Проигрыш (1)

      И вот он. Июнь 1941-го. Начало конца.       На подписание пакта меня не взяли. Может, и хорошо. Пока не хочется видеть Михаила. Не такого.       Дома полно русской литературы, тетрадей, которые я исписал. Я часто говорю по-русски дома. Шёпотом, почти неслышно. Боюсь, чтобы никто не узнал, поэтому храню в секретных местах: в ящичке под потолком, в мешочке под полом.       Смотрю на часы. Уже идёт штурм Бреста.       Руки трясутся. Дрожь приходит во время особенно страшных событий. Но в этот раз особенно сильно. Оттого, что я их знаю лично?       Воплощения городов редко выходят на поле битвы. Советам надо постараться. Я помню, что Берлин лично разговаривал со Смоленском после его проигрыша. Я должен попасть.       У Шпрее свои планы на мой счёт. Меня отсылают на север. Моя цель — Мурманск и Архангельск. Туда присылают помощь союзники.       С одной стороны, расклад лучше некуда. Я попал на фронт, как и планировал. Бои здесь не такие, как у Ленинграда. С другой стороны, Роман после бомбёжек не мог ходить несколько лет. Самое страшное, что я не вправе менять германскую стратегию. Сказали стереть с лица земли, значит, надо. Помешаю — Берхард лично расстреляет. Не помешаю — после войны ноги оторвут.       Как мне быть? Исполнять приказ, но искать лазейки. Чуть замедлить сброс, увеличить громкость. Незаметные детали, но надеюсь на то, что их поймут.       В один день дают небольшой отпуск. Зачем? У меня нет никого, к кому идти. Я ухожу в лес отдохнуть. Не вру. Я так устал от немецкого и финского. Готов оторвать уши, настолько устал.       Иду в гражданском по снегу. Лишь бы меня загрыз медведь, пожалуйста. Даже снег под ногами хрустит зло и сердито.       Увязаю в снегу по колено и сажусь. Надоело. Лучше замёрзнуть. Громко вздыхаю и бью кулаком по дереву. Сверху на меня падает снег. Я по уши в этом. Ещё раз вздыхаю.       Кто-то смеётся недалеко от меня. Стряхиваю с глаз белену и вглядываюсь. Так и есть. Мальчик лет десяти, в шапке-ушанке, плотной шинели, валенках, лицо испачкано ягодами.       Я чихаю, и снег с шапки заваливается за шиворот. Холодно и неприятно.       Мальчик опять смеётся.       Как давно я не слышал невинного смеха. Обменяю весь мир на этот детский смех.       Решаюсь. Падаю на спину, проваливаюсь в сугроб целиком. Будто исчезаю.       Мальчик охает, подходит ближе. Бац! Я хватаю его, прижимаю к груди. Он смеётся ещё больше, обнимает мою шею ледяными варежками.       — Смешно тебе? Смешно?       Я поднимаю его на руки и подкидываю, и ловлю. Я так рад! Говорить, слышать смех, видеть мороз! Я счастлив в этот миг.       — Рома! Ромашка! — раздаётся из лесу.       Мальчик спрыгивает и несётся навстречу мужчине. Тот, увидев меня, загораживает сына собой, тянется к ручному охотничьему ножу на поясе.       Понятно. Мальчик — Мурманск, а его отец — Архангельск. И как я сразу не узнал их? А меня Рафаил узнал.       — Я в штатском, — вскидываю руки.       Враньё о том, что я свой, не пройдёт. Ну, оружия у меня нет, защищаться нечем.       Верфской что-то шепчет Роме, и тот убегает. Порт прожигает взглядом, не подходит ближе.       — Что ты тут делаешь? — спрашивает наконец.       — Отдыхаю. Давно не дышал на морозе.       Архангельск нервно прищуривается.       — Откуда русский так хорошо знаешь?       Отвечать мне нечем. Я пожимаю плечами, перевожу тему:       — Почему не схватишь меня? Я беспомощен.       Город убирает руки от ножа.       — Рома впервые засмеялся с начала войны. Я ослаб, мне тебя не дотащить до столицы. Оставайся тут, фриц.       Они уходят, а я ложусь на снег и смотрю в небо.       Пощады мне не будет.