2. горячо-холодно

Первым уроком в понедельник стоят Чары. Катрин не любит ни понедельники, ни Флитвика, ни сам предмет, но всё-таки приходит, пусть и с небольшим опозданием. Открывает учебник, кладет чистый лист пергамента на стол, двигает ближе чернильницу и пытается вникнуть в тему. На самом деле, роль прилежной ученицы точно не для неё. Держать бокал игристого в руке получается лучше, чем перо, и элегантные платья идут ей гораздо больше, чем школьная форма. Она честно пытается найти смысл в предложениях в книге, но в голове мелькают, расплываясь, строчки из маминого письма. Острые крючки чернильных букв вонзаются в грудину ножами. Кажется, ещё чуть-чуть и алая кровь, в тон помаде на губах, запятнает белоснежную рубашку. Мама уезжает в Дублин. Вот так вот просто. Бросает Катрин, свою старую жизнь и дом, который уже давно не был для неё домом. Она не пишет о дате возвращения, но Клеманс знает, что «навсегда» спрятано где-то между строчек. Буквы отчаянно не хочется складывать в слова. Не хочется понимать. Потому что какая, к черту, Ирландия. Мама же всегда сильной была: и весь этот бардак, и сплетни, и унижение ей нипочём. Сама её в детстве учила: подбородок выше и только вперед. Катрин чувствует себя мерзко. Ненужной, преданной и неуслышанной. Мысли в голове крошатся одна за другой, оседая пылью под закрытыми веками. Ей вроде как нужно смириться, потому что маме так будет лучше. Она обещает себе, что постарается. Флитвик неумолимо продолжает болтать о каких-то заклинаниях, связанных с водой, и Клеманс отрывается от книги. А глаза как-то сами по себе натыкаются на Реддла, сидящего, как обычно, за второй партой. Он что-то отвечает на вопрос профессора, очевидно, что-то умное, потому что тот дарит Слизерину несколько баллов за «блестящий ответ». Для Флитвика он идеальный ученик: с туго затянутым галстуком на шее и вызубренным параграфом к уроку, но в памяти всплывает пятничный вечер в библиотеке и его глаза, опасно блестящие граненым льдом. Тут же вспоминается и его наглость, и всякое отсутствие манер. Она обещает себе, что больше не приблизится к нему ни на шаг. Не потому что страшно, а потому что не хочется снова быть втоптанной в землю. Пятница врезается в память порцией унижения от Реддла и колючим презрением к себе за то, что позволила так с собой обращаться. Приходится признать только одно: на публику он играет на ура. Они могли бы наверно посоревноваться, кто более фальшивый. Она, со своей приклеенной улыбкой, или он, со значком старосты на груди и парой Непростительных в арсенале. В четверг утром на Катрин пялится добрая половина Большого Зала, как только она переступает порог. Она не понимает, что за повод. Вроде бы не натворила глупостей вчера на вечеринке и не давала интервью прессе. Первая полоса «Ежедневного Пророка» отвечает на вопрос весьма красноречиво. Черные буквы, казалось, выжигали сетчатку глаз: «Новая возлюбленная Джона Клеманса». Ей хочется рассмеяться, честно. Слишком красивое слово для обычной шлюхи. Внимание привлекает колдография в углу страницы: отец, обнимающий за талию какую-то женщину. Катрин не читает статью целиком, слишком большая честь для этой самозванки, но выцепляет отдельные слова и имя Аннет. Она всматривается в колдографию внимательнее: светлые волосы, большие глаза, безвкусные серьги в ушах. Пытается понять, не встречались ли они раньше, но быстро исключает такую возможность. Аннет слишком тусклая и до боли примитивная. Не сравнится с мамой. Даже не отдаленная копия и не дешевая подделка. Вообще полная противоположность. Ей место в папочкиной спальне, но никак не на обложках передовых изданий. Катрин глотает обжигающий эспрессо глоток за глотком и пытается выглядеть нормально со стороны, как будто этой колдографии и не было вовсе в углу страницы. Только вот самоубеждение работает откровенно хуево, когда все вокруг прекрасно осведомлены об обратном. Дорогой папочка наверно и её теперь выкинет за ненадобностью, но открытые счета в Гринготтсе пока оставляют надежду. — Она кажется милой, — подает голос рядом сидящая Дэйзи. — Кто? — Ну… Аннет. Клеманс задевает взглядом страницу «Пророка». Ей не хочется видеть ничего милого в Аннет. Она уже повесила на неё ярлычок с пометкой «шлюха». Дэйзи за свои комментарии получает лишь натянутую улыбку. Остальная часть дня проходят как в дымке. Травология в теплицах, сигарета у Черного Озера, испачканные в грязи каблуки. Катрин даже пишет конспект на Защите от Темных Искусств, пытаясь отвлечься и от утренней статьи, и от косых взглядов. Она пропускает обед и первой сдает письменное задание по Нумерологии. Пусть Реддл не думает, что она совсем уж бездарность. На Прорицаниях безбожно клонит в сон, и чаинки в чашке, которые должны что-то там значить, расплываются перед глазами. Она пророчит Алиссии Хартвиг, своей соседке по парте, добрые вести и большую удачу. Девчонка улыбается так радостно, будто Клеманс завещала ей свой фамильный особняк в наследство. После урока она уходит самой первой, едва дослушав домашнее задание. На улице слишком холодно по сравнению с духотой в башне Прорицаний, но мысли привести в порядок так и не получается. Она чувствует себя совершенно потерянной, и от пустоты внутри не спасают ни самоубеждение, ни сигаретный дым, ни идеальные конспекты. По пути на ужин она натыкается на Слизнорта, который ей улыбается слишком лучезарно и, кажется, очень рад её видеть. Катрин не знает, верить ли этой улыбке, зато старается скопировать её подчистую без всякого стыда. — Мисс Клеманс, как ваше занятие с мистером Реддлом? Надеюсь, есть результат? Если уязвленная гордость считается успехом, то да, он блестящий. Катрин раздумывает пару секунд над тем, чтобы сдать Реддла с потрохами, уже смакует маленькую месть, но в итоге понимает, что риски слишком велики. Она ограничивается нейтральным «всё в порядке», и для Слизнорта это вполне убедительно. За ужином приходит письмо от отца. Плотный пергамент цвета слоновой кости, размашистые буквы с адресом, красная сургучная печать. Клеманс вертит конверт в руках, надеясь, что внутри — пояснение к утренней статье. Открыть сразу же не решается. Любимый папочка пишет редко и только по делу. Об официальных мероприятий, на которых ей необходимо присутствовать. О том, что и когда говорить прессе. Часто том, что нельзя и почти никогда о том, что можно. Слова внутри слишком формальные и сплошь фальшивые. Как будто они не семья даже. Из семейного там только приевшееся «дорогая Катрин». Она сбегает в Ванну Старост подальше от любопытных взглядов, по пути прихватив бутылку огневиски из спальни. Шепчет пароль, и небольшое помещение встречает успокаивающей прохладой и запахом мыльной пены. Здесь тихо. Настолько, что слышен стук разгоряченной крови в висках, каждый шорох и вой ветра на улице. Ей хочется, чтобы эта тишина просочилась через поры сизой дымкой и слегка остудила чувства. Катрин опускается на подоконник, пропускает под кожу порцию холода от стекла за спиной, и берет в руки письмо только после двух бокалов, когда имя отправителя начинает слегка расплываться перед глазами. Всё начинается обычным «дорогая Катрин» и заканчивается приглашением-приказом провести выходные в Италии с любимым папочкой и шлюшкой Аннет. О статье в «Пророке» ни единого слова. О мамином отъезде — тоже. У неё злость залпами огнестрельных проносится под кожей от одного только имени на «А» и горит-горит-горит, пока не начинают сворачиваться внутренности. Огневиски пожар внутри не тушит, скорее как раз напротив, зато помогает забыть о том, что отец никогда не брал их с мамой в Италию. Италия это наверно исключительно для Аннет, за умение профессионально раздвигать ноги по команде. Катрин сжигает письмо взмахом палочки после первого же прочтения. Яростно и беспощадно. Так, что дорогой пергамент клочьями осыпается на кафель. Мечтает сделать то же самое с Аннет. Дверь в Ванную Старост открывается слишком не вовремя, ей нужна хотя бы минута, чтобы прийти в себя. Легкий порыв сквозняка ласковым касанием задевает плечи. Катрин оборачивается, и… Видит Мерлин, лучше бы она этого не делала. Потому что от одного только взгляда, пронзающего её насквозь, грозится замерзнуть вода в бассейне. Она не готова к встрече с Реддлом сейчас. Особенно с таким Реддлом, у которого какого-то черта костяшки в крови и волосы в беспорядке. А взгляд — пустой до дикости колотый лед, посмотришь — порежешься. — Клеманс, какого хера ты здесь делаешь? — Шаг. Ещё один. Как снежная лавина, грозившаяся накрыть её с головой. — Убирайся! — Нет. Она упрямо вздергивает подбородок, смотрит свысока и своё «нет» старается сделать тверже, чем лед в его глазах. Ей Реддла не жалко ни капельки, сам попался под горячую руку. — Это Ванная Старост. — И? У неё зрачки светятся вызовом и неприкрытой наглостью. Катрин беспощадно плавит его персональную арктику своим огнем, просто чтобы посмотреть, что будет. Ей хочется задеть. Оставить цепочку ожогов в отметку за шрамы от его острых льдин. — Думаешь, если твой папочка протирает задницей министерское кресло, то теперь тебе позволено всё, что хочешь? — А ты, Реддл, не слишком злоупотребляешь полномочиями старосты? Её слова острые, как лезвия и как взгляд, скользнувший по его разбитым костяшкам. — Сука, не лезь в это. Но Катрин не слышит. Ей не до этого, потому что ярость бьется током в крови, и она продолжает все так же безжалостно: — А то что? Что ты можешь здесь и сейчас? Снова скажешь, что я больная? И это равноценно ядерному взрыву где-то в Арктике, потому что в следующую секунду он прижимает её к стене, взглядом остужая кровь до минусовой температуры и кромсая кожу колотым льдом. Ты доигралась, девочка. — Хочешь правду, Клеманс? — опасный шепот, пробирающий до костей, и рука, сомкнувшая на шее. — Я могу тебя уничтожить, понимаешь? Она чувствует, как немеют внутренности и подгибаются коленки. И холод каменной стены за спиной внезапно кажется Катрин абсолютно ничем по сравнению с его холодом. Вот-вот иней поползет по венам. — И знаешь, что самое интересное? Всем будет насрать. Твой папочка занят новой шлюхой, подружки у тебя только для красивой картинки. Где все? Ты же совсем одна, Клеманс. Воздух дрожал от презрения в его словах, а у неё дрожали коленки. И казалось, толи его слова, толи глаза вытянули всё живое изнутри. Замедлили сердце, заставили кровь замерзнуть прямо в сосудах, взметнули вьюгу в легких. Один рваный вдох. Второй. Ей нужно сейчас выдавить ухмылку по сценарию, но внезапно исчезает куда-то вся наглость, и отточенная до идеала надменность тоже подводит. Хочется просто закрыть глаза, сжаться и исчезнуть, чтобы не чувствовать Реддла рядом. Его присутствие. Его ненависть. Его лед. Но она смотрит. Смотрит и чувствует, как падает туда, в арктический омут его глаз с высоты сотен метров, ломая кости в пыль и набивая гематомы на теле. Катрин слабо шепчет «убери руку, Реддл». Но он не убирает, и ей остается все так же смотреть. Даже в приглушенном мягком свете его кожа кажется бледной, как будто покрытой коркой инея, — дотронешься и растает от одного касания. Но хуже всего были его глаза: зияющие пропасти из чистого льда. Идеально пустые, чисто-серые, монохромные. Внезапно становится интересно, не передается ли случайно бесчувственность воздушно-капельным? И это ненормальное, ломкой царапающееся под кожей желание затопило собой все пять чувств и инстинкт самосохранения в придачу, заставило её потянуться и коснуться его губ своими. Медленно, едва ощутимо, несмело. Не ледяные. Теплые. Обычные. Его рука упала с её шеи, и Катрин остановилась, оторвавшись на пару миллиметров, не открывая глаз. «Ты что творишь, Клеманс?» сорвалось с его губ и растворилось уже где-то на её. И мысли в голове ни одной. Только туман и мурашки по коже. Она не отвечает, потому что сама не знает, что вообще происходит, только торопиться скорее уйти. Реддл оборачивается вслед и смотрит долго-долго в закрывшуюся дверь. Он зажигает сигарету, но вместо запаха дыма чувствует цветочную сладость её духов. Том хотел уничтожить девчонку на этом самом месте, но видимо не рассчитал слегка расстановку сил. Её горячие губы с привкусом огневиски подпалили верхушки его айсбергов.