Пролог

      Её рот был распахнут в попытке закричать, но из него не исходило ни звука.       Она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, когда медленно, сантиметр за сантиметром, опускалась в чёрный вар. Ей ничего не оставалось, кроме как ждать неизбежного, каждой клеточкой тела ощущая мучительное погружение в горячую смолу. Бессилие, обречённость, паника. Казалось, что её внутренности перемешались и так и остались на неположенных им местах: живот скрутило, к горлу подкатила тошнота.       — Кто-нибудь?       То ли просьба, то ли всхлип: голос звучал слабо, умоляюще — для неё. Ведь ни для кого больше он не звучал и вовсе. Она была нема для всех, кроме себя самой, и отрезана от мира — рядом ни души.              Совершенно одна, одна-одинёшенька, она прямо сейчас утонет в смоле. Захлебнётся кипящей жидкостью, и никто не придёт на помощь. Никто не испытает жалости. Все скажут, что она это заслужила. А она кивнёт и согласится.       Потому что она — убийца.              Слёзы, безостановочно текущие по её лицу, превращая и без того убогую картину в совсем уж жалкое зрелище, казались не менее горячими, чем вар, который уже доходил до подбородка и вот-вот заполнил бы ей рот, заливая лёгкие и затыкая её навсегда. Она пыталась отплеваться и вновь позвать на помощь, но ничего не получалось. Опустив голову, прикрыла глаза. Ресницы всё ещё были влажными.              — Простите.              Она обессиленно прошептала в пустоту, и вновь изо рта её не донеслось ни звука. Она понимала: не простят. Не должны прощать. И сама она себя не простит. Никогда.       Смола заполнила ей рот, медленно дошла до носа, обожгла веки и накрыла с головой. Но она всё ещё чувствовала. Всё еще осознавала и себя, и тот факт, что если бы вар остановился на уровне шеи и не доходил дальше, она бы сама в него опустилась.       Убийца.              Ей нет прощения, и не получится его ни выстрадать, ни заслужить смирением. Остаётся лишь принять неизбежное.       Она ничего не видела, и всё тело невыносимо жгло. Она не могла дышать. Но самую большую боль приносила ей собственная совесть, и даже мучения плоти её не заглушали.       Наверное, так люди горят в аду.

***

      Квартира выглядела опустевшей. Столы были пусты, зеркала завешены, а на полках не было ничего, кроме плотно прижатых друг к другу старых книг — ни единой безделушки, ненароком оставленной по пути, которая доказала бы, что кто-то здесь живёт. Свет был выключен, но луна на чистом небе в ту ночь сияла ярче, чем когда-либо. Бледный бездушный свет, проникая через распахнутое настежь окно, заливал комнату, делая обстановку ещё более холодной, а девушку, забившуюся в угол кровати в попытке укрыться в тени — ещё более похожей на труп.       Анна сжимала подушку, уткнувшись в неё подбородком; тонкие ногти плотно впивались в ткань. Распущенные чёрные волосы струились по плечам, непричёсанные, под глазами залегали синяки, ярко контрастирующие с мертвенно-бледной кожей. На ней не было надето ничего, кроме белой ночной сорочки и шерстяных носков, но девушка не чувствовала холода и не торопилась закрыть окно, хоть температура в помещении стремительно понижалась. Только что она проснулась от очередного кошмара, и ветер, остужающий мокрые щёки, даже несколько трезвил.              В этот раз ей удалось вспомнить, как её зовут, через семь минут после пробуждения. Семь минут — хорошее время. Лучше, чем раньше. Оставлять подписанные стихотворения в первом ящике тумбочки было хорошим решением. Теперь, подрываясь с простыней с криком и судорожно ощупывая лицо в надежде убедиться, что она — всё ещё она, Анна куда меньше билась в истерике. Лихорадочно копаться в ящиках в поисках подсказок всегда было первым порывом, и когда она додумалась эти подсказки там заблаговременно оставлять, жить стало менее невыносимо. Отныне она совсем недолго давилась слезами, приводя себя в чувство, и как только отходила от оцепенения — едва не выдёргивала ручку тумбочки, выхватывала лист, ненароком его сминая, и выдыхала, разбирая расплывающиеся перед глазами рукописные буквы.              Анна Ахматова.       Её звали Анна Ахматова, и она жила в этой квартире.              Облегчение от осознания каждый раз было недолгим. Хоть помнила она себя, хоть нет, вновь уснуть она не могла, вынужденная оставаться наедине с тишиной и мыслями, терзавшими её наяву ещё более мучительно, чем во снах.              Как и сейчас.       Она медленно раскачивалась взад-вперёд, обнимая подушку, устремляя невидящий взгляд… куда-то. У Анны не оставалось сил плакать. Голова раскалывалась.       — Пожалуйста, прошу…       Слабо хлопнула себя по щеке. Терпи.       — Ан-на…       Они продолжали её звать, они старались утянуть её за собой. Призраки, обжившиеся в её доме, голоса, поселившиеся в её голове. Анна не плакала, но не сдержала судорожного выдоха, походящего на полувсхлип. Шум становился всё навязчивее. Два голоса в голове звучали особенно громко, заглушая даже вечно сопровождавший её шёпот. Один кричал: «Убей!», другой твердил: «Умри!» — Анна не хотела брать греха на душу и старалась игнорировать оба, хотя сейчас ей как никогда сильно хотелось последовать совету второго.       Анна пыталась держаться. Бабушка учила её смирению. Слово это в свете последних событий обрело для девушки новый, неизвестный ранее смысл — и как бы трудно ни было оставаться безропотной и не плакаться о несправедливости настигших её несчастий, она справлялась. Пыталась до последнего, даже когда разум превращался в белое полотно, а в голове не оставалось ни мысли — лишь мольба о том, чтобы это прекратилось.       «Считай меня… другом друга отца, если будет угодно», — так ей сказал тот мужчина, протянувший визитку.              Анна правда пыталась держаться. Но сейчас, когда голова, казалось, готова была треснуть, мысли путались, а успокоительное и снотворное больше не имели никакого эффекта, осознание собственных бессилия и ничтожности опустилось на неё неожиданно ясно. Не осталось ничего другого, кроме как признать свою слабость и принять мысль, которая — к чему притворяться? — давно крутилась на задворках сознания.       Она воспользуется его предложением.       За окном выла вьюга, а в холодной квартире — она, Анна.