5. нужное

В четверг у них Нумерология, и Реддл знает, что Клеманс непременно появится. Не пропустила ни одного урока за целый семестр — новое достижение в её копилку. Она заходит в класс в своем привычном образе — короткая юбка (плевала я на ваши правила) и каблуки. Только побрякушка на шее новая и пуговиц на рубашке расстегнуто на одну больше. Взгляд всё тем же пеплом выстелен, зато камни на ключицах сияют звездами — может и не заметит никто выцветших глаз. Профессор Энсен окликает её и просить сесть к Реддлу. У них сегодня работа в парах согласно учебному плану. Клеманс проклинает всех и вся, стучит каблуками туфель по каменному полу, но идет к нему. Она садится за парту, вытаскивает чернильницу и пергамент из сумки и заявляет, что лучше его разбирается в Нумерологии, поэтому большую часть задания выполнит сама. Том почти смеется в ответ. — Не льсти себе, Клеманс. Ты даже не можешь сосчитать, сколько бокалов огневиски опрокидываешь в себя за вечер. Она шипит в ответ привычное «иди нахуй, Реддл» и легким движением руки двигает его учебник на середину парты. После этого урока она упрямо его не замечает целую неделю. Таскает за собой везде Грэйсона Родена, как новую игрушку, и улыбается ему приторно-фальшиво. Мальчишка этого, конечно, не видит — у него в руках трофейная принцесса Клеманс, блестящая снаружи и выгоревшая внутри. Реддлу в общем-то и насрать, что у неё взгляд блекнет с каждым днем и синяки под глазами всё темнее. Он проводит теперь ещё больше времени в Запретной секции и узнает несколько любопытных заклинаний из книги, спрятанной в глубине на верхней полке. Может быть, стоит опробовать сразу на практике. Например, на ублюдке Грейсоне. Идеальный тестовый экземпляр. Реддл притворяется, что не замечает Клеманс ни в Большом зале, ни в гостиной факультета, ни на уроках. Как было до. Том хочет стереть себе память Обливэйтом, потому что сучка Клеманс сломала какой-то его механизм. Том снова хочет стать нормальным. Только всё опять идет к черту, когда в понедельник он находит её в Ванной Старост после завтрака. В облаках пены, с чашкой эспрессо на бортике бассейна и «Ежеднвным пророком» с намокшим уголком в руках. — Твою мать, Клеманс, тебя вообще учили запирать двери? Она отрывается от газетных страниц и одаривает его взглядом из разряда «съебись-нахуй-отсюда». — Уйди, Реддл. Он не слушает и рассматривает девчонку внимательно, цепляется взглядом за тонкие запястья и плечи, выступающие из воды. За окном едва начал брезжить рассвет, и лучи тусклого осеннего солнца пробираются через витражи на окнах и причудливо расплываются на её шее. Она без макияжа, со слегка вьющимися от влаги волосами и с румянцем на щеках. Не типичная Клеманс. Не слизеринская принцесса. Без своего обычного лоска, но с тем же высокомерием во взгляде (такое уже ничем не вытравишь, вышколено с детства, наверное). — Статья о твоей семейке получилась впечатляющая, — комментирует он. — Мне правда понравилось. Как там было… — в притворной задумчивости вспоминает он. — «Бриджет Коннорс сбежала из страны, бросив дочь и бывшего мужа…». Мне почти тебя жаль, Клеманс. Она одаривает его пылким взглядом с ненавистью, плещущейся через край. — Ты на уроки опоздаешь, Реддл. Не разочаровывай Слизнорта. Том на выдохе шепчет «сука» и спешит по лестничным пролетам в подземелья, а в голове сами по себе вырисовываются контуры её тела, скрытого облаками пены. Только Катрин Клеманс теперь совсем не для него. Она для Грэйсона Родена. И Реддл хочет проломить парнишке череп или сбросить с Астрономической башни. Он пока не решил, что лучше. В выходные Катрин с Дэйзи сидят за столиком в глубине «Трех Метел». Клеманс сегодня изменяет привычному эспрессо и любимому огневиски, на столе пряный латте из сезонного меню. Он сладостью растекается на языке и заливает гортань липкой патокой. Дэйзи что-то рассказывает о платье, заблаговременно выбранном для вечеринки в честь Рождества. Катрин пытается слушать внимательно и отвечает лаконичными да/нет на её вопросы. — Что у тебя с Реддлом? — говорит Дэйзи уже немного тише. — Он пялится на тебя без остановки минут пять. Клеманс напрягается и запрещает себе оборачиваться. Да, у меня что-то с Реддлом. Спасешь меня, Дэйзи? Грэйсон уже не справляется. — Ничего. Под ничего прячется ломка в теле и саднящие шрамы, ожоги на ребрах и рваные раны в груди. Ничего — это ненужный Грэйсон и «я в порядке» каждое утро в зеркало. — Давай вернемся в Хогвартс, — Катрин закрывает тему подозрительно резко, но ей не хочется слышать ни слова о Реддле. — Поможешь мне с Травологией? Они сидят в библиотеке между стеллажей с книгами о флоре и подальше от галдящих второкурсников, Дэйзи делится с ней своими конспектами и зачитывает длинный абзац для её эссе. Скоро дедлайн и через месяц конец семестра, Катрин пытается привести в порядок успеваемость. Дэйзи принимается рассказывать что-то о свойствах зубастой герани («об этом можно написать прямо в начале, потом перейти к водорослям»). Катрин почти не слушает и вспоминает мамино письмо, пришедшее в обед. Она пишет, что сняла небольшую квартирку недалеко от центра Дублина, купила картину на стену в спальне, каждый вечер греется у роскошного камина и ищет работу. «У меня все хорошо» яркими чернилами въедается в пергамент в конце письма, но Катрин почему-то не очень верит и хочет убедиться лично. Пускай мама совсем не такая, как Аннет, она заслуживает свое «долго и счастливо» ни сколько не меньше. Она не прячется за милыми улыбками, презирает слабость и не верит в любовь at first sight. Катрин кажется, что так намного честнее. Она обещает себе, что поедет в Ирландию на следующие же выходные, и выводит название эссе на чистом листе пергамента. Только вот сама Катрин в последнее время настолько фальшивая, что даже тошно. Она впервые начинает принимать всерьез учебу, пытается полюбить пряный латте, скучные бледные помады и быть милой с Грэйсоном. Катрин бежит от самой себя куда подальше, но тоже не помогает. Клеманс бесит рука Грэйсона на её бедре за завтраком и те непристойности, что он шепчет ей на ухо. Она пытается улыбнуться для вида, когда хочется отвесить ему хороший подзатыльник и сесть на противоположный край стола. Она чувствует ледяной взгляд откуда-то со стороны, но не смотрит в ответ. К черту Реддла. Она и так справляется. Он ей совершенно не нужен, да ведь? Катрин уходит с завтрака, едва прикоснувшись к еде, и глотает таблетку в пустой спальне. В большом зеркале на стене замечает бледные скулы и пустоту в глазах. Нет, не нужен. Она приходит в класс самой первой, и профессор провожает её озадаченным взглядом. Клеманс занимает последнюю парту и прячет глаза в книгу, потому что ей не нужны вопросы. И Реддл ей тоже не нужен. Вместо обеда у Катрин сигарета у Черного Озера. Здесь тихо, и её никто не трогает. Доносится только шум ветра и обрывки голосов со двора. Ей кажется, что сегодняшний день идет хорошо. Она даже не списывала на тесте по Травологии и сделала подробный конспект на Истории Магии. Клеманс вдыхает холодный декабрьский воздух и на секунду прикрывает глаза. Хрупкое спокойное нарушает женский голос из-за спины. — Катрин? Она оборачивается и со скукой взирает на незнакомую девчонку в бежевом пальто. Та засовывает руки в карманы и останавливается рядом с Клеманс. — Ну а ты…? — спрашивает Катрин. — Элисон Ренвик. Я с Когтеврана. Она отчетливо слышит раздражение в голосе девчонки, рассматривает её русые кудри и веснушки на щеках. Они определенно никогда не общались. Катрин интересно, что ей надо. Но ещё лучше, чтобы малышка Элисон свалила подальше. Она затягивается сигаретой, вглядывается в противоположный берег и ждет, когда девчонка продолжит. — Мы с Грэйсоном были вместе, — признается она, — пока не появилась ты. — И что? Клеманс чувствует пылающий от злости взгляд на своей скуле, но не двигается. Ей глубоко насрать, с кем там Грейсон трахался раньше. — Какого черта ты к нему полезла и всё испортила? Катрин смеется в ответ, неспешно затягивается и встречается с полным ненависти взглядом девчонки. — Ты его хочешь? — просто спрашивает она. Элисон замирает на несколько секунд, явно в поисках подходящего ответа. У неё розовеют щеки и в глазах какая-то растерянность. Она открывает рот, но Катрин не дожидается ответа. — Забирай. Она снова отворачивается. Для неё этот разговор закончен. Был бессмысленным вообще с самого начала. Но у малышки Элисон совсем другие планы. Малышка Элисон, кажется, в бешенстве. — Но он же не какая-то игрушка! Как ты можешь так… Катрин не дает закончить, пронзает острым, как лезвие, взглядом, лучшим в арсенале. Работает как всегда безотказно. — Он пока не жаловался. Она уходит, оставляя Элисон у берега за спиной. Грэйсон ей тоже не нужен. У них ничего могло получиться с самого начала, Катрин умеет только разрушать. Единственное, в чем с они с Аннет, кажется, похожи.

***

В субботу вечером после патрулирования Реддл направляется в Ванну Старост. Произносит пароль, открывает дверь, делает шаг внутрь и почти не удивляется присутствию Клеманс, сидящей на подоконнике с книгой и сигаретой. Почему-то так привычно было её здесь видеть, как будто всё это её личная собственность: и бассейн, и витражи в рамах, и три раковины в ряд, и зеркала над ними. Том запирает дверь и чувствует, как предвкушение щекочет внутренности. Давно не виделись, Клеманс. Катрин отрывается от книги, левитирующей в воздухе. Реддл ей здесь совсем не к месту — мешает зубрить даты к зачету по Истории Магии и взглядом вызывает стайки мурашек на коже под тонкой тканью платья. У неё же две недели получалось как-то и без него, пускай с бесполезным Грэйсоном и осточертевшими таблетками. Она пытается свой взгляд сделать гранитно твердым и говорит преувеличенно скучающе «свали, Реддл», а глаза снова в книгу прячет. Он с места не двигается. — Ты в курсе, что для учёбы придумали библиотеку? — Мне здесь больше нравится. Том мысленно усмехается и одним движением палочки тушит ненужный свет в помещении, оставляя только одну лампу на стене. — Блять, Реддл. Он различает, как она хмурится от раздражения в полутьме, но всё-таки захлопывает свою книжку и кладет на подоконник рядом с запечатанным письмом. — В каком году казнили Генриетту Вудвилл? — Том вспоминает давно вызубренный параграф из учебника и принимается медленно развязывать галстук. Клеманс с книгой вместо стакана огневиски субботним вечером снова какая-то непривычная. Он разглядывает её профиль в полутьме Ванны — острые скулы, волосы, заправленные за ухо, и тлеющая сигарета в пальцах. — Я ещё до этого не дочитала, — сквозь зубы ворчит она, а потом слезает с подоконника и тут же взглядом впивается в несколько расстегнутых пуговиц на его рубашке. — Ты что делаешь, Реддл? — уже как-то растерянно. — Собираюсь принять ванну, — отвечает он слишком невозмутимо. Всё просто, как два плюс два. Том хочет её прямо здесь и сейчас. Ему интересно, насколько долго она будет строить из себя последнюю суку. А девчонка взгляд не отводит, обжигает ему кожу своими гранеными изумрудами и смотрит так, что у Реддла выдержка неумолимо плавится, пока он медленно расстегивает остальные пуговицы одну за другой. Катрин отлично знает, что ей пора бы уже отсюда убраться, и настойчивый голос грохочет сиреной в висках «беги подальше, девочка». Но только вот она упрямо не слышит, стоит и разглядывает бледную, почти что инеем покрытую кожу Реддла, показывающуюся из-под рубашки. Ключицы, грудь, переплетения мышц. — Что у тебя с Грэйсоном? — вдруг спрашивает он, стягивая рубашку с плеч и ледяными осколками вонзается прямо в глаза. Ответ в полутьме Ванной раздирает в клочья кожу и выцарапывается где-то под ребрами. Болезненно так, с повреждением мягких тканей и до хрипа в легких. «С ним не так, как с тобой, Реддл». — Отношения, — заявляет она и напускной уверенностью укутывается, как броней. По крайней мере, Грэйсон думает, что они встречаются. Для Катрин он новое лекарство, совсем без эффекта правда. Реддл смеется и подходит ближе. Настолько, что протяни она слегка руку — дотронется до родинок под ключицей. Но Катрин не двигается, обещала себе, что не сорвется, а ещё страшно: если коснется, растает же. Он вытягивает сигарету у неё из пальцев, и Клеманс рассматривает его руки: скользит по костяшкам, следует по траектории выступающих вен и задерживается на запястьях. Руки, которые темной магией играют, будто марионеткой. Реддл затягивается, и она взглядом чертит контуры его губ, с которых Непростительные срываются так же легко, как струйки сигаретного дыма. Она не дышит совсем, будто в статую превращается, и глазами задевает маленький шрам на плече. Ей кажется, что секунды текут, как в тумане, и она в клетке. Ей уже не уйти и бежать тоже некуда. Здесь только он, она и правда, застрявшая в груди. Катрин не хочется выпускать её наружу. Реддл отходит, чтобы потушить сигарету, и Клеманс втягивает кислород в легкие и смотрит куда-угодно, только не на него. Вон он, шанс на побег, но она стоит и не двигается. Потому что бесполезно убегать. За две недели не получилось. Она слушает вой ветра за витражным стеклом, чувствует, как приятная полутьма помещения ласкает кожу, и вглядывается в хрустальные переливы воды в бассейне. — Твои улыбки рядом с ним за километр фальшью отдают, — оборачивается Реддл и прямо в лицо голую правду швыряет. Катрин не реагирует — доигрывать ведь надо до конца, только внутри что-то с треском ломается от безысходности. — Значит, он тебя трахает, — а в голосе презрение наполовину с ядом. — Может быть, прямо здесь, в Ванной Старост, а, Клеманс? — Не твоё дело, Реддл, — шипит она сквозь сжатые зубы и взглядом трещины по его льду пускает одну за одной, чтобы тоже хоть немножко, хоть чуть-чуть покоцанный был, чтобы она не одна не такая поломанная. Катрин приказывает себе убираться подальше и мчится к выходу, пока не рассыпалась перед ним окровавленными осколками. Только вот он за тонкое запястье девчонку хватает и впечатывает свои губы в её. Для Тома это слишком нужное. До отчаяния, вгрызающегося в заиндевевшую плоть. До ломки, вьющейся колючей проволокой по венам. До обреченности, разъедающей легкие. Картин правда пытается сопротивляться. Примерно секунды две. Но он ведь ей тоже нужен. Незаменимым холодом по горящим ссадинам и анестезией по всем лишним чувствам. Так, что в голове туман, пустое напрочь сознание, и всё приятно немеет внутри. Она касается его шеи, оставляет светло-розовые царапины по плечам и ключицам, пеплом на его лед осыпается. Руки Реддла забираются ей под платье, рисуют дорожки инея на бедрах и инъекцию первосортных анестетиков пускают по венам. И всё уносится куда-то далеко в пропасть, когда он девчонку разворачивает к себе спиной и прикусывает кожу в ложбинке между плечом и шеей. Слышит в ответ приглушенное шипение и прижимается затвердевшим в брюках членом к её заднице. Хочется, чтобы эти её полу-выдохи, полу-стоны только ему принадлежали, и сама она — только для него и ни для кого другого. Он вжимает её в подоконник, проходясь руками по бугоркам позвонков и крылышкам лопаток, Реддлу хочется вытрахать из Клеманс этого уебка Грэйсона. Он задирает её блядски короткое платье и пальцами скользит под черные кружевные трусики, касается горячей влажной плоти и где-то на периферии сознания улавливает хриплый от желания стон. Катрин царапает ногтями каменный подоконник, кусает губы до алых капель, отдающих железом, и чувствует дрожь в коленках, когда он входит в неё на всю длину. Реддл сжимает до синяков её бедра и понимает, что аддикция к Клеманс теперь вшита где-то между ребрами. Она для него токсичным дымом стелется под кожей, забивается копотью в капилляры, выжигает легкие фосгеном. Отравляет окончательно и бесповоротно. У Катрин под закрытыми веками взрываются галактики и атрофия на всё, кроме оргазма, прожигающего насквозь тело лучами сверхновой. Реддл для неё первоклассным анестетиком течет в крови, заковывает в лед вены и профессионально ампутирует все ненужные чувства. Потом они вместе сидят в ванной со слоем оседающей мыльной пены. Вода всё так же переливается хрусталем, помещение укутано в полутьму и за окнами воет ветер. Катрин как-то спокойно, не нужен даже стакан огневиски и таблетка на ночь. — Кто такая Аннет? — интересуется Реддл, вспоминая неоткрытое письмо с этим именем на подоконнике. — Новая шлюха твоего папочки? Катрин не знает даже, зачем Аннет ей пишет. Для Клемас она существует только в воспоминаниях о солнечной Италии, но никак не в Англии со слякотным началом декабря. — Она не шлюха, Реддл. В этом-то и проблема — её даже ненавидеть не за что, — признается Клеманс, усмехаясь. — Она пишет романы и верит в любовь. Реддл усмехается тоже, потому что в этом они с Клеманс сходятся — на любовь оба забили давно. У него сердце в толстый лед заковано, у неё перегорело и клочьями пепла сыплется. — Так что у тебя с Грэйсоном? — опять спрашивает он и с какой-то исковерканной нежностью рисует узоры на её коленке, выступающей из-под воды. — Ничего, — честно отвечает Катрин. Потому в сравнении с внутривенной анестезией Реддла это и правда ничего.