Глава 2. Романсеро

      Сугробы были невысокими, но спустя полчаса брести по ним всё равно становилось тяжело. Снег скрипел под ногами. Как Анна ни старалась избежать этого, в итоге, несмотря на всю свою аккуратность, всё равно набрала его в сапоги — ноги намокли и замёрзли, и она мимолётом подумала, что заболеть сейчас было бы некстати. Впрочем, словно бы болезни бывают кстати.       Чем дольше она шла, тем меньше на пути встречалось прохожих и тем реже были дома — а те, что попадались, были все, как один, старые и некрасивые. Даже так, впрочем, они обладали странным мрачным очарованием, которое трудно было объяснить, но ещё сложнее проигнорировать.       Тропинка, становясь всё сугробистее с каждым шагом, за полчаса превратилась из чищеного тротуара в присыпанную снегом дорожку, а ещё через пару минут и вовсе представляла собой просто бескрайнее белое полотно — настолько завораживающе ровное, что дух захватывало. Анна — как обычно, не более выразительная, чем обломок кремня — на минуту остановилась. Лицо её не изменилось, но взгляд оказался прикован к представшей перед ней картине. Если не поднимать глаз и не оглядываться, игнорируя уродливые корявые деревья и грязный фасад стоявшего в отдалении заброшенного дома, казалось, что она находится в пустоте — всё было таким ослепительно белым. Целым, невредимым, девственно чистым.              Анна обнаружила, что отвернуться не получалось. Чем дольше она смотрела, тем более тягучими становились мысли; тишина обволакивала её, утягивая в забытьё. Если бы эта пустота могла полностью её окутать, позволило бы это удержать чувство странного умиротворения и остаться в этом трансе, полном спокойствия и неторопливости, подольше?..              Анна тряхнула головой.              Осквернить нетронутый снежный ковёр казалось кощунством. Ей потребовалось полминуты, чтобы вдоволь налюбоваться и наконец решиться запятнать простирающееся вдаль белое полотно неглубокими ямами своих шагов. Дорога не была очищена, и пробираться приходилось своими силами. Анна больше не обращала внимания на неизбежно попадающий в сапоги снег и просто шла, устремив невидящий взгляд аккурат на некрасивое тёмное здание, пока в её голове сменяли друг друга бессвязные мысли обо всём и ни о чём.              Прошло некоторое время до того, как она наконец остановилась. Возможно, добралась бы быстрее, будь немного расторопнее, но она не спешила.              Анна окинула здание бесстрастным взглядом, рассмотрев знакомо-незнакомые разбитые окна, сколотый в некоторых местах фасад, потерявшую всякий вид черепицу и дверь с облупившейся краской, и внезапно почувствовала себя невероятно уставшей. Слабость накатила неожиданно, под руку с тоской, и Анне захотелось присесть и прикрыть глаза. Позволить себе этого она не могла, а потому попыталась взять себя в руки и коснулась двери.              «Сколько раз… одиннадцать, как ноябрь? Два и потом восемь? Двенадцать?..»              Хоть убей, Анна вспомнить не могла, а потому неловко, с сомнением, начала отстукивать двенадцать, полагаясь… кто знает, на что. Впрочем, завершать не пришлось — уже после шестого слабого удара, под воздействием которого от двери отвалилось ещё больше засохшей краски, она распахнулась.              — Да ладно тебе, Аннушка, прекращай уже в барабанщицу играть. Больше трёх раз всё равно никто не стучит.              Блок улыбался широко, как всегда — широко и подозрительно, но Анна не бралась делать выводов, оставив его замыслы на его же совести, и просто неопределённо покачала головой, мол, «всё равно правило должно быть соблюдено».              — Ну, проходи.              Анна медленно ступила в дом, стараясь не занести туда слишком много снега, и прикрыла за собой дверь. Стоило оказаться внутри, как её тут же окутало приятное и в то же время несколько дурманящее тепло и запах дерева.              Было… неуютно.              Аккуратно обставленная квартира и мягкий жёлтый свет, столы из тёмного дерева и из раза в раз кочующая из одного угла в другой таблица Менделеева, которую, кажется, в итоге всё-таки отвоевал себе Блок — всё от начала до конца сквозило подделкой; и всё же такой искусной, что ничто, кроме иррационального ощущения неправильности, не разоблачало фальшь.              Эта способность… действительно была великолепной.              Её хозяин прямо сейчас сидел за столом, уронив голову на ладонь и умиротворённо прикрыв глаза; он открыл их, услышав скрип двери.              — Здравствуйте, господин…              Голос Анны был тихим, она запнулась. В последнее время что-то было неладно у неё с памятью. Она и имя-то его помнила лишь из-за того, что её покойного отца звали так же, но обращаться к мужчине так фривольно было бы неуместным. Взгляд упал на его белые волосы — ей показалось, что в голове что-то щёлкнуло: это было что-то светлое, ведь так? Стараясь не сделать заминку более неловкой, она проронила.              — …Бледный?              Блок расхохотался, Анна слабо зажмурилась. Именно поэтому она старалась приходить сюда реже: её «благодетель» был… громким. Громким и, по правде говоря, не самым приятным в общении. Голова от него болела сильнее, и мысли путались быстрее.              Напарник, кажется, веселья Блока не разделял. Нахмурившись, он взглянул на мужчину и негромко, но твёрдо сказал.              — Прекрати уже.              Затем перевёл взгляд на Анну, и его лицо смягчилось — на нём всё ещё не было ни тени улыбки, неуловимая тоска и подобие сочувствия проглядывались в изящных чертах.              — Здравствуй, Анна. Белый.              — Да, спасибо. Извините… здравствуйте, господин Белый, — завершила приветствие Анна, в этот раз как следует, благодарно кивнув. Она понимала, что должна была испытывать неловкость, но отчего-то не чувствовала её вовсе.              — Бледный… ха-ха… Знаешь, Андрей, она не так уж и не права, — не оставил своих потех Блок, задорно подмигнув тут же закатившему глаза и отвернувшемуся другу. — Хотя всё равно вряд ли найдётся кто-то бледнее тебя, Аннушка. Правду говорят, красота страшна. Погляди, ты как привидение, — кажется, его это очень забавляло. — А если вставить красную розу в волосы — как вампир.              Связи она не уловила; все его слова влетали Анне в одно ухо и вылетали в другое. Шумно.              — Как дела твои, м? Добра ли к тебе зима?              Кажется, ей придётся поддерживать разговор — склеивающиеся веки и отказывающийся двигаться язык были в этом не лучшими помощниками. Её медлительность и сонливость заслужили взгляд с приподнятой бровью от Белого, который, впрочем, промолчал.              — Да… Всё в порядке.              — И снова ты на себя не похожа! — воскликнул Блок с улыбкой настолько яркой, что она никак не вязалась со смыслом, который большинство людей вложили бы в сказанную им фразу. — Ах, Анна, такая ты занятная. Каждый раз приходишь и по-разному говоришь, по-разному двигаешься, по-разному рассуждаешь…              Он будто призадумался. Игривая усмешка не сходила с его лица.              — Сложно, наверное, да? — пропел он с напускным сочувствием. — Когда у тебя Анна, Анюта, Аннушка, Анна Андреевна и Ахматова все живут там, — он задорно, с вызовом ткнул её пальцем прямо в лоб, — все разные… и все друг с другом не в ладах. Сама-то помнишь, какая из них та самая, здоровая?              Анна не стала ничего отвечать, уставившись на Блока невидящим взглядом, как воды в рот набрав. Прямо сейчас она выглядела так, словно вообще не регистрировала то, что он говорил — в какой-то степени так оно и было.              Александр был своеобразным, спору нет — говорил всё, что приходило ему на ум, не задумываясь, вплетал в разговор мысли, которые не мог ничем подкрепить или обосновать, и о странных вещах и чудных идеях заявлял с такой уверенностью, словно его слова — непреложная истина. Анна смирилась с этим и давно научилась пропускать часть его болтовни мимо ушей. Но заметив, что не вмешивается она, вмешался Белый, заметно раздражённый.              — Да хватит уже, а?              — Ладно, ладно, — закатил глаза Блок, ни капли не стушевавшись. — Ты ведь за таблетками?              Анна кивнула.              — Прелестно. Я мигом.              Блок скрылся за одной из дверей, отправившись в комнату, которой Анна никогда не видела и о которой предполагала, что та служила своеобразным складом; сама девушка отвернулась, упёршись расфокусированным взглядом в висящую над столом таблицу.              За время их знакомства с АА — а свой «дуэт» Александр и Андрей для удобства называли именно так — они меняли базу всего один раз, и было это достаточно давно. Первой квартиры она уже и не помнила, зато в этой была не единожды — но каждый раз, как в первый, разглядывала обстановку с ленивым интересом, хотя здесь ничего не менялось. Анна всё ещё не могла взять в толк, как работала способность Белого, пусть тот однажды и пытался ей объяснить. Ей удавалось ухватить суть, но принципа действия, казалось, не мог внятно описать даже сам Андрей.              Белый повернулся к ней со вздохом — пока Блока рядом не было, он заговорил.              — Сколько ты их сегодня выпила?              Она неопределённо качнула головой.              — Три… Может, пять.              — За раз?              Анна повела плечом, Белый вновь шумно выдохнул и провёл рукой по белым волосам, но промолчал. Он не стал заводить старой темы о том, что ей не следует давиться лекарствами — она была за это благодарна. Девушка всё ещё не понимала, почему его вообще это беспокоило.              Пожалуй, Белый Анне нравился. Пусть она и забывала его фамилию и взаимодействовала с ним нечасто, сам образ его отпечатался у неё в голове почти так же чётко, как и образ его напарника. Он был учтив, красив и мягок, порой удивительно участлив, и в общем и целом создавал впечатление приятного человека. Бог знает, почему он работал здесь, ещё и выбрав себе в друзья этого мужчину.              — Да уж, Аннушка, аппетиты растут, я погляжу, — хохотнул поразительно быстро вернувшийся Блок. В руке у него была небольшая коробка — у Анны в квартире таких скопилось не меньше десятка; в них обычно помещалось около трёх банок таблеток, она помнила.       — Сколько с меня?       — О, нисколько.       — Я ведь… не выполнила задание.              Анна потупила взгляд. Язык еле ворочался — ей не хотелось говорить этих слов. Задание. Убить человека. Задание. А разве это не было правдой?              Казалось бы, дают — бери и не возмущайся, но будь трижды проклята её честность. Впрочем, здесь подобная черта могла сослужить неплохую службу — Блок был не из тех, кто занимался благотворительностью. Чем раньше она выяснит условия, тем лучше.       Лицо мужчины не потеряло вечной хитрой ухмылки, но глаза его стали серьёзнее.              — Ах да, об этом… я хотел поговорить сразу, когда узнал, что ты отказалась от предложения нашего, кхм… заказчика, и планировал, врать не буду, стребовать с тебя компенсацию. А потом ты и вовсе дел натворила! В последнее время ты, Аннушка, не очень эффективна… а так дела не делаются, понимаешь ведь.       Анна посмотрела на тускло светящуюся лампу, не щурясь.       — Но, — продолжил Блок, — обстоятельства немного изменились, так что коробка твоя. Без платы.       Огонёк интереса, пусть и слабый, промелькнул на её лице, и она наконец посмотрела Александру прямо в глаза, словно побуждая его объясниться.       — Каким образом?       — Понимаешь, дорогая… — Блок хмыкнул, задумчиво постучав пальцем по коробке, которую всё ещё держал в руках, — дело в том, что наш покойный товарищ подставил нас — не посчитал нужным предупредить, что словил джокера.       — Словил джокера?..       Слова Блока ситуацию не прояснили, скорее наоборот. Анна с сомнением перевела взгляд на Белого, ожидая помощи, но тот ничего не сказал. Девушка подумала, что теперь, должно быть, окончательно потеряет нить разговора — смысл беседы становился для неё всё более и более размытым. Ничего не было понятно — и судя по всему, пояснений ей давать никто не намеревался.       — Да, словил джокера, — беззаботно отмахнулся Блок, игнорируя тень недоумения на её лице, — не бери в голову. О чём тебе нужно знать, так это о том, что отправив нашего приятеля в моги- кхм, в объятья Творца, — Александр усмехнулся, и Анне в этих словах послышалась издёвка. Точно, вспомнила Анна. В его глазах она — фанатичка, — ты сделала нам ох какое одолжение.       Было трудно сказать, насмехается он или говорит всерьёз, но лицо Белого на этих словах выглядело несколько мрачно, потому Анна позволила себе считать, что Александр действительно сказал правду — пусть и в своей привычной манере.       — Каким образом?       Вместо Блока ей ответил Андрей.              — Если бы ты выполнила просьбу того человека, у нас бы были проблемы. Большие проблемы, — он ненадолго замолчал. — Бери и не бойся. В этот раз он правда ничего не стребует.       Белому удалось немного её успокоить, и она, пусть и с сомнением, приняла коробку от довольно выглядящего Блока. Но стоило ей коснуться картона, как он придержал упаковку и резко потянул на себя — Анна, не ожидая этого, пошатнулась, устремилась вслед за ней и едва не упала, почти уткнувшись носом в грудь Александру.              — И всё же имей в виду, — заговорил он куда тише, и впервые за сегодня в его голосе прозвучал не просто намёк на серьёзность, а настоящая сталь; глаза опасно блеснули, — эта ситуация — уникальное стечение обстоятельств. Исключение, не правило.       Он наклонился к ней непозволительно близко, так, что она почувствовала его дыхание на щеке. Вкрадчивый голос звучал угрожающе, улыбка наконец исчезла с его губ, и он тихо сказал ей.       — Если ты всё ещё хочешь нашей помощи в борьбе со своими демонами, будь готова работать.       Анна, застывшая, как изваяние, слушала каждое слово, ничем не проявив какой бы то ни было обеспокоенности. Он говорил это не в первый раз — но впервые с таким нажимом.       «Меня не интересуют твои принципы, меня интересует результат.»       «Хочешь получать — нужно отдавать, так работает этот мир.»       «Чего будут стоить твои идеалы, если безумие в один день поглотит тебя окончательно?»       Каждый раз после подобных слов Анна безошибочно понимала намёк: будь готова пачкать руки сильнее. Ей удавалось находить обходные пути, удавалось порой даже диктовать свои условия, но выкручиваться с каждым разом было всё сложнее. А чего она ждала, став на эту дорожку?       Его слова её не пугали, как не пугал и сам Блок. Он умел хорохориться, этого не отнять — но сам по себе не был кем-то, от кого Анна чувствовала бы угрозу. Она бы прожила и без него, и без его помощи. Вопрос в том, насколько долго протянула бы, не свихнувшись при этом — а вот перспектива сойти с ума уже являлась весомым аргументом в пользу продолжения сотрудничества. Случись такое, она бы стала ещё более опасной — не только для себя самой, но и для окружающих. Как бы абсурдно ни звучало, то зло, которое она творила сейчас, в её глазах было меньшим из возможных, а потому она возвращалась из раза в раз.       Блок знал, как использовать свою способность себе на пользу — Анна всё ещё не понимала, каким образом кто-то, благословлённый столь полезным даром, мог применять его так корыстно. Она давно осознала — он предполагал, каким образом развернётся ситуация, ещё тогда. В тот день, когда с участливой улыбкой пихнул ей, рыдающей и напуганной, в дрожащую ладонь свою визитку.       И теперь Александр знал, что она не откажет — в его руках было единственное избавление от кошмара, в который она окуналась каждый день, и оно имело над ней слишком большую власть.       — Я… подумаю.       — Разумеется. Думай. Мы ведь не давим, — Блок улыбнулся так легко, словно это не он минуту назад с почти пугающей интонацией предупреждал её о последствиях её решений, и отодвинулся, отряхнув руки. — Полагаю, больше нам обсуждать нечего?       Анна покачала головой и медленно зашагала в сторону двери, обняв коробку, но в двух шагах от выхода её вновь окликнули.       — Анна.       Девушка повернулась.       — Ты запомнила, как выглядела та карта?              — …Да, — ответила она, немного подумав и попытавшись воссоздать в голове то, что заметила в тот день. Обычно в её памяти подобные вещи не откладывались. Почему этот раз стал исключением — загадка.       — Отлично. Вряд ли это случится, но если ещё у одного из клиентов увидишь такую — не соглашайся ни на что и молча уходи. Ну, или убивай, — он усмехнулся, — хотя в этом необходимости нет.       — Что это значит? — спросила она, слегка сведя брови — недосказанность, которой её сегодня без устали кормили, даже ей, обычно безразличной, начинала надоедать.       — Просто небольшой знак, что эти люди находятся под, как бы это сказать… пристальным наблюдением тех, кому мы бы не хотели переходить дорогу.       — Детали здесь не важны, просто послушай, что он говорит. Не думай об этом слишком много, Анна, — встрял в разговор Белый.              Ах, она так привыкла это слышать.              Не думай об этом, Анна. Не забивай и без того дырявую головушку бесполезными вещами — твоя пустая черепушка может и не перенести такой нагрузки.              Когда-то раньше — сильно раньше — её бы это, возможно, задело.       Сейчас ей было всё равно.              Анна вышла так же тихо, как и зашла, не став больше их расспрашивать. Лицо обдало ледяным ветром, и она закрыла дверь.

***

      Девочка встала из-за фортепиано и чинно поклонилась. Зал разразился аплодисментами. Фёдор тоже разомкнул ладони, до этого сложенные, и лениво хлопнул несколько раз. Это было не самое лучшее выступление, которое он имел удовольствие наблюдать, но и не самое посредственное — в этом случае усердие заслужило признания, пусть и мимолётного.       По завершении программы он поднялся с места, покинул зал и неспешно отправился в один из кабинетов, расположенных ближе к концу коридора — туда, где, как он знал, обнаружит наставницу только что выступавшей юной пианистки.       Он чувствовал на себе чей-то взгляд и не сдерживал лёгкой усмешки. Предсказуемо; кто-то из Дворянского Гнезда всегда сновал в тени, жадно ловя каждое его слово и каждый жест, чтобы потом передать их наверх — тому, кто ими заправляет. Но несчастные птенчики — ах, досада — совсем ещё желторотые: сколько бы они ни пытались его переиграть, он всегда на шаг впереди, сколько бы ни старались за ним шпионить, он узнаёт об этом раньше, чем они успевают составить план. Тургенев мнит себя орлом, но его дорогие подопечные, неоперившиеся, необученные, торопливые и несуразные, вот-вот один за одним сорвутся из гнезда, и будет удачей, если он сумеет подхватить хотя бы одного. Он не успеет этого понять, а его послушные последователи уже разобьются о землю.       Не следовало строить гнезда на отвесной скале.       Фёдор вошёл в кабинет, услышав краткое «открыто» в ответ на свой осторожный стук, и улыбнулся.              — Здравствуйте. Я прошу прощения, что имею наглость Вас беспокоить. Лидия Дмитриевна, если не ошибаюсь?       Женщина, чьи волосы были собраны в тугой пучок, сперва нахмурилась, но как только он обратился к ней по имени, черты её лица, едва тронутого первыми морщинами, смягчились. Сработало. Предсказуемо.       — Да, я. Здравствуйте. Боюсь, я Вас не знаю.       — Ах, что Вы, — беззаботно отмахнулся Достоевский, — Вы и не должны… Я лишь ценитель, который не смог не воспользоваться возможностью зайти, чтобы поблагодарить Вас за такой весомый вклад в образование юного поколения. Вы приучаете их к искусству… это достойно уважения.       Преподавательница хмыкнула и отвела взгляд, мол, «будет вам», но от него не укрылось, что она немного растерялась и зарделась, и уголки его губ расползлись шире. Вероятно, нечасто она получала признание своего труда, и внезапно подпитавшая самолюбие фраза тут же улучшила ей настроение и сделала более открытой к общению. К тому же, ей было прекрасно известно, что присутствующие на сегодняшнем концерте люди были не последними лицами в городе — это тоже было плюсом в пользу решения выйти на контакт.       Даже проще, чем предполагалось.       — Я полагаю, вы работаете уже не первый год, — начал Фёдор издалека, и она поспешила согласиться.              Потребовался всего один вопрос. Преподавательница, польщённая вниманием, охотно делилась опытом и очень быстро разговорилась сама — да настолько, что её болтливость граничила с неприличной: Достоевскому уже не нужно было проявлять инициативу, от него требовалось лишь участливо кивать головой с едва заметной улыбкой и время от времени направлять беседу в нужное русло.       Когда она наконец заговорила о ранних годах своей работы, Фёдор удовлетворённо ухмыльнулся — всё шло, как и планировалось.       — Не могли бы Вы поделиться поподробнее? Любопытно, были ли у Вас уже тогда такие выдающиеся ученики, как сегодня?       — У меня есть даже несколько грамот и фотографий с тех лет, если Вам интересно.       — С радостью бы ознакомился.       Искусно маскируя равнодушие, он безмятежно наблюдал, как женщина выуживала с верхней полки одного из высоких шкафов пыльный фотоальбом, как водружала его на стол и с торжественным видом листала страницы. Она увлечённо и гордо рассказывала о своих профессиональных достижениях и первых учениках, а Фёдор в это время думал о том, насколько же легко управлять настроением людей. Преподавательница охотно выкладывала ему абсолютно всё, что помнила из своего трудового опыта, включая личные данные учеников, в обмен на всего-то пару слов ненавязчивой лести, и даже не подозревала, что на деле большая часть рассказанного Достоевского не интересовала совершенно и что все его вопросы были заданы ради одной-единственной детали, упоминания которой он терпеливо дожидался… и дождался.       — О, чудесная фотография. Одна из первых побед, полагаю?       Его слова вынудили женщину прекратить перелистывание, и альбом остался раскрытым на странице, где на фотографии была изображена сероглазая девочка лет двенадцати-четырнадцати с чёрными волосами. Одетая в школьную форму, она стояла на фоне инструмента в обнимку с небольшим букетом из белых роз и грамотой в руке. Карточка была датирована чуть менее, чем десятилетием тому назад, и необычно кратко подписана: «А».       — Да… так и есть, — с небольшой заминкой протянула женщина, и за этими словами последовала пауза. Достоевский вкрадчиво подтолкнул её продолжить:       — Вероятно, она Вам хорошо запомнилась?.. Лишь предполагаю, что для Вас и юной барышни это могло быть достаточно знаменательным событием, учитывая, что это, по-видимому, почти самое начало Вашего пути.       — Первые успехи в профессии всегда хорошо запоминаются, — неуверенно пожала плечами преподавательница. — Да, в тот день она действительно сыграла хорошо.       Она вновь остановилась, ещё раз рассмотрев фотографию с задумчивым выражением лица, и Фёдору опять пришлось самостоятельно побуждать её распространить свои слова.       — Удачно, когда ученику и учителю удаётся сработаться и сразу покорять вершины. Полагаю, вас потом ждала ещё не одна победа?       — Увы, нет, — ответила она несколько холодно, и за этими словами, ему почудилось, крылась старая обида. — Вообще способная была девочка — музыку любила, занималась усердно… была большой поклонницей Ференца Листа, мечтала когда-нибудь суметь сыграть что-то из его произведений. Но наши пути разошлись… как-то очень неожиданно, если честно.       — О, — изобразить искреннее понимание на лице было проще простого, — как досадно.       — Да, действительно. Она могла бы чего-то да добиться, но решила бросить, ничего не сказав и не прощаясь. И знаете, формальности в сторону — даже просто по-человечески это, как минимум, некрасиво, — неожиданно резко заявила преподавательница, и обида в её голосе теперь звучала куда более явно, пусть она и пыталась скрыть её за маской безразличия. — Если Вам интересно моё мнение, едва ли она занимала бы какие-то места без чуткого руководства, — женщина не добавила слова «моего», всё ещё стараясь скрыть, насколько та ситуация уязвила её самолюбие, но было очевидно, что большинство заслуг воспитанницы она приписывала своим великолепным наставническим способностям и была очень оскорблена тем, что от них отмахнулись, как от мусора, уйдя по-английски. — Но некоторые слишком уверены в своих силах и, по-видимому, не считают нужным даже уважительно попрощаться с педагогом, вложившим в их образование столько сил, — хмыкнула она. Достоевский покачал головой с напускным разочарованием.       — Ах, как жаль, что некоторые люди так неблагодарны… даже когда так многим Вам обязаны, — преподавательница, явно согласная с этими словами, легко кивнула, будто бы говоря «вот-вот». — Но очень радует, что после этой возмутительной ситуации Вы продолжили свой путь и всё ещё направляете юные таланты. Уверен, Ваши нынешние воспитанники куда более высоко ценят Ваш вклад в их образование.       — Хочется в это верить. Благодарю за добрые слова, — попыталась она ответить безразлично, но ухмылка грозилась вот-вот проявиться на её лице.       Всё-таки лесть была почти безотказным методом.       Достоевский был уверен, что дай он ей волю, она бы ещё долго разглагольствовала о своих успехах и жаловалась на перипетии, но он узнал всё, что было ему необходимо, и тратить ещё больше своего драгоценного времени на бесполезную болтовню был не намерен, а потому поспешил извиниться.       — Прошу прощения, но я, кажется, совсем не уследил за временем, — проговорил он, пока она не успела продолжить. — Боюсь, на этом нам пора распрощаться. Было очень приятно послушать Вас. Спасибо и дальнейших успехов. Надеюсь в будущем услышать о многих юных пианистах, вышедших из-под вашего крыла.       — Что Вы, что Вы, не стоит… мне было в радость побеседовать. Спасибо за Ваш интерес. Будем рады видеть Вас на других наших концертах, — и она довольно улыбнулась. С вежливым «доброго вечера» Фёдор тихо покинул кабинет.       Дверь закрылась, и он ухмыльнулся. Глаза не по-доброму сверкнули.       Ни одна из рассказанных этой женщиной историй не была ему хоть сколько-то интересна.       Она сама была человеком заурядным, игра её учеников — достойной, но не выдающейся, потому он не испытывал ни капли сожаления, когда во время беседы мысленно окрестил её праздную болтовню совершенно пустой и бесполезной — даже навевающей скуку. Но это не имело значения, ведь он узнал всё, что хотел — а заключалось это в истории той самой старой фотографии.       Женщина почти ничего о ней не рассказала, но даже той крупицы информации было достаточно, чтобы Достоевский с лёгкостью сделал выводы. В конце концов, ему многого и не надо было — лишь получить подтверждение предположений, выстроенных на основании записи с камеры видеонаблюдения из дома недавно покончившего с собой богатея, чей труп нашли в его же кабинете. Имеющиеся у Фёдора сведения как нельзя складно легли в ряд с тем, что он услышал от преподавательницы. Пазл сложился. Теперь, получив желаемое подтверждение собственных теорий, Достоевский мог с уверенностью предпринимать действия.       Всё-таки вечер выдался насыщенным.       Разговор в кабинете его задержал, и к моменту, когда Фёдор покидал здание, оно уже опустело. Впрочем, он был более чем уверен, что кто-то из Дворянского Гнезда всё ещё сновал в тенях, пытаясь взять в толк, что же он замышляет.       Что ж, пусть смотрят. Ходить на концерты — не преступление, беседовать после с его организаторами — тоже, а пристрастие Достоевского к классической музыке — факт общеизвестный, потому никто не смог бы связать его присутствие здесь с какими бы то ни было тайными замыслами и обвинить в коварстве.              Люди Тургенева наверняка чуют, что что-то не так, но нет ни единой вещи, которая объяснила бы им, что именно. Ещё нескоро они сообразят, что всё это время под маской праздного досуга Фёдор уверенно тянул козыри себе в руку. И когда они наконец поймут, будет, вероятно, слишком поздно.       Ха-ха… Даже слишком весело.       Надев белую ушанку, Достоевский покинул здание.