Чёрно-синяя палитра кошмаров

      Залечить тело после «визита» на Комморру — сложно, но не невозможно. Вероятно, останутся шрамы, придётся поставить новый аугмент, пройти несколько восстановительных курсов у хирургеонов… Но рано или поздно физические раны затянутся.       А израненная душа?       Друкари упиваются душевными страданиями не менее жадно, чем телесными. Изысканная боль разбитых надежд, терпкая горечь утраты, сладкое тягучее отчаяние и холодящий кончик языка неизбывный ужас. О да, тёмные эльдары настоящие гурманы и превратили истязание в жуткое кровавое искусство.       И самые опытные медикусы Империума не в силах стереть следы друкари из душ их жертв. — Лорд-капитан…       Голос Кассии мягок и осторожен, как кошачья поступь. Её взгляд блуждает по фигуре Вольного Торговца и теряется в глубине мрачных оттенков, которые Жаклин безуспешно пытается спрятать под золотыми и алыми покровами. Как разлитые чернила, проступающие с обратной стороны бумаги. — Да, Кассия? Я вас слушаю, — Лорд-капитан поворачивается к ней с привычной улыбкой, однако в этот раз она не наполнена искренностью и спокойствием. Это просто маска, через которую видно лишь глаза — потемневший от плещущейся тревоги голубой цвет и покрасневшие от перенапряжения капилляры. — Не сочтите за дерзость, но мне кажется, что вам нужен отдых. Я уверена, ваши офицеры справятся с возложенными на них задачами и не осмелятся подвести вас. Сон вернёт вам лучистое сияние энергии.       Жаклин на мгновение меняется в лице, так неуловимо быстро, что Кассия даже не уверена, не почудилось ли ей это видение кошмара. Чернильная тьма дёргается, тянет свои уродливые щупальца к остаткам золотого света. Но солнце упрямо сопротивляется и отгоняет их, хотя бы на время. — Благодарю за заботу, но я прекрасно себя чувствую, — ложь слетает с языка Вольного Торговца так же непринуждённо, как она тратит деньги на решение проблем в колониях. Даже усмешка выглядит искусственной. — Уверена, проблемы только и ждут, когда я сомкну глаза. Так что заставлю их помучиться в ожидании ещё немного.       И Леди-Навигатору остаётся только слегка поклониться перед тем, как уйти.       Мостик окутан целой палитрой цветов, но Кассия давно привыкла к ним. Поэтому она так легко может заметить изменения. Каждый, кто прошёл Комморру, несёт в себе след пережитого. Пепел скорби лежит на плечах верного Абеляра. Антрацитовая дымка окутывает Кибеллу, топя в сомнениях её красные нити долга. Цвета Джай мечутся от багряного до мертвенно-синего: гнев и печаль поровну делят её сердце. Даже аура Ирлиэт, которую так трудно изучать, переливается незнакомыми прежде оттенками, такими же чуждыми, как и сама эльдарка.       Единственный, кто здесь получает хотя бы мимолётное удовольствие — этот нечестивый ксенос Маражай. Друкари не сводит хищного взгляда с Жаклин и в моменты, когда её обуревают тягостные воспоминания, жадно проводит языком по пересохшим губам. — Что, тоже чувствуешь, как воздух на мостике изменился? Ветерок никак не может разогнать эту тучу, что они принесли с собой из Тёмного города, — Идира поджидает Кассию у выхода с мостика. Вокруг псайкерши как всегда зона отчуждения, но это едва ли её трогает. — Боюсь, если нашего Лорд-капитана не вытянуть из этого болота, скоро мы все в нём утонем. — Нам едва ли позволено вмешиваться в личные дела Вольного Торговца, — осаждает Леди-Навигатор, но в конце голос подводит её и позволяет проскользнуть почти вопросительной нотке. — Думаешь, лучше просто сидеть и ждать, надеяться, что пронесёт? Пха, она, конечно, не псайкер, но если котелок протечёт, то всем не поздоровится. Особенно ей самой. — Я… — Кассия бросает ещё один взгляд к капитанскому трону, где Жаклин выслушивает доклад Вигдис и бессознательно сжимает рукоять трофейной сабли настолько сильно, что белеют костяшки. — Мне больно видеть, как изменились оттенки Лорд-капитана. Её мягкие тёплые цвета сменились чёрно-синей палитрой. Но она отвергает любую предложенную помощь и прячет боль за ширмой суетных дел. Призраки пережитых кошмаров подтачивают её изнутри, но чья рука сможет спасти её из этого бездонного провала, если она не подпускает нас к нему? — Есть у меня мыслишка…

***

      С недавних пор собственные покои стали для Вольного Торговца пыточной камерой. Когда она входит в них, то со всех сторон на неё наваливается давящая тишина, в которой любой шорох звучит громче выстрела и кажется знаком притаившейся угрозы.       Жаклин тщится утопить свою возрастающую тревожность в неисчерпаемых горах бюрократии, связанной с управлением протекторатом. Это средство неплохо выручало её в последние несколько суток, но она осознаёт, что работа — не панацея. И что так не может продолжаться вечно. Вольный Торговец не может позволить себе быть рассеянной, несобранной и заторможенной.       Когда-нибудь ей придётся закрыть глаза и вновь погрузиться в кошмарные сны. — Может, приказать поставить себе такой же аугмент, как у Равора? Вероятно, я тоже стану ворчливой и раздражённой, но хотя бы не буду видеть…       Жаклин уже не удивляется тому, что говорит сама с собой. Такие разговоры помогают ей разогнать сонливость хоть немного. Строчки на бумаге, написанные убористым почерком, скачут и двоятся. Смысл, сокрытый в них, ускользает, как вода течёт сквозь пальцы. Глаза горят так, будто под веки насыпали песка…       Она тянется за очередным прошением от губернатора какой-то там колонии, но координация всё сильнее сдаёт, и неосторожное движение роняет на пол целую башню из бумаг. С шорохом они разлетаются и ложатся как ковёр, исписанный тысячами строк о финансах, ресурсах, передвижении войск, торговых маршрутах, активности врагов Человечества… — Да чтоб на них гроксы насрали… — ругается Жаклин, подцепив вредную привычку от Джай и её друзей. Со стоном она нагибается и принимается собирать листы.       Перед глазами снова всё плывёт. Картинка мира вокруг на мгновение теряет резкость, и Жаклин скорее догадывается, чем по-настоящему ощущает, как падает.       Тело кажется таким тяжёлым, что не хватает никаких сил, чтобы шевельнуть хотя бы пальцем. Приятная прохлада металлического пола слегка приводит в чувство, но сейчас всемогущая и бесстрашная Лорд-капитан может только лежать и тупо смотреть в пространство.       Не спать. Не закрывать глаза. Не поддаваться слабости. — Клянусь быть ослепительным примером Человечества…       Ну да, просто замечательный пример для подражания. Сдавшаяся, обессилевшая, разбитая на тысячу осколков, не способная даже стоять… — Отважно ступать первым во тьму…       И всё же тьма приносит с собой ужас, которому невозможно сопротивляться. Он запустил свои пальцы в разум Жаклин ещё тогда, когда её окутал газ в ловушке Маражая. Будто со стороны наблюдая за тем, как ксенос изящной танцующей походкой приближался к их обмякшим телам и насмехается над каждым спутником, Лорд-капитан как никогда остро чувствовала своё бессилие. — Возвыситься над невообразимыми кошмарами…       Комморра — город кошмаров. Человеческой фантазии действительно не хватит на то, чтобы изобрести столько мучительных способов убийства — на это способны только друкари. Закрывая глаза, Жаклин будто вновь переносилась в эту холодную пугающую тьму. — Мрырь?       Пальцев руки касается холодный нос и аккуратно обнюхивает. Жаклин с трудом фокусирует взгляд, и её губ касается слабая улыбка. В её ладонь тычется джиринкс, заметно подросший и раздобревший за то время, пока Вольный Торговец безвылазно сидела на Даргонусе, а затем страдала в когтях Комморры. — Эй, парень… Рада тебя видеть.       Кот откликается на её тусклый голос возросшим тарахтением и аккуратно подходит ближе. Приподнять локоть, чтобы он прижался к её груди, требует от Жаклин нечеловеческих усилий. Но медленно растекающееся по телу тепло того стоит. — Слава Императору, ты уже перелинял… — Мау? — Перелинял же, верно?       Джиринкс уже не тот рыжий неуклюжий котёнок, которого когда-то всучили (по ощущениям именно всучили, а не вручили) Вольному Торговцу на Футфоле. Окончательно привязавшийся к Хейнриксу, он сменил яркий окрас на льдисто-серый, на свету отливающий благородным серебром. Глаза поменяли свой цвет: один из них стал карим, а другой тёмно-зелёным. И, глядя в них, Жаклин будто чувствует присутствие Хейнрикса рядом.       Веки снова тяжелеют. Мысли путаются, образы сменяют друг друга в туманной пелене разума. Убаюканная мурчанием джиринкса, Жаклин наконец соскальзывает в объятия сна.

***

      Она снова дома, в Каликсисе. Вечер окрашен рыжим закатом. Солнце, опускаясь в зелёное море, играло на его волнах изумрудными бликами. В большую трапезную залу влетает бриз и принимается играться занавесками. Жаклин с наслаждением подставляет ему лицо.       За столом собралась почти вся семья: отец, мать, двое старших братьев, младшая сестра, кузены и кузины, дяди и их жёны, бабушка… Младшие галдят, обсуждая итоги орбитальных гонок, старшие обмениваются с мамой новостями из других звёздных систем. Папа и дядя раскуривают лхо, а бабушка фыркает и говорит, что они делают всё неправильно. — Да вам, видимо, варп все мозги проел, если вы считаете, что лхо можно раскуривать вот так! Варварство! Мария, принеси мою трубку! — Этот сорт не нужно набивать в трубку, дражайшая Алисия. Его специально скручивают и… — Плевала я на это всё! Лхо нужно курить только через трубку! Мария!       Жаклин улыбается, краем уха слушая такой привычный уверенный голос железной бабули Алисии — проще сдвинуть танк, чем доказать ей, что она неправа. Упрямство и стальная хватка передаются в их семье по женской линии, а вот от отца наследникам достались обаяние и жажда нового. Семейные встречи в таком составе — событие редкое, ведь старшие братья заняты в межпланетарной торговле, сёстры-двойняшки выучились на хирургеонов… А сама Жаклин бороздит пустоту, отгоняя от кораблей своей семьи пиратов.       Хм, надо бы наметить цель следующего рейда… И проведать колонии на Янусе и Фолстоуне… Футфолу нужно топливо, значит, нужно наладить маршрут между… — Вольный Торговец даже во время отдыха думает о работе? — Да, знаешь, в голове слишком много мыслей. — О, я знаю… ведь я вскрыл твой череп, чтобы до них добраться.       Жаклин вздрагивает, с опозданием понимая, что голос Маражая никак не вяжется с семейным ужином. Его просто не может быть здесь!       Но, рывком обернувшись, она видит нагло ухмыляющегося друкари. Его доспех залит чужой кровью, как тогда, во время нападения на Даргонус. В одной руке он держит изогнутый клинок, похожий на серп, а в другой… — Кажется, ты давно не виделась со своим папой?       Он бросает отрезанную голову прямо ей под ноги. Крик застывает в горле, когда Жаклин видит искажённое смертью знакомое лицо. — Мне понравилось ломать его. У него было такое доброе сердце, я даже великодушно позволил ему рассмотреть его, прежде чем позволил умереть. Интересно, у тебя такое же?       Маражай делает шаг ближе, заставляя её отшатнуться. Словно загнанный зверь, Жаклин оглядывается и не может поверить своим глазам. На дорогих тарелках и в изящных вазах вместо изысканных блюд и фруктов лежат внутренности и отсеченные конечности. Истерзанные тела братьев улыбаются ей кровавыми разрезами на горле. Рты сестёр зашиты, но обезумевшие глаза кричат о невыносимой боли и ужасе, пока долговязые фигуры в тёмных доспехах снимают кожу заживо. Аугменты Алисии выдернуты из плоти грубой силой. Пронзённые шипами тела обезображены до такой степени, что можно только догадываться, кем они были раньше. — Нет, нет… Нет!       Жаклин закрывает глаза, зажимает руками уши, чтобы не слышать жестокий смех Маражая. Кто-то толкает её, и она падает, скользит по влажной от крови трубе, безуспешно пытаясь зацепиться ногтями. Хохот сменяется криками страданий, предсмертными воплями гладиаторов, мучительными стонами тех, кто заперт в страшных пыточных устройствах, чавканием раздираемой плоти, хрустом ломаемых костей…       Удар о землю едва не вышибает дух. Открыв глаза, Жаклин снова видит Тёмный город со дна трупной ямы, куда скульптор плоти сбрасывает неудачные эксперименты. Очертания шпилей друкари подёрнуты красной пеленой. В черепной коробке что-то знакомо шевелится и вгрызается всё глубже. Мыслеед! Нет, нужно его вытащить! Вытащить, срочно или она… — Покинут всеми, лежишь в объятьях тьмы, Купец Бездомный, здесь умрёшь ты.       Жаклин вскрикивает и, подскочив, вытягивает руку с пистолетом. Ошалело нажимая на спусковой крючок, она расстреливает всю обойму прямо в бледное пятно маски.       Выстрелы звучат оглушительно громко, и сразу же после первого из них звенит разбившееся стекло. После третьей пули пистолет заедает, и дальше слышатся только пустые щелчки. Дрожащей рукой Жаклин всё ещё пытается стрелять в то место, где когда-то напротив её кровати стояло огромное зеркало. Теперь его осколки мерцают на полу. — Стоило его занавесить, моя вина.       Бархатный спокойный голос так резко контрастирует с бешено скачущими мыслями, что поначалу Жаклин кажется, будто она всё ещё во сне.       Но затем на кровать рядом с ней кто-то опускается и медленным бережным жестом накрывает её ладонь своей, опуская руку с пистолетом. — Ты в безопасности. Дыши. Глубокий вдох…       Хейнрикс аккуратно забирает оружие из ослабевших пальцев и откладывает в сторону. Жаклин безотчётно следует его инструкциям и, сделав несколько неторопливых вдохов-выдохов, замечает, как её тело бьёт крупная дрожь. Сердце с трудом замедляет свой бег. Осознавая, что ужасы Комморры и белая маска Арлекина действительно остались в прошлом и кошмарных снах, она всё равно не чувствует облегчения. Что-то в ней надломилось, возможно, навсегда. — Не пытайся казаться сильной… — шепчет Хейнрикс, мягко привлекая к себе. — Только не когда ты со мной.       Жаклин кладёт голову на его плечо и сжимает в объятиях с отчаянной силой, цепляясь как за якорь. Ощущение его тёплых рук, шершавая ткань камзола, знакомый запах — всё это становится её связующей нитью с реальностью. Здравым смыслом. Причиной жить.       Хейнрикс слегка покачивает её из стороны в сторону, не произнося ни слова. Он знает множество способов, как запугать кого-либо, как стать чьим-то кошмаром, чтобы развязать язык и вытащить нужную информацию. Он сам творил с людьми такое, что пришлось бы по вкусу друкари.       Однако как же мало он знает о том, как утешить и разогнать страхи. Трон великий, даже защитить — и то не сумел…       Но Хейнрикс не совершает одну и ту же ошибку дважды. — Я рядом, всегда буду рядом.