1. sorry not sorry

Катрин Клеманс знают в Хогвартсе все. Безупречные манеры и острый язычок. Высокие стандарты — короткие юбки. Кровь — безукоризненно чистая, сплетни — исключительно грязные. Несколько особняков в разных частях Британии, половина ячеек Гринготтса в распоряжении и папочка в кресле министра Магии в придачу. У неё всегда эспрессо на завтрак, туфли на каблуках не меньше семи сантиметров и огромные пробелы в табеле посещаемости. Девчонка прячет высокомерие под ресницами, никогда не пропускает вечеринки и любит внимание к собственной персоне так же сильно, как платья с ценником от ста галлеонов за каждое. Реддл обычно даже не замечает таких, как она: гнилых, избалованных и насквозь фальшивых. В последнее время, правда, с этим сложнее: её фамилия на страницах «Ежедневного Пророка» мелькает чаще, чем сочинительные союзы, после громкого заявления Джона Клеманса. Игнорировать кричащий жирный шрифт на обложках не получается. «Министр Магии разводится с Бриджет Коннорс после десяти лет брака». Слухи ходят разные: о том, что этот самый брак уже давно трещал по швам, и о том, что Клеманс изменял жене последние два года. Какая драма. К статьям в газетах прилагалась колдография пятилетней давности когда-то счастливой семьи. У девчонки на ней искренняя улыбка с ямочками на щеках, волосы значительно короче, чем сейчас, немного мешковатое пальто и тепло в глазах (но Реддл, конечно, не разглядывал детально). Сейчас эта девчонка с колдографии стряхивает с себя сочувственные взгляды, кривит губы в картонно-фальшивой улыбке на все слова поддержки и привлекает к себе ещё больше внимания, чем обычно. Она приходит только на половину пар в среду. Ясное дело, у таких, как Клеманс будущее уже в запасе — припрятано где-то в ячейке Гринготтса. За ужином в Большом зале девчонка едва удостаивает взглядом разномастных блюд и распаковывает стопку писем от прессы с просьбами об интервью. Глаза бегают по строчкам, как будто хотят испепелить каждую букву, тонкие пальцы сжимают пергамент слишком сильно — того и гляди на куски развалится. — Ты в порядке? — спрашивает сидящая рядом Дэйзи, что-то типа её bestie, но Реддл почти уверен, что она таскается прихвостнем за Клеманс и страдает от недостатка личности. — Да, — сквозь зубы. Слишком несдержанно для такого «да». Оболочка слизеринской принцессы трескается, и вышколенные манеры уже не помогут, когда с языка так и грозится сорваться короткое, но меткое приглашение для бедняжки Дэйзи в направлении из трех букв. В четверг в её непонятном личном расписании стоит исключительно Астрономия, и её черные, как ночь, волосы сливаются с цветом сумерек за окном башни. Девчонка задумчиво крутит перо в пальцах, вместо того чтобы писать конспект, а мелкие бриллианты браслета на тонком запястье сияют ярче звезд в небе. И Реддлу пора бы сделать ей выговор за систематические прогулы, пользуясь полномочиями старосты, но она лишь рассмеется ему в ответ. — Мисс Клеманс, вы готовы сдать эссе? — спрашивает профессор, — задание с прошлого урока. — Нет, — выдает она. Слишком невозмутимо для такого наглого «нет» в ответ учителю. — Я понимаю, что вам сейчас, наверное, нелегко, но, пожалуйста, поработайте над заданием к следующей неделе. Губы растягиваются в медово-сладкой улыбке (от такой дозы приторности летальный исход гарантирован) и елейное «непременно» патокой стекает по стенам башни. В субботу днем она пачкает каблуки дизайнерских туфель в хогсмидовской осеней слякоти и заказывает двойную порцию огневиски в «Трех метлах», сидя у окна со своей свитой. Сверкает атласным платьем, слишком коротким для конца октября и совсем не подходящим для простенького паба. На лбу невидимым клеймом выжжено «чу-жа-я»: и здесь, и в новой папочкиной семье. Клеманс встает из-за столика, на ходу бросает что-то своим недо-подружкам, и, накидывая на плечи пальто, спешно движется к выходу, собирая взгляды половины посетителей. Реддл, немного погодя, идет следом (не за ней конечно, а потому что несколько затяжек идеальное дополнение к только что опустошенному стакану огневики). Он останавливается в переулке между домами, зажигает сигарету, а глаза находят Клеманс на другой стороне улицы почти мгновенно. У неё красный шарф на шее и ярость в глазах — такую не потушит даже дождь, начинающий медленно барабанить по крышам. Такая обычно легкие кромсает на ошметки и дробит каждый позвонок в пыль. Он замечает сигарету в её пальцах — «никотином злость не вытравишь, принцесса», — а она через секунду замечает его. Проходится скучающим взглядом, но с места не двигается, только затягивается, когда он выпускает дым. Будто его собственное отражение в кривом разбитом зеркале. Между ними всего лишь узкая улица. От силы метров семь. Но он знает, что они с Клеманс из разных галактик. Реддлу совершенно не хочется лезть в её — с фальшивыми звездами-бриллиантами и грязным чернильным небом. Тому не хочется пачкаться, но он почему-то так и не отводит взгляд.

***

На следующей неделе Слизнорт просит его позаниматься с Клеманс в библиотеке, потому что она отстает по Истории Магии (какой сюрприз). Том готов придушить девчонку — у него были совершенно другие планы на вечер пятницы. Он находит её в глубине библиотеки, прислонившуюся к одному из высоких стеллажей, и почти швыряет на стол учебник из дополнительной программы. — Параграф седьмой, сделаешь конспект. Реддл не говорит «привет» и почти приказывает. Всё просто: свою порцию учтивости он сегодня потратил на Слизнорта. Но у Клеманс грань между манерной девочкой и отменной сукой стеклянно тонкая. Том крошит её в пыль по неосторожности. Том готов поклясться, что она взглядом метает в него раскаленные лезвия за подобную дерзость, но намеренно не смотрит на неё вообще. Ему насрать на немилость принцессы Клеманс, просто хочется убраться отсюда. — Я не взяла чернильницу и пергамент. Реддл замирает, уже сделав несколько шагов к выходу. Разворачивается слишком резко и подходит, пожалуй, слишком близко. И вот так вот просто их взгляды сталкиваются. В её — злость, испепеляющая внутренности, в его — холодный лед, вызывающий онемение. — Блять, Клеманс, — шипит, взглядом вколачивая её в стеллаж за спиной. — Как тебя ещё не выкинули из Хогвартса с таким энтузиазмом к учебе? Она вздергивает подбородок и смотрит высокомерно, с неприкрытым вызовом. И в глазах потрескивают искры. Одной такой хватит, чтобы сжечь к чертям всю библиотеку и Хогвартс впридачу, но на него самого не действует — иммунитет к выходкам тех, кто ей под стать. Он читает в её глазах предупреждение, но не двигается ни на шаг. — Кто бы говорил, Реддл… — медленно тянет она, опуская глаза. А потом пронзает словами насквозь, выбивает из груди весь воздух разом и безжалостно плавит его лед: — Сколько у тебя крестражей? Вопрос срывается с языка слишком уж невинно, только ухмылка на губах запредельно блядская. И тишина. Секунда. Две-три-пять. Том неподвижно пялится в её полные превосходства глаза. А потом накрывает ярость. Хочется приложить её лбом о ближайшую стену и свернуть шею до мерзкого хруста позвонков. За то, что она знает слишком много. За то, что выводит его из себя слишком сильно. За это сучье высокомерие в её глазах. Сама напросилась, тварь. — Ты в курсе, что ты больная, Клеманс? — глаза в глаза, и каждое слово новой трещиной по коже. — Мне правда тебя жаль. Ни дня ведь не протянешь без своих таблеток для настроения и огневиски на ночь. Он останавливается, любуется произведенным эффектом, полосует граненым льдом ключицы и шею. Выдерживает паузу и смотрит, как девчонка гаснет на глазах. То, что надо. То, чего он и хотел. Заткнуть, унизить, сломать — отработанный до совершенства сценарий. Потом наклоняется ближе и добавляет тихо, с фирменным реддловским презрением, так, чтобы добить наверняка: — По тебе давно уже Мунго плачет. Том сбивает с неё всю спесь разом, как будто сдирая кожу слой за слоем, но ему не жаль совсем. Она не отвечает, только стоит и смотрит снова в глаза. Но уже не с превосходством и не с яростью, с пустотой какой-то, а он перекрывает тонким слоем льда, как краской, изумрудный цвет её радужек. Её диагноз — испепеляющая злость, его — атрофия на чувства, но Клеманс заразная слишком: он чувствует её огненные искры у себя под кожей.