Осознание

      Я — Твангсте Вильгельм.       Я — Калининград, город на самом западе России; город, не граничащий с остальной страной. Моя история уникальна, моя архитектура — смесь разных периодов. Мои люди образованны и вежливы, они энергичны и отважны.       Я помню себя таким, но есть период, который хотелось не вспоминать, а стереть из всех книг.       Когда я был Кёнигсбергом, городом на востоке Третьего Рейха, объединившим остальные немецкие города когда-то, чьи люди также были злы и жестоки.       То был не я?... Кого я обманываю? Лжец.       Судьба дала мне шанс "исправиться" и искупить вину, отправив в прошлое? Нет. Она пожелала проверить, как скоро я наложу на себя руки.       Уже с неделю я валяюсь дома, притворяясь больным. Сейчас 1933 год, и скоро национал-социалисты придут к власти, а затем и Берлин завалится ко мне для вербовки.       Я стал использовать слишком много просторечной лексики. Пусть про себя. Ошибка может стоить мне всего. Нужно следить за собой тщательнее.       Не так важно, что я делал в мою первую жизнь. Гораздо важнее, что мне делать сейчас, когда я знаю историю наперёд. За неделю якобы болезни я успел обдумать дело.       Я точно не смогу отговорить Берхарда от этих фанатских идей. Бесполезно: большинство населения уже подверглось пропаганде. Незаметно передать пару весточек хотя бы в Австрию не получится, ведь письма заграницу просматривают. Да и что я напишу? "Я из будущего, предупредите Лигу Наций"? Нет, нельзя светить тем, что я проходил всё это. Сбежать в СССР? Вряд ли. Долго сидеть там не получится, к тому же, схватят уже в Польше.       Никому нельзя доверять. Мне не изменить ничего только своими силами. На данный момент я ничем не помешаю партии Гитлера.       Звонок в дверь. Пришёл Берлин.       Делать вид, что я всё ещё болею, не нужно, ведь Берхард горит совсем другим.       Я слушаю его пламенную речь и улыбаюсь. Но внутри полыхает сердце. Как я мог поверить ему? Согласиться с его мнением? Если я схвачу нож и воспользуюсь им против Шпрее, я смогу остановить их? Убийство одного остановит безумие?       — Вильгельм!       Столица встряхнул меня и приблизился так близко, что я видел огонь в зрачках.       — Всё закончится! Инфляция, голод, долги перед всем миром, только наказать виновных! Ты мне веришь?       Невовремя встаёт образ Берлина из следующего столетия, ежемесячно тащившего меня в бар.       — Верю.       Язык обжигает поганая горечь. Я не святой и не мессия. Я убийца.       Он уходит, оставляя дату первого собрания.       Я не спал всю ночь. В преддверии ужаса, который наступит потом. Марать руки кровью и падать всё ниже и ниже человеческой морали.       Если бы я мог покончить с собой, я бы это сделал.