Смирение

      Началась война. Подпольная и негласная, но настоящая.       Мне нужно показать начальству, что я не представляю угрозы. Проще говоря, сделать так, чтобы меня самого не отправили в тюрьму, из которой нет выхода. Хотя бы до роковых 40-ых. Придётся лицемерить и скользить. Отвык совсем.       Ночь длинных ножей прошла без моего участия. Мне потребовалось только поставить подпись. Я сумел унять дрожь и холодно кивнуть людям, однако было чувство, будто я подписываю контракт с дьяволом.       Но я чуть не прокололся во время Мюнхенского соглашения. Глупо.       Я отвлекал себя как мог. Стоя в зале, где велись переговоры, со скрещенными руками, в чёрной форме, я смеялся со всего. Сумасшедший. Чехословакия — что за страна? Её не существует уже десятилетия, и почему нельзя было распасться раньше? Прага — это торт, а не город. Точно. Сидящие Берлин, Париж и Лондон собрались, чтобы обсудить результаты очередного музыкального конкурса, так?       Нет, не так.       Чехословакию заставили подписать договор, и никто не помог ей. Лига Наций буквально развязала руки нацистам, которые совсем скоро придут за остальной Европой.       Что идёт после Мюнхенского сговора? Ах, да.       Ночь разбитых витрин, когда мне пришлось взять лом и громить хрусталь. Я отключил голову полностью. Выплеснул гнев. Просто бить стекло, что может быть лучше?       Зашивать раны от осколков. Доставать куски хрусталя из кожи. Рыдать дома от бессилия и нежелания продолжать кошмар.       Я лежу посреди комнаты, уставший и выплакавший все силы. Хочется домой, стать Калининградом и дружить со всем миром.       — Спасите меня...       Наступает 40-ой год. Начало кампании.       Я не отсвечиваю. Работаю на задах, не попадаюсь на глаза. Моя цель — стать сначала советским, а потом и российским. Нельзя проколоться даже на мелочи.       Вызывают в столицу, когда сдаётся Франция. Берхард отправляет меня поговорить с Парижем, сам идёт отмечать победу. Конечно, такой слабак, как Пьер, может посидеть со мной.       Сенье смотрит со жгучей злобой, бессильной яростью. Он ненавидит мой народ, всю страну в целом. Я видел его раньше, как и он меня; я буду видеть его позже. Поэтому разговор выходит более личным, чем мог быть.       — Нравится тебе? Упиваешься победой? Радуешься тому, что поставил столицу Франции на колени?       Сенье встаёт, пытается задавить меня полностью. Но он слишком исхудал за месяц, и Версальский дворец, его гордость, больше не отливает золотом.       — Ты не знаешь, что такое "биться до смерти". А я знаю. Ты жалок тем, что так быстро сдался. Ни твой народ, ни мировая история не забудет твоей трусости.       Вру ли я сам себе? Берлин весной 45-го заставлял детей брать оружие и идти воевать. Я лицемер?       Пьер злится, чуть ли не бьётся в конвульсиях. Я ухожу. Пусть сам заботится о себе.       В этот день отдохнуть не получается. Кажется, что за мной следят, либо я уже схожу с ума. Несколько дней мне снится избитая Варшава. Она плачет и просит прекратить, а мои руки продолжают пытать её. Скоро ли в кошмарах появится кто-то другой? Например, Оренбург или Казань? Надо искать снотворное. Срочно.       На первом этаже празднуют столицы стран Оси. Берлин, Рим, Токио.       Они слишком изменились.