Глава 1. Когда человек умирает

      Комната была окутана мраком ещё более беспросветным, чем тот, что давно поселился в её душе. Кое-где разгоняли его лишь отблески от огонька тускло горящей лампады, но этого было недостаточно, чтобы осветить помещение — и безнадёжно мало, чтобы вытеснить холод и тьму, пропитавшие тут, кажется, сам воздух.       Двенадцать шагов от кровати до входной двери, ещё шесть после — до окна на кухне. Щель между дверью и проёмом была узкой, почти незаметной, но всегда давала о себе знать с наступлением холодов — оттуда ощутимо сквозило, и приходилось ухищряться, чтобы избежать этого. Анна поначалу не думала и пытаться — она заслужила холод, что внутри, что снаружи — и стойко держалась достаточно долгое время, но вскоре гуляющий по пустой квартире ветер стал невыносимым даже для её притуплённого восприятия, потому она сдалась и отправилась решать проблему, доказав себя в очередной раз заложницей бренного тела.              Провернув ключ в скважине и отворив дверь, она пару секунд бездумно смотрела перед собой, словно забыв, зачем пришла. Затем, стряхнув наваждение, затолкнула немного ваты между верхней частью двери и косяком — брешь там была самой широкой, потому что вход был сложен не слишком добротно и причудливо искривлялся. Действие, в общем-то, бессмысленное, но Анне так было спокойнее — иного варианта она всё равно не знала и придумывать не трудилась. Завтра вата, вложенная более ради душевного покоя, нежели для реальной практической пользы, вывалится, стоит лишь повернуть ручку, но это проблема не сегодняшнего дня, а потому незначительная — пожалуй, даже несуществующая.       Вновь заперев дверь на ключ, Анна провела ладонью у зазора и к собственному удивлению удовлетворённо отметила, что дуть словно и правда стало меньше. Самоубеждение, быть может.       Отвернувшись от двери, девушка медленно прошагала на кухню — такую же мрачную, как и остальные комнаты, за тем лишь исключением, что тут не было даже лампады, чтобы худо-бедно разогнать тени на выцветших обоях. Не глядя под ноги, Анна наугад обошла места, где, как она, казалось, помнила, стояли ящики и лежал мешок то ли с сахаром, то ли с картошкой. Пол неприятно холодил босые ступни, но она не обращала внимания, подходя прямиком к окну и со слегка нахмуренными бровями оценивая обстановку. Бумажный скотч отклеился, утеплитель кое-где отходил — Анна попробовала было прижать клейкую ленту к стеклу, но убрала руку, заметив расползающуюся под ней тонкую трещину и не рискуя давить. Она задумчиво постояла ещё немного — по-хорошему бы думая о том, что делать, а на деле безотчётно вглядываясь в расползающуюся за окном черноту — и решилась-таки пригладить скотч, который упорно не желал ложиться, как надо. В итоге девушка покачала головой и просто покрепче закрыла форточку. Чтоб наверняка.       Тонкие ладони легли на подоконник. Анна прижала лоб к холодному стеклу, взгляд блуждал. Её дыхание едва оставляло след на окне, и в каком-то смысле она напоминала манекен, небрежно наряженный и забытый нерадивым модельером — безжизненная и неподвижная; картина несколько жутковатая, но в общей обстановке кажущаяся почти естественной.              Сколько времени она провела, бездумно вглядываясь в стремительно чернеющее небо за окном, сказать было сложно. Полчаса? Час? Анна не вела счёт минутам, когда её неестественно тонкие пальцы выводили причудливые узоры на шершавом подоконнике, а мутные глаза упирались в одну точку.       Анне всё ещё было холодно; холодно и немного нехорошо. Она не съела за день ничего, кроме бутерброда с маслом к завтраку, который запила чаем, добавив предварительно ложку сахара, и чувствовала себя прескверно, что, впрочем, исправить не могла, потому что ничего внушительнее в себя впихнуть все равно не удалось бы.       Со стороны двери опять повеяло. Сама того не заметив, она вздрогнула.       — Уходи, — еле слышно прошептала Анна, но тут же легко хлопнула себя по щеке: нельзя, заслужила. Не имеет права ни просить покоя, ни своими силами в него окунуться. Нужно терпеть. Таблеток осталось немного, но их хватило бы, чтобы заглушить чувство вины и голоса мёртвых в придачу — просто Анна запретила себе пытаться облегчить собственную участь. Они страдали, страдать должна и она. К тому же, ей не хотелось раньше положенного встречаться со своим «благодетелем» — как бы эффективны ни были его лекарства, взаимодействие с ним её порядком утомляло.       И она терпела. Терпела, когда вечерняя мгла поглотила её окончательно, и терпела, когда тиканье часов из спокойного и незаметного стало оглушительным и тревожным.       — Ан-на…       Анна слышала это бормотание очень отчётливо и в то же время понимала, что его не существовало нигде, кроме её собственной головы. Она знала этот голос: тот, кому он принадлежал, просил с ней встречи некоторое время назад, а потом виделся ещё раз спустя несколько дней. То был задорный мужчина средних лет с пышными усами и нехорошим огоньком в глазах. Сейчас-то с этим человеком уже не пересечься, но Анна помнила его достаточно отчётливо. И его, и их разговор — который, впрочем, отложился в её памяти несколько более смутно, урывками.       — Анна, дорогая! Присаживайтесь, — встретил он её в тот день, улыбаясь во все тридцать два. Анна тогда послушно села на стул с мягкой обивкой, не удостаивая дорогой интерьер комнаты и взглядом и вместо этого терпеливо ожидая, пока с ней заведут разговор о деле.              Ждать пришлось немало. Сначала он предложил ей выпить — Анна отказалась: алкоголя в рот она не брала и вина нигде, кроме церковного причастия, не пила; потом участливо поинтересовался, не жарко ли ей — она и пальцем не коснулась верхней пуговицы чёрного платья и так и осталась сидеть, упакованная до самого подбородка. Хозяин мялся и неудобно ёрзал. К ней закралось подозрение, что он чувствовал себя с ней несколько неуютно, и дискомфорт его становился всё неприкрытее с каждой минутой, но поделать она ничего не могла.              — Дело у меня к Вам, понимаете ли, деликатное, — хохотнул он наконец. Выражение его лица ясно говорило о хорошем расположении духа, но от Анны не укрылась откровенная дрожь в руках, когда мужчина, игнорируя лежащий на столе портсигар, потянулся ко внутреннему карману пиджака. Достав наконец пачку каких-то сигарет, он трясущимися пальцами выудил одну и легко пожал плечами в извиняющемся жесте, покосившись на гостью — мол, простите, привычка. Анна не любила дым, но ничего не сказала. Просто склонила голову с отсутствующим видом и пустым взглядом. Это, кажется, ввело его в ещё большее смятение — до такой степени, что он дважды выронил зажигалку и едва смог подпалить сигарету, с третьей попытки преуспевая и жадно затягиваясь. Лишь тогда он успокоился и продолжил.              — Мне известен род вашей деятельности, так что, думаю, нет нужды углубляться в разъяснения, — каждая его фраза сопровождалась смешком, призванным, наверное, разбавить атмосферу, но звучащим каждый раз совершенно неуместно. Встречаясь глазами с безучастной Анной, он безнадёжно тушевался. Неловко пошарившись в верхнем ящике стола, он наконец придвинул к ней через стол фотографию. Изображённого мужчину Анна не узнала, но сообразила, что имя и адрес, должно быть, написаны на оборотной стороне карточки.              Чтобы утвердиться, она перевернула её.              «В. Г. Белинский».              Анна не знала, кто это.              — Мне было сказано, что вы работаете очень… чисто. Тонко, если позволите.              Очередной неуместный смешок. Бровь Анны дёрнулась. Ей не понравилось, как прозвучали его слова, но она в очередной раз закрыла глаза на собственное неудовольствие.              — Чем он провинился? — глухо спросила она, устремив пустой взгляд прямо на собеседника. Повторила. — Чем он провинился, что Вы желаете ему настолько ужасной кончины?              Мужчина снова заёрзал, глаза забегали. В каждом движении его Анне чудился давящий дискомфорт; она предположила, что её тон ему показался осуждающим, притязательным, может, но она этого целью не ставила.              — Важно ли это? — увильнул он от вопроса, рука потянулась за второй сигаретой. — Я очень щедро заплачу.              — И всё же, — осторожно промолвила Анна, — я настаиваю на том, чтобы узнать его грех.              — А я настаиваю, что это совершенно не имеет значения, — упрямо повторил он. — При всём уважении, это Ваша работа, а моё дело — платить. Я предоставлю всю необходимую для выполнения задачи информацию, будьте добры не копать дальше. Я не хочу углубляться в это; но будьте уверены, что этот человек это заслужил.              — Если он действительно это заслужил, то отчего Вы так боитесь сказать мне, чем именно?              Мужчина закипал, но воли раздражению не давал. Он её боялся — Анна чувствовала это очень явно. Про себя она отметила, что он, очевидно, не навёл на неё справки: в противном случае знал бы, что равнять её с простыми наёмными убийцами — глупость.              Подумала и сморщилась. Сама мысль о том, что её и корыстных грешников кто-то будет со всей серьёзностью сравнивать и ставить в ряд в одном предложении, ей претила; ещё омерзительнее было оттого, что этот кто-то будет иметь на это все основания и окажется абсолютно прав. Принципиальная убийца, как очаровательно. В чём, в сущности, разница? Какими бы ни были причины ее действий и как бы они ни отличались от людоедских стремлений заурядных преступников, результат был один. И у тех, и у других руки были испачканы в крови, а у всех жертв — мерзавцев ли, праведников ли — она была одинаково красной.              — Анна, — напряжённо произнёс мужчина, при этом заметно нервничая, — при всём уважении… я выполняю свою часть сделки, Вы свою. Для Вас должно быть вполне естественным желание клиента сохранить конфиденциальную информацию при себе, не так ли? Слышали, что порой с любопытными случается? — он шумно выдохнул, нервно постукивая пальцами левой руки по столу, пока в правой ещё дымилась сигарета. Затем добавил. — Деньги не пахнут.              Тогда Анна решила, что это, пожалуй, слишком, и молча встала. Он подскочил вслед.              — Анна! Вы куда?              — Я не возьмусь за это дело, — отрешённо сказала она и, не посчитав нужным объясняться, направилась к двери. Мужчина, красный, как варёный рак, бросился за ней. Лицо его являло собой странную смесь гнева и отчаяния. Внезапная эмоциональность несколько удивила девушку.              — Анна! Да постойте же Вы! — он сам не мог определить, злиться ему или умолять, бросившись вдогонку и хватая девушку за руку. — Прошу! Я… — он запнулся, — Поймите, мне нельзя, чтобы он оставался в живых. Я не буду спокоен, пока он жив! Я заплачу вдвое больше! Хотите, втрое? Прошу!              Видимо, в итоге гнев всё-таки уступил место отчаянию. Анна вновь склонила голову — этот жест, кажется, был верным способом вывести его из душевного равновесия, — и вымолвила.              — Да что же он такого натворил? Вы готовы выложить такие суммы, но не можете найти в себе сил сказать мне, в чём его вина перед Господом? — мужчина продолжал на неё смотреть. Ответа не последовало. После минуты молчания слабый голос Анны вновь разрезал тишину. — Не в том ли дело, что в действительности причина в Вас?              Он не отпускал её руки, хватаясь за неё, как утопающий хватается за соломинку; глаза его были полны мольбы. Вместо ответа на вопрос он лишь вновь воскликнул:              — Прошу! Я не могу рассказать, не могу! Но он должен быть мёртв. Прошу!              И тогда Анна высвободила свою руку, покачав головой.              — Каждому по делам его. Мне не нужны Ваши деньги. Личные неурядицы решайте сами. Я не возьму на себя ещё большего греха, погружая в отчаяние невинного — или, во всяком случае, того, чья вина сокрыта от меня; хватает и того, что я пришла сюда и согласилась Вас выслушать, всерьёз раздумывая над Вашим предложением… Если уж говорить начистоту, даже это само уже отвратительно: какое право я имею вершить суд, кто дал мне его? Как могу я решать, чья вина достаточна для высшего наказания? Как могу я распоряжаться судьбами людскими? Нет, не могу и права такого не имею, но всё равно делаю, так пусть будет мне хоть какое-то утешение! Я, должно быть, лицемерка, но не откажите мне в душевном покое: я позволю себе хотя бы верить, что кара настигла тех, кто…              Взглянув на мужчину, который таращился на неё в отчаянии, Анна оборвалась на полуслове, пресекая поток мыслей, и горько усмехнулась: вновь она углубилась в себя, вновь, как жалкое существо, которым является, стала объясняться перед тем, кому этого никогда и не было нужно — или перед самой собой? Она много раз клялась, что примет страдание и не будет искать себе оправданий, божилась не искать сочувствия и не прятаться за красивыми речами, и всё же вот она — в пылу душевного порыва неосознанно защищает себя.              — А впрочем, зачем я Вам это рассказываю? Прошу прощения. Это было излишне.              Поправив воротник платья, она взглянула на мужчину в последний раз: он, несколько удивлённый внезапным монологом, моргал, не в силах проронить ни слова.              — Я не могу давать Вам советов, но устранять своих врагов — дело грязное, неблагодарное и пятнающее душу настолько, что Вы её вовек не отмоете. Забыть об этой затее — вот, что Вам следовало бы сделать, но выбор за Вами. Прощайте.              — Господи! — Анна невольно вздрогнула, когда мужчина воззвал к Всевышнему: в голосе его звучала едва ли не паника. — Могу ли я сделать хоть что-то?.. Прошу!              — Простите, — кратко ответила Анна и покинула комнату. Дверь бесшумно закрылась.       Она была уверена, что больше здесь не появится и человека этого не встретит. Но судьба распорядилась иначе, и всего спустя несколько дней ноги сами привели её в богатый дом.              Анна шагала, словно в трансе, не видя ничего перед собой — беспрепятственно прошла лёгкой поступью мимо миленькой горничной, лицо которой при виде гостьи застыло и опечалилось, дошла до конца коридора и, вопреки собственным привычкам, открыла дверь без стука.       — Я ведь велел никого не впускать… — встретил её раздраженный вздох. Хозяин дома не повернулся — он курил у окна и что-то вертел в руке, тон его голоса, нервное притопывание и полная пепельница на подоконнике позволяли сделать вывод, что он был, как на иголках. — Ну кого принесло?       Когда он всё же соизволил обернуться, его черты смягчились, а глаза загорелись. Он быстро затушил сигарету и бросился к девушке.       — Анна! Неужели Вы всё-таки передумали?       Анна смотрела на него взглядом, полным тоски и смутного упрёка, не говоря ни слова. Почувствовав неладное, мужчина нахмурился.       — Анна?       — Теперь я знаю, — промолвила она тихо и бесстрастно, и он побледнел.              Потребовалась всего лишь секунда, чтобы он отпрянул, как ошпаренный.       — Это они тебя послали?! Сколько заплатили? Так я заплачу больше!       Но слова не возымели эффекта. Анна стояла, неподвижная, как статуя, и бледная, как мел, а он бросился к столу, судорожно копаясь в ящиках и доставая наконец маленький пистолет, наводя на девушку. Руки его дрожали, а лицо было объято паникой.       — Уходи! Не касайся меня, я…       — Вы боитесь, наверное, — прошептала она, приближаясь к нему шаг за шагом, не обращая внимания на оружие в его руках. Анна почему-то была уверена, что он не выстрелит, хотя, по правде говоря, спусти он курок, она бы его лишь поблагодарила за долгожданное освобождение. Но на не умрёт. Не сейчас. — Не стоит.       — Уходи! — взревел он, но Анна не повела и бровью.              Она уже почти не слышала его.       Последние несколько дней были для неё тяжёлыми: отказавшись от заказа, она заперлась в квартире в надежде, что хотя бы раз в жизни сможет совладать с зовом собственной способности, но предсказуемо оказалась для этого слишком слаба. Она погружалась то в меланхолию, то в истерику — ей казалось, что чёрный туман заволок ее дом и заполнил лёгкие. Кошмары становились всё страшнее, но это ничего: хуже стало, когда она обнаружила, что вовсе не могла больше сомкнуть глаз. Анна всё ещё пыталась знать меру в лекарствах, которыми давилась ежедневно, но мысль проглотить всю банку сразу становилась все соблазнительнее с каждым днём.       Она должна была использовать способность — та отравляла саму её сущность и со дня на день свела бы девушку с ума, не высвободи она энергию. Но Анна не смогла бы жить дальше, навреди она невинному — её Реквием должен был звучать только для непоправимо запятнанных, это она обещала сама себе. Тёмные тайны мужчины, приглашавшего её к себе до этого, открылись ей очень неожиданно… и очень кстати.       — Не стоит бояться.       Находясь в плену наваждения, она шептала так мягко, как мать успокаивает своего ребёнка. Хозяин дома, упёршись поясницей в подоконник, — ему было больше некуда пятиться, — не находил себе места; в какой-то момент пистолет выпал из его рук, он поспешил наклониться, чтобы подобрать, но не успел — тонкий палец Анны мягко коснулся его лба. Мужчина застыл, глядя на неё в отчаянии. Он ничего не слышал и ничего не понимал, когда губы девушки зашевелились.       — Реквием.       И он опустился на колени.       Он подобрал пистолет и смотрел на него невидящим взглядом, словно бы не понимая, что происходит. Анна знала этот взгляд, и как никто иной понимала ту вселенскую горечь, которую он испытывал прямо сейчас. Пусть на деле ничего и не изменилось, но комната словно потускнела — шикарные красные обои больше не казались яркими, дорогое дерево, из которого был сложен тёмный стол, выглядело почти чёрным. Казалось, что даже воздух похолодел и окрасился серым. Из глаз мужчины пропал весь блеск — как неразумное дитя, он смотрел на Анну, и во взгляде его читались невыразимые печаль… и вина.       — Мне жаль, — прошептала Анна. Понимай этот человек хоть слово из того, что она сейчас говорила, он бы ей в жизни не поверил — но это была правда, ей действительно было жаль. Наваждение понемногу отступало, но оно никогда не сходило сиюминутно — значит, совесть окунёт её в пучину печали позже.       Мужчина задумчиво вертел в руках пистолет. Это заняло больше времени, чем обычно — большинство поддавалось порыву почти мгновенно, но этот человек, видимо, обладал сильной волей, чего Анна, признаться, не ожидала — и учитывая его дёрганое поведение, ожидать не могла. Для неё, впрочем, так было даже лучше. Взгляд случайно зацепился за предметы на столе: портсигар, блокнот, та самая фотография, которую он ей показывал, настольная лампа и карта джокера — кажется, именно её он вертел в руке, когда она зашла. Анна и сама не знала, зачем запоминала все эти вещи. Она не коснулась ни единой. Беззвучно, словно призрак, девушка покинула комнату и закрыла дверь.       Он покончил с собой в 19.47.       Теперь, через несколько дней, закономерно настал её черёд испытывать муки совести.       — Ан-на…       Шёпот не утихал, но она привыкла: он был её постоянным спутником с шестнадцати. К неумолкающему хору порой прибавлялись голоса, и голос того мужчины сейчас взывал к ней громче остальных — как обычно случалось с теми, для кого Реквием прозвучал недавно. Ей нужно было постараться не думать — иначе к горлу снова подкатывал ком.       Анна чувствовала себя совершенно обессиленной, но глотать таблеток ей сейчас не хотелось — превозмогая себя, она поплелась в гостиную. Прошла мимо стены со старыми фотографиями, осторожно коснулась пальцами одной из них. Из-за стекла на неё смотрела Другая Анна — румяная, сияющая и в целом прехорошенькая, с букетом цветов и в школьной форме. Сама девушка Другой Анны уже не помнила, но из фотоальбомов, на которые периодически натыкалась, знала, что та умела ярко улыбаться, имела друзей и вела достаточно активную жизнь.       Анна опустилась за старое пианино — чёрное, поцарапанное, нежно любимое. Она и близко не была виртуозом — её творческие чаяния даже в лучшие годы относились скорее к области поэзии, нежели к музыке — но играть любила и, чего таить, умела. Отношения с инструментом становились тем теплее, чем слабее становилась связь с реальностью. Ощущение клавиш под пальцами успокаивало и заставляло голоса умолкнуть — хотя бы на чуть-чуть.       Она перебрала клавиши, сыграв несколько простых, ненавязчивых мелодий — чтобы вспомнить, как это делается — а потом взялась за то, к чему неизменно возвращалась каждый раз, когда касалась инструмента.       За окном всё так же безучастно чернела ночь, когда Анна, в тёмном платье и с пустым взглядом, играла Прелюдию до-диез минор в объятой тьмой комнате. Звуки наполняли мрачную квартиру, и девушка не боялась кому-то помешать. В опустевшем «проклятом доме» всё равно будить было некого.

***

      Красные обои, дорогая мебель. Молодой человек стоял на шикарном светлом ковре и смотрел на пропитавшую его лужу — прямо в тон стен! — со странным оттенком любопытства на лице, всем своим видом излучая какое-то мрачное удовлетворение вперемешку с лёгким изумлением.       Надо же, застрелился!       И карта на столе осталась нетронутой — без единой пометки! Подумать только, лежала на таком видном месте — и фотография Белинского рядом в придачу. Хозяин, кажется, слишком доверял служанкам.       Молодой человек задумчиво ткнул мужчину носком обуви: тот не шевельнулся. Мёртв! Как есть мёртв!       — А вот это уже интересно, — со смешком склонился над телом незваный гость, с любопытством разглядывая безжизненное лицо. Сам? Или помогли? Казалось, будто сам, но всё сложилось слишком уж удачно — так обычно не бывало. Не то чтобы он жаловался.       В таком случае работы для него здесь не оставалось — предусмотрительно прихватив со стола карту со зловеще ухмыляющимся шутом, молодой человек поспешил скрыться, но не сдержал тихого смешка.       — И всё же интересно! Крайне интересно!       Последние произнесённые им слова повисли в воздухе, и за ними следовала лишь тишина. Тяжёлая дверь, закрытая изнутри, как была, так и осталась нетронутой.