6. последняя стадия

На следующие выходные Катрин снова уезжает из Хогвартса. Через несколько дней у них собрание в Клубе Слизней, и ей срочно нужно новое платье, а ещё она обещала себе, что встретится с мамой. Клеманс наспех пакует в чемодан в Дублин и отчаливает рано утром в субботу. Мама не изменилась почти что — та же статная фигура, острые скулы и строгий пучок из черных волос. Только глаза, кажется, немного печальнее и кожа бледнее. Ей совсем не подходит двухкомнатная квартира в многоэтажном доме в переплетении дублинских улиц. Катрин глотает комок в горле и оставляет все комментарии при себе, только в ответ её обнимает, чувствуя под ладонями выступающие лопатки. Клеманс хочется спросить «почему ты уехала?», но слова рассыпаются в прах где-то в глотке, и она молчит, только идет за мамой на кухню. — Я давно сама не готовила. Почти что заново учиться приходиться. Признание повисает в воздухе, пока Катрин собирает вилкой домашнюю пасту. У них же раньше армия домашних эльфов была на побегушках и лучшие ресторанные блюда на завтрак, обед и ужин. — У тебя неплохо получается, — несмело улыбается Клеманс. Она вытаскивает маму из тесной квартиры на уютные улочки Дублина и водит за собой по лучшим городским бутикам. Они с мамой одной командой — в похожих кашемировых пальто, на высоких каблуках и с общей нелюбовью к отцу. У мамы, конечно, последний пункт ещё не очень получается, но ничего, Катрин научит. Она покупает платья им обеим, потом выбирает ещё туфли, золотой браслет и помаду, чтобы нулей в чеке было больше — назло папочке за мамин грустный взгляд. Вечером они сидят вместе на балконе, укутавшись пледами, вдыхают морозный декабрьский воздух и пьют приготовленный вместе глинтвейн. Разговаривают о Хогвартсе, о жизни в Дублине, о новых рецептах, которые хотела бы попробовать мама и о том, что нужно купить нормальные бокалы в квартиру. — Расскажи мне об этой Аннет, — вдруг просит она. А взгляд острый и испытывающий, Катрин знает, что придется всю правду выложить, не щадя чувства. — Она не такая, как ты. Проще и мягче характером. Катрин не хочет, чтобы Аннет занимала мамины мысли. Она же совсем того не стоит, и ей хочется об этом сказать, но Клеманс молчит. Мама только глаза в ответ опускает и отдающую горечью улыбку натягивает на на лицо — этому Катрин тоже у неё научилась, видимо. — Мне предлагают дать интервью одной ирландской газете, — признается она несколько минут спустя. — Я думаю согласиться, уже покончить со всем этим хочется. Катрин помнит все статьи, исполненные жалостью к маме в каждой несчастной букве. Только вот Бриджет Коннорс жалости не терпит, «покинутая и брошенная» это не про неё. — Я с тобой, — отвечает Клеманс, хотя прессу терпеть не может, но они с мамой одним фронтом — и в маленькой дублинской квартире, и в громких заголовках газет. Катрин допивает бокал глинтвейна, закутывается плотнее в одеяло, наблюдает за проходящими по улице людьми и как зажигается свет в окнах дома напротив. Чувствует, что ветреная Ирландия почему-то согревает лучше солнечной Сицилии. — Почему ты уехала? — наконец решает спросить о наболевшем. И голос внезапно подводит, ломаясь где-то на середине фразы. Мама тяжело вздыхает, как будто с силами собирается — Катрин ведь своим вопросом солью сыплет по не до конца зажившим ранам. — Невыносимо стало. Джон живет своей жизнью, как ни в чем не бывало, а я, получается, в отстающих, — усмехается она. — Не мой стиль. Улыбка у Катрин гордостью за маму светится, и внутри разливается тепло совсем не от глинтвейна. И ничего, что они будут реже видеться, зато Бриджет Коннорс останется верной себе. Клеманс поднимает тост за твердость характера, но знает, что ей до мамы ещё далеко. Она задерживается в Ирландии дольше, чем планировала, дает вместе с ней интервью и подозревает, что по возвращении увидит стопку гневных писем от отца. Их с мамой колдография завтра украсит первые страницы всех ирландских газет, и для папочки Катрин окажется по другую сторону баррикады. Ей и не важно это всё, уже через две недели она наверняка получит приглашение провести Рождество с ним и Аннет, только вот Катрин теперь при любом удобном случае — в суровую Ирландию. После интервью мама яростно смахивает предательские соленые капли с щек. Рассыпается осколками на паркетном полу квартиры после сдержанных улыбок и своего «я счастлива» в глаза репортерам. Катрин поможет склеить, только вот не знает, кто её саму починит. Клеманс ведь тоже выпотрошена до основания, с колотыми ранами по плечам и грудине. Они отправляются на ужин в самый лучший ресторан Дублина. Обе в новых платьях, с дерзкой красной помадой и обсидианово-черными волосами, рассыпающимися по плечам — такие, что все оборачиваются вслед. Такие, как будто Бриджет Коннорс не наспех склеенная. Такие, как будто Катрин Клеманс не с зияющей раной в груди. Свою горечь они делят на двоих, с бутылкой испанского полусладкого на столе поступают так же и говорят об искусстве. Литературу обходят стороной (sorry Аннет). Мама обещает взять её на закрытую выставку знакомого художника через две недели. Катрин точно знает, что приедет, но совсем не ради картин.

***

Клеманс возвращается в Хогвартс в пятницу днем, еще ненадолго задержавшись в Лондоне, чтобы пропустить уроки. Собрание в Клубе Слизней начинается в четыре. Она знает, что опаздывает, но не слишком торопится, придирчиво разглядывает отражение в зеркале. Изъяны снаружи ищет, которых нет (лучше бы внутрь заглянула) и приходит минут на тридцать позже. Слизнорт, похоже, решил все силы бросить на подготовку, потому что обычно мрачная комната теперь была украшена к Рождеству. Море свечей, гирлянды из еловых веток и снежинки с потолка, которые растворялись в воздухе, не касаясь кожи. Гостей тоже явно больше, чем обычно. Катрин замечает пару знакомых лиц с торжественных приемов отца в фамильном особняке. А потом всё как обычно: череда улыбок, вежливых ничего не значащих фраз и пустых разговоров с бокалом пунша в руке. Она это лучше всего умеет, навык отточен ещё с детства. Слушает с напускной заинтересованностью болтовню Грегора Харкисса, кажется, однокурсника отца, который владеет крупнейшим в стране заводом по производству пергамента, а взгляд предательски скользит по комнате в поисках Реддла. Ей бы снова порцию арктики под кожу. Грегор рассказывает о семейной традиции встречать Рождество в горах, Катрин светит улыбкой и отвечает «очаровательно», когда он заканчивает описывать маленький деревянный домик на альпийских склонах. — Я рад, что твой отец счастлив с Аннет, — зачем-то признается Грегор, сделав глоток из бокала. — Мы пересекались как-то в одном издательском доме. Очень приятная женщина, она ему подходит. Катрин не хочется больше ни с кем говорить об Аннет — она своей идеальностью напоминает о собственных недостатках. Слишком кукольная, ненастоящая, как будто героиня одного из своих романов. Таких не бывает в реальной жизни. — Наверное, — отвечает она задумчиво. — Джон меня не слушал, но я всегда говорил, что у Бриджет Коннорс тяжелый характер, — усмехается Грегор, — всю душу ведь из него вымотала. Катрин смеется, не сдерживаясь. Толпа шлюх зализала папочкину душу уже давно, не волнуйся, Грегор. Она улыбается ослепительно-фальшиво и отвечает ему режущим, как лезвие, взглядом (милашка Аннет так не умеет, готова поклясться). — Я передам отцу, чтобы он и дальше вас не слушал. Клеманс слишком не идеальная. Может быть, и к счастью. Она огибает застывшего Грегора и идет к столику с напитками, а то пунш так некстати закончился — можно было нечаянно опрокинуть на его дорогую рубашку. — Здесь градусов для тебя маловато, Клеманс. И вот так вот просто что-то внутри отпускает, когда она слышит его голос за спиной. Как будто дышать становится чуточку легче. Оборачивается и тут же с головой ныряет в его Арктику с кристаллическим льдом в радужках. Ей Реддл нужен сейчас очень-очень, а то растаяла слегка после глинтвейна и маминых грустных глаз. — Тут шампанское второсортное, — пожимает плечами, — как и некоторые гости. Он усмехается в ответ и взглядом скользит по ней с головы до ног, задерживаясь на вырезе платья. Катрин знает, что выглядит потрясающе, и ей нравится сеять хаос посреди ледяной пустыни холодного мальчика Реддла. — Ну и кто тебе… — Мистер Реддл, мисс Клеманс, надеюсь, не помешаю. Катрин отрывается от Реддла и смотрит на Слизнорта с его фирменной добродушной улыбкой, уже кажется, въевшейся намертво. Она отмечает помятый пиджак и полное отсутствие такта — ему противопоказаны официальные мероприятия любого вида. — Ни сколько, профессор, — натянуто улыбается она. — Ну как вам сегодняшний вечер? — сияет Слизнорт, оглядываясь по сторонам. — Столько сил вложил. У Катрин словарный запас для описания происходящего ограничивается лишь скудным «нормально», поэтому она передает эстафету Реддлу. Пусть льет лесть в уши любимому декану. — Всё просто превосходно, профессор, — не разочаровывает он. — А почему вы не танцуете? — спрашивает Слизнорт, и Клеманс только сейчас замечает кружащиеся неподалеку пары. — Мистер Реддл, ну же, побудьте джентельменом. Катрин не сдерживает ухмылку, видит, как напрягается Реддл и думает, что ещё чуть-чуть, и он вытащит из кармана палочку. Запустить «авадой» в Слизнорта просто за то, что посмел предложить что-то подобное, вполне в его стиле. — Боюсь, что это не для меня, профессор, — сдержанно, но лед в каждом без исключения звуке. — Бросьте, Том, — отмахивается мужчина. — Позвольте себе немного расслабиться. Реддл неподвижно стоит несколько секунд под натиском этой добродушной улыбочки и заговорщицкого взгляда Слизнорта, но потом вместо того, чтобы достать палочку, протягивает ей руку. Вот так вот просто. И что-то как будто ломается, когда он вместо привычного «Клеманс» называет её Катрин. Её имя кажется слишком незнакомым на его губах, слишком непривычным, и она даже сомневается немного, что перед ней сейчас сам Том Реддл. Она и себя не узнает, когда вкладывает руку в его ладонь. Потому что они оба не вписываются в эту идеальную картинку, грязными пятнами ложатся на сказочный сюжет. У них ведь нет ни капли нежности в палитре и смущенных взглядов в арсенале, только неадекватная зависимость друг к другу — даже с огромной натяжкой не синоним к слову на букву «л». Катрин кладет руки ему на шею, он обвивает её талию, и они медленно двигаются под какую-то до ужаса банальную мелодию в мягкой полутьме свечей. — Клеманс, для ясности: я делаю это только из-за придурка Слизнорта, — полушепотом говорит он. Катрин заглядывает в его ледяные глаза, уже такие знакомые. С маленьким трещинками в переплетениях радужек и остатками злости на дне зрачков. — Знаю, — отвечает она. — Пойдем отсюда, Реддл, я привезла ирландский джин. Клеманс в своем атласном платье странным образом слишком хорошо вписывается в интерьер его спальни. Разливает по стаканам дорогущий джин и распечатывает письма, пришедшие за время её отсутствия (Реддл не отказался их забрать, только потому что она попросила очень вежливо). Девчонка зачитывает вслух особо интересные отрывки и рассказывает грязные сплетни обо всех высокопоставленных особах, присутствовавших на вечере Слизнорта. Куда-то прячется всё её упрямство и высокомерие. Наверно, виноват ирландский джин. Она пьет уже второй бокал, а он едва прикончил первый. Тому кажется, что ирландским джином она топит эту самую Ирландию в душе, и ему почему-то интересно, что случилось. Он спрашивает себя, с каких пор ему вообще не насрать. Зачем она ему нужна? С её аристократичными замашками, истериками, прессой на хвосте, особым пристрастием к алкоголю и эмоциональной нестабильностью.  Но потом Клеманс улыбается какой-то строчке в письме, чувствует его взгляд и смотрит-смотрит-смотрит в ответ, как только она умеет. Айсберги снова тают, и вопрос отпадает сам собой. Она поднимается с дивана и идет за добавкой. Реддл скользит взглядом по соблазнительно открытой спине и вспоминает откровенности о Сицилии. — Знаешь, Клеманс, у меня дежавю. Ты пьяная в моей спальне. Расскажешь об Ирландии? Девчонка оборачивается, делает новый глоток из бокала и улыбается как-то немного грустно. — Там холодно, Реддл, тебе бы понравилось, — растерянно начинает она. — А вообще… лучше раздень меня и в этот раз до конца. Клеманс у него на коленях, целует в этот раз мягко, но в привычной манере топит лед и зенитным солнцем соскребает иней. Том послушно стягивает с неё платье, скользит руками по пояснице и, дразня, задевает грудь. Члену в штанах давно уже тесно, девчонка прекрасно об этом знает и изводит его поцелуями в шею со следами помады по коже. Она расстегивает его рубашку, ведет пальцами по переплетениям мышц и мучительно медленно движется к ремню на брюках. У него в арктике сегодня не просто оттепель, там тлеют пожары. Том не замечает конец света рядом с Клеманс. Его диагноз с таким же названием прогрессирует до последний стадии, но, кажется, не несет угрозу для жизни (фирменные убийственные взгляды не в счет). Катрин засыпает на кровати рядом с Реддлом и любимыми внутривенными анестетиками в крови. Ей достались без рецепта и почти задаром, только гордость слегка пострадала вначале. В списке её зависимостей помимо эспрессо, огневиски и мини-юбок теперь значится «Реддл» жирным шрифтом. Она оставляет в его спальне почти пустую бутылку джина, говорит «потом допьем». Реддл в ответ сообщает пароль от входа, и ей больше не нужен повод, чтобы вернуться. Морозным утром в конце декабря они вместе прогуливают уроки в Ванной Старост. Клеманс не делится с Томом своим эспрессо и закатывает глаза, когда он говорит, что ненавидит пену с запахом жасмина. В последнее время она слишком часто ночует в Башне Старост, превращает его стол в ювелирную витрину, постоянно списывает у него домашние задания и пачкает помадой рубашки. Реддлу кажется, что он справился бы как-то и без неё, но ему не хочется даже пытаться.