Глава 3. За стеною слышен стук зловещий

      Атмосфера в комнате была, пожалуй, несколько мрачноватой, но до невозможного спокойной. Зимой темнело рано, потому мгла окутывала помещение стремительнее обычного, но горящий на столе торшер давал достаточно света, чтобы чувствовать себя комфортно. Тихо играющая на фоне музыка делала обстановку почти… уютной.       — Право слово, не понимаю, как вы можете быть так спокойны…       Высокий темноволосый мужчина почти безостановочно шагал по комнате туда-сюда уже некоторое время, изредка останавливаясь лишь для того, чтобы нервно притопнуть ногой или задумчиво подкрутить усы. Он то беспокойно вздыхал, то недовольно и спешно что-то бормотал, и весь его вид можно было описать одной-единственной фразой — «на грани», чего нельзя было сказать о его собеседнике, который сидел на стуле с безмятежно прикрытыми глазами и прямо-таки излучал расслабленность, периодически отпивая чай маленькими глотками, по-видимому, увлечённый тихо играющей увертюрой к «Фиделио» куда более, чем заботами товарища. До этого слушая мелодию внимательно и с наслаждением, он отвлёкся от неё с заметной неохотой, отвечая, несмотря на это, с неизменной полуулыбкой.              — Напротив, не понимаю, отчего вы, друг мой, так взволнованы.       Он сделал глоток с удовлетворённым тихим вздохом, что, кажется, сбило всё никак не успокаивающегося мужчину с толку ещё сильнее. Уставившись с непониманием на лице, тот провёл рукой по волосам.       — Разве это не очевидно? Ситуация выходит из-под контроля… меня это беспокоит. Видят небеса, я с честью перенёс угрозу моей жизни, но теперь реестр взломан, — с шумным вздохом мужчина тихо пробормотал «чёртов Тургенев» и мотнул головой. — Как… да как вообще можно чувствовать себя так безмятежно в этой ситуации?       Сидящий за столом мужчина наконец приоткрыл глаза.       Белинский тут же застыл, стоило ему встретиться с ним взглядом. Он замолчал, а лицо его несколько помрачнело. Едва заметная полуулыбка, безмятежная и почти дружелюбная, всё не сходила с лица мужчины, но в фиолетовых глазах, сейчас кажущихся особенно яркими, не было и тени расположения — скорее, скрытое предупреждение; почти ненавязчивая угроза.       — Вы… сомневаетесь во мне? — спросил он тихо и спокойно, растянув губы совсем немного пошире и медленно склонив голову вбок; несколько чёрных прядей упали на лицо. Белинский, в последний раз подкрутив усы, поспешил ответить.       — Нет… разумеется, нет, Фёдор Михайлович, — покачав головой, он наконец успокоился и на время замолчал. Дальнейшие его слова звучали куда более… смирно. — Всё же… я прошу прощения, но я хотел бы знать, как вы планируете решать эту проблему.       Достоевский опустил чашку на блюдце с тихим звоном.       — Помните ли вы, Виссарион Григорьевич, того мужчину, что недавно нашли мёртвым у него в кабинете?       — Разумеется, — Белинский немного помрачнел. — Тот, что заказывал моё убийство.       Фёдор утвердительно кивнул. Он выглядел так, словно ничто из того, о чём они говорили, не было способно пошатнуть его самообладание.       — Я… немного изучил ситуацию. И наш милый друг — этот несчастный — всё же поднёс пистолет к виску не самостоятельно.       Глаза Белинского не расширились — он ожидал подобного исхода — но засияли слабым интересом.       — В действительности… и кто же?       — Этого, — усмехнулся Достоевский, — я вам, Виссарион, сказать пока не могу. Но будьте убеждены. Ни взломанный реестр, ни Дворянское гнездо, ни власти… не представляют опасности.       Проигрыватель, что после завершения композиции умолк на пару мгновений, заиграл снова, на этот раз окутывая комнату звуком красивым, но странно-тревожным; Белинский сам не заметил, как отвлёкся от разговора.       — Что играет? — тихо спросил он.       — Ах, это? — беззаботно ответил Достоевский. — Одна композиция, с которой мне недавно посоветовали ознакомиться. Ференц Лист, если вам интересно. Так вот, возвращаясь к нашему разговору…       Звук становился всё тревожнее или это играло воображение Белинского?       — Это всё… не стоит беспокойства. Господь…       Достоевский вновь поднял глаза. Торшер мигнул — перебои с электричеством, вероятно — и Белинскому на секунду показалось, что они сверкнули зловещим светом.       — … нам благоволит.

***

      Она ступала на камень босыми ногами. Ступенек было немного — она не считала, но едва ли больше десяти — и каждая из них была по-своему особенной. Первые две, не успевшие остыть, ещё ласкали кожу пока не растерянным теплом, следующие четыре щипали пятки холодом — хотелось подпрыгнуть, стоя на них; пробегая по остальным, что становились всё теплее и теплее, Анна готова была наконец добежать до конца и позволить приветливому июньскому солнцу обогреть её своими лучами, но обернулась.       — Мама?       Мать, чьего лица она не помнила, прошла первые ступеньки резво, но сейчас едва за ней поспевала. Сжимая в руках платье — должно быть, чёрное — с трудом ступала вперёд; черты её — должно быть, мягкие — были наверняка омрачены усталостью и печалью. Анна была готова поклясться в этом, пусть даже при взгляде на них отчего-то видела лишь размытое бледное пятно — словно кто-то неосторожно смазал краски на холсте.       — Не могу.       Ничего нет ласковее голоса матери.       Анна бросилась к ней, хватаясь за ладонь — должно быть, хрупкую — и обеспокоенно притягивая к себе.       — Мама, пойдём же.       Под лестницей черным-черно, под лестницей мгла — спустись туда, и она окутает тебя липким сиропом, и мысли станут такие же — чёрные-чёрные. Июньское солнце приветливее: от него не хочется плакать, от него не кажется, что всё тщетно — под ним хочется жить.       Маме стоило тоже позволить обласкать себя тёплым лучам — мгла уже тянулась за ней. Медленно-медленно, но если не поспешить, догнала бы. Но отчего-то она не торопилась.       — Не могу.       Ничего нет мягче улыбки матери.       — Мама, давай… ты сможешь!       Тянуть мать за собой было нелегко, но шаг за шагом они приближались к концу лестницы — ступеньки грелись под ногами, и Анне хотелось бежать.       Они шли слишком долго — небо успело заволочь тучами, но Анна не расстроилась — улыбнулась, взглянув на облака, прикрыла глаза, чувствуя, как лицо обдувает свежий летний ветер.       — Мама…       Она озадаченно повернулась к матери: та — должно быть, высокая — внезапно отпустила её руку, так и оставшись стоять неподалёку от лестницы, не следуя за дочерью.       Неужели мгла успела коснуться её?       Анна вновь бросилась к ней, обнимая, глядя на неё взволнованно, почти испуганно; маленькая ладошка вцепилась в платье, сжимая ткань.       — Мама, пойдём же. Не нужно стоять.       — Не могу… зачем?       Ладонь осторожно легла девочке на голову, проведя по волосам.       Ничего нет нежнее рук матери.       В сердце Анны закралась тревога. Ветер, успевший усилиться, трепал чёрные волосы.       — Мама, ты… плачешь?       — Разве?       Смазанное пятно горько улыбнулось; Анна горькой улыбки видеть не могла, но слышала её в голосе, чувствовала в касании.              Женщина опустилась перед обеспокоенной дочерью на корточки, внезапно отчаянно хватая её за плечи.       — Анна… Анна, Анна… за что, почему?       — Мама?       — Анна…       Она оттолкнула дочь, обхватывая ладонями своё лицо, но через несколько мгновений вновь притянула девочку к себе, содрогаясь неслышными рыданиями.       — Не могу… не могу. Музыка, Анна, ты слышишь? Почему она играет? Лишь я её слышу? Её не слышит твой отец, её не слышит моя мать, но почему она…       Доля матери — светлая пытка…       — Мама?       Анна, теперь чувствовавшая себя совсем уж взволнованно, не могла взять в толк, отчего мать то в сердцах её обнимает, то отворачивается, словно видеть её не хочет. Она предприняла ещё одну попытку утянуть её за собой.       — Пойдём, пожалуйста… Дальше будет лучше, правда!       Голос женщины наконец сорвался.       — За что мне это! Нет, я не могу. Это всё пустое, это бессмысленно, я не понимаю, зачем… Анна!       Беззвучные рыдания не прекращались, плечи — должно быть, угловатые — дрожали.       — Простите меня… может… лучше было бы… нет, нет… но если!       Ничего нет отчаяннее голоса матери, когда она, утопая в безнадёжности, взывает к богам; ничего нет горестнее улыбки матери, когда она, плача, безуспешно стремится найти утешение; ничего нет нежнее рук матери, когда длинные пальцы смыкаются на тонкой детской ше–

***

      Анна заболела.       Она почувствовала себя нехорошо ещё в тот вечер, когда вернулась от Блока и Белого, что было, в общем-то, закономерно. Сейчас же состояние её и вовсе было совершенно скверным. Её лихорадило, болела голова, а слабость сковывала тело — день за днём она большую часть времени проводила в постели, периодически принуждая себя подняться за стаканом воды и вновь лечь обратно.       В один из дней, впрочем, ей удалось-таки выгнать себя, бледную, ослабшую и едва способную шаг ступить без головокружения, из дома. Возможно, не следовало, но отчего-то она чувствовала себя так, словно это было ей жизненно необходимо.       До церкви Анна не дошла — доползла. Брела медленно, устало — к моменту, когда до чёрного кованого забора было рукой подать, большей части её следов уже нельзя было разглядеть.       Едва пробравшись через сугробы, уже не чувствуя ни холода, ни жара, она готова была упасть где-то неподалёку и лежать в белом снегу, вглядываясь в белое небо — дышать было легче, когда всё вокруг было ослепительно белым — но удержалась на ногах и долго стояла, не решаясь подойти ближе, находя себе утешение в одном лишь виде куполов и колокольни.       Люди проходили мимо. Некоторые бросали на неё озадаченные взгляды, но ничего не говорили. Анна им, входящим внутрь и молящим Господа об избавлении и наставлении — себя она с некоторых пор мнила недостойной даже преступать порог — завидовала бы. Завидовала бы, если бы у неё были силы рассуждать.       Вернувшись домой, она упала в постель, едва успев снять пальто; где-то на задворках сознания крутилась мысль о том, что теперь простуда, вероятно, лишь усилится. Так и случилось.       Следующую неделю Анне казалось, что она не осознавала своего окружения.       Её каждый день посещали бредовейшие сны. Голоса, звавшие её: «Анна, Анна!», поляна за домом её бабушки, усыпанная пушистыми белыми одуванчиками, руки матери, которой она не помнила и не знала. Бессмысленная мешанина, заставляющая её беспокойно вертеться в постели, прижимая к ушам подушку — она едва понимала уже, что было реальностью, а что — игрой воображения; за что следовало винить таблетки, за что — лихорадку, а за что — её скверное благословение.       Она быстро оставила попытки разобраться в этой путанице и лишь порой молилась, когда находила в себе силы. Старалась, к тому же, лечиться, пусть и без особого энтузиазма.       И это самое отсутствие энтузиазма касаемо заботы о собственном здоровье вскоре дало о себе знать: по крайней мере, Анна не понимала, как иначе объяснить происходящее, если не ухудшением состояния.       Порой ей казалось, что она слышала чей-то смех. Звонкий, немного злорадный, заливистый. Это случалось редко, но ярко: тогда Анна, вопреки себе, неизменно подходила к стеклу и выглядывала наружу — лишь для того, чтобы вновь никого не обнаружить. Только бело-черное марево чудилось порой где-то у дома да птицы беспокойно разлетались.       Выглядывая в эти моменты из окна, она, впрочем, стала обнаруживать в снегу чьи-то следы. Неглубокие, опоясывающие тёмное здание, словно кто-то несколько раз обошёл его вокруг.       Порой ей казалось, что она слышала стук, но стоило подойти к двери — и там никого не оказывалось.       Возможно, она всё-таки сходила с ума.              Дни были наполнены тревожными звуками и странными деталями. Ночами же на смену им вновь приходили голоса и призрачные силуэты, тянущие к ней руки.       В один из дней, когда ей казалось, что она пошла на поправку, стук повторился. Анна думала было проигнорировать его, но когда она делала вид, что не слышала, стучали вновь — мягко, но настойчиво. С тихим вздохом она отправилась к двери.       Но в этот раз, отворив её, обнаружила не пустоту.       Высокий, стройный мужчина перед ней стоял прямо, словно палку проглотил, и смотрел на неё с улыбкой — предположительно, вежливой, но выглядящей очень… озорно? Анна отмахнулась.       — Здр-р-ра-а-авствуйте!       Нараспев, весело и пылко — с раскатистой «р», с удовольствием растягивая гласные; Анна едва подавила желание зажмуриться. Господь милостивый, почему же вы такой громкий.       Анна, и без того обессиленная и уставшая, сейчас была особенно восприимчива. Этот мужчина сказал лишь одну-единственную фразу, и всё же само его присутствие отчего-то уже воспринималось, как неуместно яркое пятно на идеальной чёрно-белой картине.       — Добрый день. Чем я… могу вам помочь?       Мужчина смотрел на неё, не мигая, уголок его губ дёрнулся вверх. Анне казалось, что он молчал секунд двадцать, прожигая её взглядом — обычно тишина, пусть и в присутствии других людей, никак её не беспокоила, но сейчас непривычно тревожила. Тревожила настолько, что она готова была, пожалуй, даже повторить вопрос и расщедриться более, чем на несколько коротких фраз — лишь бы это странное взаимодействие скорее закончилось.              Не пришлось.       Гость внезапно ухмыльнулся и посмотрел по сторонам — даже назад оглянулся с комичным выражением лица. Словно убедившись, что вокруг никого нет — будто бы кто-то здесь мог быть, ей-богу — он поманил её ладонью, побуждая наклониться, но в итоге склонился сам. С тоном таким, словно речь шла о самой важной на свете тайне, с хитроватым прищуром — словом, с заговорщическим видом — он вкрадчиво спросил.       — А у вас продают смерть?       Анна отшатнулась.       — Что?..       Почему этот человек…       Она бы побелела, если бы и так не была бледнее луны. Отстранившись и застыв на месте, глядя то ли на мужчину, то ли сквозь него остекленевшими глазами, Анна и сама не понимала, отчего так легко потеряла самообладание. Возможно, виной тому её состояние. Ах, если бы только её мысли так не путались, она бы поразмыслила получше. Ухватилась бы за ниточку, потянула бы, вытянула бы на поверхность из глубин своего сознания и причину своего смятения и испуга, и целую логическую цепочку, по которой можно было прийти к выводу о том, как именно ей могли бы навредить и о чём говорил тот факт, что она услышала сейчас этот вопрос.       Увы, она была не в состоянии. Вместо внятных и чётких рассуждений могла полагаться лишь на смутную тревогу — совсем не похожую на ту, к которой она привыкла. Какую-то… особенную.       Анны хватило лишь на то, чтобы сообразить, что будь этот человек слугой закона, вопрос был бы задан не так. Вот так — с загадочной ухмылкой, озорным блеском в глазах, так буднично, словно речь шла о наличии карамели в магазине — спрашивают не о потенциальных обвинениях; скорее о тех вещах, которые хотели бы приобрести.       Этого Анна позволить не могла.       Хватало и того, что она делала, получая указания через Блока. Она и так грешила достаточно — не следовало ещё больше; этот человек явился на порог её дома с явным намерением запятнать свою душу, и такого Анна одобрять не должна была.       Мужчина, ни капли не смущённый её то ли замешательством, то ли испугом, беззастенчиво заглядывал ей через плечо, с интересом рассматривая всё, что позволял ему увидеть калейдоскоп дверных проёмов — серые стены, старый шкаф, пианино и бог знает что ещё. Анна не нашла в себе сил возмутиться — едва ли она заметила подобное нахальство, по правде говоря — и когда наконец собрала по крупицам своё самообладание, медленно покачала головой.       — Боюсь, что не понимаю, о чём речь.       Слова вязкие, словно мёд — язык еле ворочается.       Мужчина вновь взглянул на неё — любопытно, слегка надув губы, с выражением лица задумавшегося ребёнка. Чудно.       — Вы вся бледная… — протянул и слегка нахмурился, наклоняя голову, а глаза любопытно-обеспокоенные; словно озабочен её состоянием, но не всерьёз — не сострадание, а необъяснимый интерес — почти забава; или Анне кажется? — Всё в порядке, м?       — Более чем.       Анна говорила и не слышала себя; Анна смотрела и не видела перед собой ничего, кроме смазанных пятен. Господи, что с ней происходит?       Тишина. А он всё так и продолжил пялиться ей за плечо. Однако в этот раз Анна это всё же заметила.       С распахнутыми дверями, по её расчётам, можно было замечательно разглядеть гостиную, где стояло пианино, и коридор, где на стене было несколько фотографий. Внезапно она почувствовала себя слишком открытой, чересчур… уязвимой. Более тревожной. Некомфортно.       Не желая быть грубой, она осторожно прокашлялась, привлекая внимание, и спросила.       — Вам… что-то ещё необходимо?       — М-м? — протянул мужчина, ни капли не смущаясь и не спеша переключать внимание с разглядывания на собеседницу, но через несколько секунд всё же глядя наконец на Анну… и широко ухмыляясь. — Нет-нет, что вы! Спасибо!       Громкий, громкий; слишком возбуждённый, слишком живой — настолько, что через край льётся, настолько, что Анну почти воротит.       Ей хотелось сбежать, когда он весело рассмеялся. Когда после этого тихого смеха добавил уже спокойнее, но всё ещё с улыбкой, в которой ей почудилось что-то странное:       — Всё, что мне было нужно, я уже узнал.       И помахал рукой, улыбаясь счастливо и пропевая радостно:       — До свида-а-ания, Анна!       Он развернулся, не дожидаясь ответа. Анна несколько раз сжала в руках подол платья, провожая его взглядом, бросив тихое «прощайте», которое едва ли он мог услышать, а затем, словно в трансе, вернулась в дом, закрыв дверь и прислонившись к ней спиной.              Она стояла так с минуту. Размышляла. Хотя можно ли было назвать размышлениями то, чем она занималась? Способна ли Анна была размышлять, когда её разум отравлен и ослаблен болезнью?       Тихий выдох, и внезапно её глаза расширились.       «До свида-а-ания, Анна!»       Она вновь схватилась за ручку двери, судорожно её распахивая, но увидела перед собой лишь привычный пейзаж.       Его и след простыл.       Разве мог так быстро…       Анна в спешке вернулась в дом — пролетела через коридор, бросилась к тумбочке, хватая телефон — старую раскладушку. Нужный номер нашёлся быстро — в телефонной книге их было всего лишь два.       Она слушала гудки, невидящим взглядом упёршись в стену; они шли долго, но наконец прервались.       — М-м… — лениво проворчали на том конце. — Анна? Чего тебе надо? Даже сама звонишь, любопытно. Для нового задания рановато…       — Блок, — торопливо заговорила она, но тут же постаралась придать голосу спокойствия, — Блок. Здравствуйте. Я… прошу прощения. Скажите, пожалуйста, вы давали кому-то мои контакты?       На добрые полминуты повисла тишина — Анна уж было подумала, что телефон отключился, но Блок нарушил молчание, весело присвистнув.       — Ну и ну! Говоришь почти эмоционально! — рассмеялся он кратко, больше не звуча ни лениво, ни недовольно. — Анна-Анна, это что же такое случилось, неужели забываешь таблетки принимать? Тц-тц, нельзя-нельзя…       Анна зажмурилась.       — Я… прошу, ответьте, вы давали кому-то мои контакты?       — Не давал, разумеется, — проворковал он. — Договор есть договор, Аннушка. Да и мне невыгодно, чтобы к тебе напрямую приходили. А чего спрашиваешь?       Анна не спешила ответить. Когда поняла, что слишком долго молчит, невпопад сказала:       — Просто… забыла.       Либо это были помехи в связи, либо Блок недовольно хмыкнул; звучала Анна неубедительно и нелогично, должно быть — забыла? о чём забыла? — но расспрашивать он не стал — и то понятно: искать последовательность в действиях и словах подобных чудачек — себе дороже.       — Ах, забыла. Что ж, бывает, — он замолчал на несколько мгновений; они растянулись на целую вечность. — Ты словно на себя не похожа. Это которая ты?              Анна смолчала, а затем тихо промолвила.       — Простите за беспокойство. Спасибо… доброго дня.       — И тебе того же, — хмыкнул Блок. Ей не нужно было видеть его, чтобы догадываться, что он ухмыляется.       Звонок завершён.              Анна так и стояла с кнопочной раскладушкой в руках, глядя в никуда.       Отчего ей кажется, что что-то происходит? Отчего чудится, что что-то вот-вот случится?       Странно было бы говорить, что её лишили покоя — нельзя отнять то, чего и так нет — однако чувствовала она себя дурно. Мысленно она, неуместно и неожиданно для себя, сравнила эту смутную тревогу с болью. Так вот, если рассуждать так, то если до этого боль была словно бы тупая, глухая, привычная и оттого почти незаметная, то сегодня ей словно разбередили едва начавшую затягиваться рану и следом по ней, сочащейся кровью, провели покрытой солью рукой.       Она лишилась всякого спокойствия.       Отчего сердце так беспокойно стучит? Отчего из ниоткуда появившееся чувство пугающей неизвестности никак не отступает?       Ничего ведь даже не произошло.       Остаток дня для Анны прошёл в терзаниях; когда она наконец отошла ко сну, десятки призрачных рук вновь потянулись к ней, хором призывая её присоединиться к ним, вкрадчиво шепча. Ей едва удалось сомкнуть глаза — когда она смогла, тут же окунулась в мир событий не менее мучительных: смазанное пятно, то обнимавшее её нежными руками, то норовившее их же сомкнуть на хрупкой шее, вновь вернулось в её сновидения.       Она поднялась посреди ночи, сев на кровати и не фокусируясь ни на чём. Неподвижная, как статуя, пока голоса шептали, шептали, шептали.       Анна дотянулась до прикроватной тумбочки и вытряхнула в ладонь треть банки таблеток.

***

      — Куда идёшь?       На базе Крыс в этот день было тихо: так уж сложилось, что все обнаружили себя занятыми теми или иными заданиями за её пределами. Тем же, кто остался здесь, тоже было, чем заняться, потому все просто молча хлопотали, практически не отвлекаясь. Кроме Софьи.       — Задание мне дали, — ответил ей молодой человек кратко, с ухмылкой, не останавливаясь, пока она семенила за ним, то и дело оглядываясь.       — М-м… и что за задание?       Не дожидаясь ответа, она постаралась сравняться с ним и беззастенчиво заглянула через его плечо в ежедневник, который он держал перед собой.       — Связаться с Гри… Грибо… у тебя отвратительный почерк, ты знаешь?       — Так я ведь пишу пометки для себя, а не для того, чтобы всякие дамочки любопытный нос сюда совали.       Софья лишь хмыкнула и закатила глаза.       Некоторое время она продолжала идти за ним; затем, очевидно, уставшая бесцельно шататься по зданию, вновь заговорила.       — У тебя наверняка ещё есть важные дела. Может быть, я свяжусь? Это же обычно моя работа.       Связаться с нужными людьми, оформить нужные документы, договориться о закупке товаров — список обязанностей не так уж велик, когда ты не можешь принести пользу организации иным путём.       Сумей Софья использовать способность — наверняка быстро продвинулась бы по «карьерной лестнице», если её можно так назвать. Но увы, ничего не попишешь. Ей оставалось лишь заниматься достаточно безопасной, но скучной и незаметной работой и с завистью смотреть на коллег-эсперов.       Молодой человек усмехнулся и покачал головой.       — Уж извини, но здесь никак. Раз поручение дали лично мне, то и выполню самостоятельно — мне проблемы не нужны.       Софья отвела глаза, немного поджав губы. Что ж, всё равно стоило попытаться.       — Кто он хоть такой? И что нам нужно?       — Пока не знаю, — пожал плечами он, не замедляя шага, — раньше не слышал, так что сегодня и узнаю. Надо будет, кажется, о чём-то с ним договориться — вот сейчас как раз иду за дополнительными указаниями.       Он внезапно остановился; Софья, не успевшая отреагировать, прошла ещё несколько шагов вперёд, лишь потом обнаружив это и быстро вернувшись к нему. Он оглянулся, убедившись, что никого нет, а затем склонился к ней и тихо сказал.       — Поручение пришло, — он поднял указательный палец и многозначительно посмотрел наверх, — све-е-ерху.       Софья протянула вдумчивое «хм-м-м», понимающе кивая и немного хмуря брови, рассуждая. Он тем временем продолжил уже обычным тоном, пожав плечами.       — Так что ничего пока сказать не могу. Впрочем, — он усмехнулся, — вряд ли это что-то серьёзное, так что наверняка скоро узнаем. Я просто предпочитаю не рисковать.              Ей осталось лишь вздохнуть.       — Скажи потом хоть, о чём договариваться пришлось, если можно будет.       — Посмотрим, — бросил он, особо не задумываясь. — Если тебе нечем заняться, сходи к ребятам — у них там как раз работы накопилось.       Софья лишь обречённо кивнула.