не разбивается — лишь прокатился полукругом. Дора прячет лицо в ладонях и жалобно скулит, содрогаясь от рыданий. Ничего больше не вернуть и теперь она одна. Этого ли ты хотела, Дора? Ты ведь так мечтала о свободе без каких-либо оков, так почему тебе так больно?       Больше спать она не могла, хотя и не была уверенна в том, что всё было сном. Не понимала где начинается реальность, а где вступает в силу её способность. Сэнди чёртова идиотка, которая даже не удосужилась вникнуть в саму суть своей же способности, попытавшись понять её природу и настоящую мощь. Она так её боялась, старалась отрицать и забыть, но от себя никогда и никому не убежать, нигде не спрятаться. Сила каждого — это то, что способно или подарить долгую жизнь в безопасности, или убить своего же носителя. И прямо сейчас, заполучив чужую Душу, Дора понимала, что её пытаются свести с ума. Она же сама или Сэнди, но было понятно, что если всё оставить как есть и продолжить игнорировать то, что с ней происходит, то в один из дней она просто обезумеет. Право, станет по-настоящему сумасшедшей и не будет ни у кого сомнений в том, что она просто не выдержала всего, что с ней происходило. И, возможно, её убьют, потому что не смогут контролировать, но она не хотела этого. Как минимум пока она не нашла способ искупления, не удостоверилась в успехе и безупречном результате всех своих трудов. Она бы хотела уйти на очередной покой, но при этом быть уверенной в том, что не оставит Кэтрин ни с чем. Было итак стыдно перед ней, когда в очередной раз задумывалась о том, что оставила ту в одиночестве, но повторять того же она не хотела.       На следующий день, проведя бессонную ночь наедине с дневником, Дора самая первая оказалась в холле отеля, сидя на диване в тишине и наблюдая за часами и отсчитывая время. Самой первой всегда просыпалась Чарли, которая вместе с Вэгги спускалась вниз и готовила завтрак. Но подходить к ней, спрашивать и получать в ответ только больше вопросов она не хотела. Чарли попытается узнать всё, будет выпытывать все малейшие подробности и, Дора знала почти наверняка, пожмёт плечами, говоря, что не знает способа решения её проблемы. Она сомневалась в том, что Принцесса заключала с кем-то сделки ради получения сил, которых итак у неё было хоть отбавляй. Она никогда не уподоблялась тем грешникам, которые делали всё, чтобы протянуть в Аду чуть подольше, идя на самые отчаянные поступки, прогибаясь под тех, кто сильнее и могущественнее. Шарлотта жила свою лучшую жизнь, имея всё то, о чем мечтают многие, поэтому ждать понимания от неё бесполезно. Она может выразить сочувствие, дать ненужную поддержку и всем известный совет, но не понять. И Дора прекрасно помнила, что писала в своём дневнике когда-то. У неё уже давно было желание что-то сделать, как-то изменить своё положение, но впервые осознала свою проблему только сейчас. Но, как бы то ни было, единственным, кто знал об этой сделке с Сэнди и понимал мотивы Доры был только Аластор. И как бы не хотелось идти к нему с просьбой о помощи, она была готова подавить всю свою гордость, мысленно извиниться перед собой из прошлого, которая всячески бы отговаривала её от этой идеи. Она была готова принять тот факт, что ей и правда нужно объяснение того, что делать в той ситуации, в которой она оказалась по своей же глупости. Поэтому когда все собрались в столовой, Дора к ним присоединилась, молча жуя свой омлет и нехотя отвечая на чужие будничные вопросы. Аластора не было и она совсем не удивлена, но даже рада — разговаривать с ним здесь точно было не лучшей идеей, а при всех попросить его отойти в сторону для разговора было куда хуже. И когда все разошлись, она, поставив тарелку в раковину, тут же выскользнула из комнаты, прошла холл и скрылась в коридорах.       Постучалась в дверь и, дождавшись разрешения, вошла внутрь. Там, за столом, на котором лежала туша оленя, сидел Аластор, уплетая сырое мясо с особым аппетитом. Она поморщилась, но прошла внутрь, останавливаясь посреди комнаты.       — Приятного аппетита, - сказала она, явно не понимая как такое можно есть. Но, как говорится, на вкус и цвет.       — О, спасибо большое, - он широко улыбнулся ей и, отложив вилку, сделал глоток кофе. - Что-то стряслось? В последний раз ты приходила ко мне с занимательной просьбой почитать с тобой книгу. Неужели нашла что-то новое? - об их последнем разговоре и взаимодействии они словно забыли, посчитав недоразумением и мысленно, по отдельности, пришли к решению о том, что сделают свои выводы, но оставят их при себе.       Дора отрицательно покачала головой.       — Нет, я пришла к тебе за советом.       Аластор молча поднял брови, поставил кружку на стол и встал, заложив руки за спину и неспешно подходя к ней, склонив голову набок. Он с интересом щурил свои глаза и где-то в их глубине играл весёлый огонёк. Махнул рукой в сторону кресла и предложил присесть, чему Дора и последовала. Поначалу было как-то неловко, видя, что он остался стоять, смотря прямо на неё, наблюдая как она устраивается, закидывая ногу на ногу и кладя руки на подлокотники.       — И что же уже успело случиться за одну ночь?       Она не знала стоит ли говорить всё как есть, но понимала, что нет смысла ходить вокруг да около. Она уже тут, с ним. Если Дора собиралась всё сказать прямо, начистоту, то не стоит робеть перед Аластором, боясь быть высмеянной. Она успела доверить ему важность Кэтрин для неё, уже успела полностью опозориться и показать себя с не самых лучших сторон. Но если он продолжает ей улыбаться, то может всё не так плохо, как она представляла себе? Может ещё даже есть куда падать.       — Я уже рассказывала о Сэнди и о её способности видеть чужие грехи. Она мне сказала, что видит их «как наяву», продемонстрировав мне правдивость своих слов и сказав мне о моём первое совершенном преступлении. Но когда я завладела её Душой, её способность перешла ко мне. - Она замолкла, даже не представляя каким образом сможет описать то, что произошло. Всё это выходило за рамки её понимания и разума, не успевшим свыкнуться с тем, что теперь в её жизни присутствует сверхестественное. - Я думала, что видела сон о своём прошлом, наблюдая от третьего лица, но потом я поняла, что если это мои воспоминания, то я не помню такого, чтобы я боялась... себя?       Аластор вопросительно изогнул бровь. Он молча смотрел на неё и даже слова колкого не сказал, когда повисла тишина. Наблюдал за тем как Дора задумчиво чешет щеку, опустив взгляд в пол, то поджимая губы, то хмурясь или расслабляя лицо. Всегда было забавно наблюдать за её активной мозговой деятельностью, но пауза уж слишком длилась.       — Ты вмешалась в прошлое? - в его словах послышалась ирония, которая для неё совсем не была смешной.       — Я думаю, что да, - она подняла на него глаза и было заметно, что она слишком сильно переживала об этом. Для Аластора было даже как-то непривычно отметить то, что от её привычного фасада не осталось ни следа. По каким-то причинам теперь она была словно расслаблена в его присутствии и не старалась скрыть все свои эмоции. Было даже лестно, но не настолько, чтобы позабыть о всех оставшихся для него тайнах. Но стоило поблагодарить хотя бы за то, что теперь все испытываемые ею чувства были более-менее понятны, позволив хотя бы на миллиметр приблизиться к истинной личности Доры.       — Ну, ты хотя бы осталась здесь, в Аду, а значит не настолько всё плохо, - он пожал плечами и улыбнулся шире, посмеиваясь. - Хотя это было безрассудно и слишком уж опасно. Даже не для тебя, а для мира живых, потому что могла поломать чью-то психику одним своим видом.       — Я не настолько страшная, чтобы свести кого-то с ума от ужаса, - она фыркнула, чуть отворачивая голову в сторону. А Аластор только посмеялся в ответ.       — Глазами людей мы выглядим намного хуже, чем ты можешь себе представить.       И, услышав его слова, она попыталась вспомнить. Если её воспоминания о прошлом изменились, то она должна была помнить как своими же глазами видела себя из будущего. Но вспомнить не удалось — похоже мозг предпочёл забыть о том дне, чтобы лишний раз не рисовать кошмары с этим образом.       — Тебе следует научиться контролировать свою силу, если не хочешь, чтобы подобное повторялось. И, знаешь, если ты ослабнешь духом, то Душе Сэнди будет куда легче сопротивляться тебе. Ты должна научиться подавлять волю присвоенных Душ, потому что иначе твоё сознание расколется.       Дора смотрела на него, понимая смысл необходимых действий, но даже не представляя каким образом должна это делать. Сказать легко, а на практике? Подавлять и контролировать то, что не было осязаемым и находилось внутри неё самой было куда сложнее, чем что-то физическое и материальное. Душа, эфемерное существо, которое против своего желания оказалось подселено к ней и открытое для блуждания по своим мыслям и воспоминаниям было вне понимания. Силу, которая противится и сопротивляется, нельзя просто ударить или замучить до полусмерти — то, чем она и занималась большую часть своей жизни.       — И как мне это сделать?       — Ответ лежит внутри твоего сознания, потому что нет чёткой инструкции для всех и каждого. А учитывая то, что ты сделала это неправильным образом, то я вообще тебе ничем помочь не могу, - Аластор широко-широко улыбнулся, явно довольный тем, что сказал и не оправдал чужих надежд. - Но тебе точно нужно сначала научиться держать под контролем свою энергию, потому что именно она является ключом к решению большинства проблем.       Она устало вздохнула. Может даже разочаровалась, потому что ждала дельного совета. И Дора знала, что доверять ему нельзя, прекрасно понимала, что открываясь ему, придя сюда за помощью, она подставляет себя под неминуемый удар по самой большой своей слабости. Но нет у неё больше никакого выбора, и она знает, что Аластор это знает. Она уверена в том, что он воспользуется своим появившимся преимуществом, но это будет потом, когда он подловит удачный момент. А пока она просто позволит себе проявить слабость и показать, что она тоже человек, хоть теперь уже и умерший. Недавно утерявший свой привычный облик и лишившийся всякой человечности, став физическим проявлением своей Души, но не в силах контролировать даже это. Она просто глупая девчонка, оказавшаяся во взрослом теле и с незаслуженной силой, которая разрушала всё на своём пути.       И Аластор знает о том, что она знает, что он должен будет воспользоваться открывшейся возможностью. Должен, но не хочет, потому что не будет никакого смысла от неожиданной атаки, если её ждут, становясь стократно осмотрительнее и внимательнее к малейшей детали. Возможно он бы хотел присвоить её Душу, но только её. Ему совсем не нужны воспоминания и секреты Сэнди, Душа которой теперь как паразит проникала под кожу и обвивала каждую клетку, сливаясь воедино с той, кто никогда не нуждался в чём-то подобном. Дора с самого начала была полна и цельна, не нуждалась в каком-то недостающем пазле или ещё одном, завершающем штрихе, который портил всю изначально завершённую замечательную картину. Даже если бы он смотрел на неё чисто в эстетическом смысле, как на красивую вещицу на полке, он сразу же заметил бы те изменения, которые бросались в глаза. Но Дора не вещь, а личность, которая подвержена постоянному изменению, что очень жаль признавать. Но, как бы то ни было, ему нравилось. Правда нравилось смотреть как она меняется, падает и поднимается вновь, проявляет человеческие чувства и только начинает постепенно приспосабливаться к новому месту.       — А каким образом ты видишь чужие грехи? - ему и правда было интересно.       — Не знаю. Сэнди могла видеть их с помощью своих глаз на ладонях, - Дора опустила глаза на свои руки, словно там вот-вот и должны появиться бугорки, прикрытые веками. Но ладошки были обычными, белыми и выглядели мягко. - А как я это делаю я не знаю.       В ответ Аластор задумчиво промолчал и потёр пальцем подбородок, задумчиво смотря на её руки.       — Ну и ничего, я всё равно не хотел бы, чтобы ты залезала ко мне в голову, - он улыбнулся, посмотрев в её глаза. Она улыбнулась в ответ.       — Я бы тоже не хотела.       Ответов ей не дали, но когда Дора выходила из его комнаты, прикрыв за собой дверь, она чувствовала какое-то странное чувство облегчения, которое не испытывала давно. Казалось, что поговорив с Аластором всего чуть-чуть и поделившись с ним своей проблемой, она будто бы сняла с себя груз в виде невысказанных переживаний, который тащила так долго в одиночестве. Ей просто было важно поговорить хоть с кем-то, даже если приходилось иногда себя одёргивать и не забывать об осторожности. Да, хотелось бы говорить и не бояться того, что её же слова могут обернуть против неё, но приходилось довольствоваться тем, что она имела. Хотя даже если она не ожидала и того, что сможет доверить свои переживания кому-то, кому не всё равно. Да, Аластору, возможно, было плевать и на неё, и на её проблемы, но хотя бы то, что он всегда оказывался единственным, кто выслушивал её с настоящим интересом, было для неё важно. Но не настолько, чтобы полностью забыться и отрыть всю себя, преподнося знания как подарок. С самого детства она делала всё, чтобы узнать и понять то, что ей нужно было, а значит будет ждать того же и от других.       Совсем недавно она уверяла себя в том, что ни за что не позволит кому-то приблизиться к ней. Так усердно себя огорождала баррикадами стен, выстроенных собственноручно, что по итогу сама же стала в них задыхаться. Сколько раз на своей жизни она была одна, искренне надеясь на то, что однажды придёт тот, кто избавит её от одиночества, но по итогу сама же всех отталкивала от себя. Столько раз из-за одного её существования страдали другие, что стало просто невыносимым проживать из раза в раз всепоглощающее чувство вины и сожаления. Она не дорожила Аластором, но она бы не хотела, чтобы даже здесь, после её смерти, она повторяла те же сценарии, что были при жизни. Уж этого она просто не могла себе позволить, поэтому старалась исключить все возможные причины. Даже если это означало затворническую жизнь и нескончаемую тишину.       Но Аластор разрушил этот мнимый покой, придя к ней с широкой улыбкой и провокационными речами, которые вытаскивали из неё всё то, что она пыталась оставить при себе, лелея и взращивая на зло себе же. Но винить его она не могла — сама прекрасно понимала. Она и сама когда-то так делала, считая исконно правильным и верным способом. Понимала, но не хотела мириться. Просто оставила как всё есть: не трогала, не мешала, а просто наблюдала. Пусть он делает то, что хочет. Если она будет однажды этим недовольна, то обязательно воспротивится. Но пока что... пока что её всё устраивало.