Часть 2

– Сказала, что любишь, а сама почти все время проспала, – Ран едко щелкнул Миру по носу, когда они вышли из зала. – Так и ходи с тобой куда-то. – Ну прости, что по ночам я привыкла спать. Девушка отшутилась, но в ее голосе все равно проскользнули нотки грусти. И пусть два часа она провела в полудреме, наслаждаясь запахом Рана и тем, как он обнимал ее за плечи: на это время она все равно забыла о своей болезни. Говорят, что слезы лечат душу – и Мире сейчас очень хотелось заплакать. Потому что время с Раном всегда заканчивается, а ей приходится возвращаться в свой мир медленного угасания: мир, в котором завтра в любой момент может не наступить. Именно поэтому, когда старший Хайтани предложил Мире переночевать в машине, а на рассвете вернуться домой, пока родители не проснулись, та согласилась без раздумий. Девушка чувствовала, как сильно привязалась к Рану – и не хотела, чтобы эта ночь заканчивалась. Они вдвоем переместились на задние сидения. За окном были холода, но салон машины окутало тепло: Ран включил режим обогрева и обнял девушку – она даже не поняла, в какой момент старший Хайтани притянул ее к себе и начал целовать. Его поцелуи всегда были дурманящими: от них терялось ощущение времени и вообще реальности. Оставались только губы Рана и тяжелый запах его парфюма. –Если бы тебя украли в мир духов, то я бы сделала все, чтобы тебя спасти, – Мира прошептала это на ухо старшего Хайтани, доверчиво прижимаясь к нему. – Спасибо, теперь мне гораздо спокойнее, – по голосу Рана сложно было понять, шутит он или говорит серьезно: и это тоже была его отличительная черта. Мира в ответ только кивнула. Вокруг было темно, только салон машины слабо подсвечивался фиолетовым – а за окном снова пошел снег. Когда Ран перевел сонный взгляд на девушку, чтобы сказать ей об этом, та уже уснула, устроив голову на его плече. Старший Хайтани зачем-то взял ее руки в свои. Проваливаясь в сон, он думал только о том, какие же у Миры холодные пальцы – и это было еще одно их сходство. *** Первый луч утреннего солнца упал на глаза Рана – он поморщился, попытался отвернуться, но сон уже ускользнул. Мире повезло больше, и она все еще спала, привалившись к старшему Хайтани. Ран чувствовал, что все его тело затекло и ныло, но все равно не шевелился: чтобы не разбудить девушку. Впервые ему выпал шанс рассмотреть Миру так близко. Рассвет – это время откровений. Когда солнце встает, люди кажутся особенно хрупкими и искренними: они не стыдятся своей уязвимости и говорят о сокровенном. Ран много раз заставал рассветы. Когда тусил ночи напролет, когда вываливался из клубов, едва стоя на ногах, когда выходил на балконы чужих квартир, хозяев которых он даже не знал. Но этот восход солнца был особенным – потому что сейчас щеку опаляло дыхание Миры. Она привалилась к Рану так по-детски доверчиво. На лицо девушки падали косые лучи утреннего солнца, они переплетались с ее волосами, окрашивая их в золотой, рисовали узоры на бледных щеках. Ресницы Миры в этом свете отбрасывали нереально длинные тени – и почему-то Ран засмотрелся на это. Миру не разбудило солнце, а взгляд старшего Хайтани разбудил. Приоткрыв глаза, она посмотрела на его лицо перед собой без капли удивления – словно именно это и ожидала увидеть. Потом Мира перевела сонный взгляд на стекла машины: от холода они покрылись инеем. Улицы, залитые утренним солнцем, были пусты, город еще не ожил, чтобы запустить очередной зимний день. Мира вдруг подумала, как спокойно ей спалось в объятьях Рана. Как будто ее больное сердце одели в бронежилет, и теперь все печали этой жизни рикошетили от нее. – Почему ты так смотришь? – Мира потянулась, а потом снова устроила голову на чужом плече. – Впервые встречаю с кем-то рассвет, – Ран по привычке усмехнулся, убрав прядь светлых волос с лица девушки. – Вот наслаждаюсь моментом. – Не обманывай, а то потом захочется еще, – вздохнув, Мира запрокинула голову, глядя в холодные лавандовые глаза снизу вверх: она не понаслышке знала, как привыкаешь ко лжи. Старший Хайтани решил ничего не отвечать на это. Казалось, что зимний рассвет перенес их на другую планету, откуда Земли даже не видно – здесь конец света наступает не со скоростью звука, а с силой молчания. Прямо сейчас Ран злился на себя: потому что рядом с Мирой ощущает себя комфортно, даже проспав всю ночь в машине в неудобной позе – и это больше всего похоже на любовь. А влюбляться в планы старшего Хайтани не входило. – Ран, – Мира произносит это имя шепотом, сломанным дрожью. – Я хотела тебе кое-что сказать. Сказать, что если разрезать мою грудную клетку, там будет только мрак, а вместо сердца – бомба замедленного действия. Сказать, что каждую ночь я засыпаю с мыслью, что могу не встретить завтрашний день. Сказать, что я люблю тебя. – Я… – Мире казалось, что сейчас на ее плечи давил груз всех разбитых сердец на планете. – Я хочу сгореть, а не выцвести. Эти слова сами пришли на ум, а Ран как будто бы даже не удивился. Лишь на секунду на его лице появилось задумчивое выражение – это отразилось в переливе лавандовых глаз и чуть поджатых губах – а в следующий момент старший Хайтани уже притянул девушку к себе, осторожно целуя ее в лоб. – Хорошо, – голос Рана был непривычно спокойным, почти мягким: как одеяло, в котором хочется спрятаться от болезненной реальности. – Тогда мы обязательно сгорим, а не выцветем. Из машины Мира выходила со стойким ощущением того, что это лёгкое прикосновение чужих губ к ее лбу стало их своеобразной клятвой. Это было больше, чем признание в любви – это первые отзвуки весеннего тепла холодной зимой. Это – обещание найти такую изоленту, которая починит даже самое сломанное сердце. Это – приглашение посмотреть еще много фильмов на ночных сеансах. Мира проскользнула домой бесшумно. Утреннее солнце уже рисовало на полу причудливые узоры, дверь в комнату родителей была закрыта: спокойно и тихо, как будто жизнь поставили на паузу. До того, как ее разбудят в школу, есть еще час, чтобы поспать – но сначала Мире нужно сделать еще кое-что. В своей комнате девушка вырвала из блокнота листок и достала карандаш. *** Ран вернулся домой, даже не утруждая себя тем, чтобы ступать тише – родители как обычно на съемках, а Риндо всегда не спит до самого утра. Вот и сейчас из-за прикрытой двери слышалось клацанье мышки: Ран без стука вошел в комнату брата и сразу же свалился на его кровать – Риндо даже не повернулся к нему. Сначала младший Хайтани закончил сводить музыку и картинку в каком-то очередном видео, потом захлопнул макбук в ярких наклейках и только после всего этого крутанулся на стуле, чтобы оказаться лицом к брату. Тот никак не отреагировал, и Риндо снял очки, потерев переносицу. – Неужели она правда так хороша? – младший дразняще прищурился. – Впервые вижу, чтобы ради кого-то ты жертвовал сном. – Не твое дело, – в ответе Рана не было злости. – Сиди со своим видео, чего доебался? Старшего Хайтани не смущало, что в комнату брата он пришел сам. Просто после неземного общества Миры ему захотелось чего-то реального – например, стука пальцев Риндо по клавиатуре и его дурацких шуток. – Да просто интересно, она так хорошо сосет или еще какие-то таланты? – Риндо хмыкнул, а затем его лицо вдруг стало крайне озадаченным. – Подожди… Она тебе что, не дает? – Риндо, ты не понял, что я попросил тебя заткнуться? – вот теперь в голосе Рана послышались угрожающие нотки. – Неужели я дожил до момента, когда кто-то продинамил моего идеального брата? – не удержавшись, младший восторженно хлопнул в ладони. – А я тебе говорил, что эта девчонка не проста. Риндо хотел добавить еще что-то, но не успел: ледяные пальцы чуть сжали его горло с обеих сторон. Особенный талант Рана – передвигаться бесшумно. Только что он лежал на кровати, а уже через секунду стоит позади брата и держит его шею с показной нежностью: Риндо тут же застыл, понимая, что теперь над каждым словом нужно тщательно думать. Выводить Рана из себя – опасно для жизни. – Да я ведь просто спросил, что ты заводишься? – в конце концов, младший примирительно поднял ладони. – Нет ничего страшного в том, чтобы влюбиться. Влюбляются даже серийные убийцы и диктаторы, чем ты хуже? – Я. Не. Влюбился. Старший Хайтани произнес это с расстановкой, а затем вылетел из комнаты, громко хлопнув дверью. Риндо остался в одиночестве и потер шею. Быть младшим братом Рана Хайтани иногда бывает крайне сложно: никогда не знаешь, когда он вспылит и решит задушить тебя. Разгадать мотивы Рана сложно, но сейчас, задумчиво глядя ему вслед, Риндо определенно понимал одно. Старший Хайтани может использовать какое угодно слово вместо влюбленности – смысл от этого не поменяется. Его и Миру Такашиму уже связала вместе невидимая нить, разорвать которую без боли будет невозможно *** В тот вечер Мира надела сережки в форме сердец, выложенных сияющими красными камешками. Девушка вообще любила бижутерию и принты в форме сердца – она всегда отшучивалась, что, возможно, когда придет ее время умирать, смерть ошибется и поразит не то сердце. Мама Миры не любила эту ее привычку и просила дочь не гневить судьбу: но та не слушала. Да и сегодня был особенный день – их с Раном свидание. Старший Хайтани пригласил девушку в кальянную Нуар, сказав, что там будет тусовка, на которой его брат ставит музыку. Сначала Мира отказалась: подобные места точно были не для нее, ведь она не пьет, почти не танцует, даже кальяны никогда не пробовала. Тогда ей впервые показалось, что Ран разозлился – он ничего не сказал, но его лавандовые глаза будто бы покрылись инеем. И взгляд от этого сразу стал чужим, отстраненным. Тем же вечером Мира почти не спала – ей до слез хотелось побывать на тусовке хотя бы раз, почувствовать эту атмосферу, когда в тесном помещении смешивается свет, звук, энергия и люди. Лежа в кровати, Мира представляла, как вокруг вспыхивает неон, пахнет чужим парфюмом и кальянным дымом, а Ран держит ее за руку и складывает губы в эту лукавую, чарующую улыбку. Мира даже сама не знала, чего боялась больше – что просто умрет среди всеобщего веселья или что будет чувствовать себя дурой с другой планеты. А если не пойдет, будет еще хуже: Ран наконец осознает, насколько они с Мирой разные, и бросит ее. А ведь он – единственное, что наполняет жизнь смыслом, он заставляет поверить в будущее и чудеса. Это была болезненная зависимость. Мира это понимала, но просто не могла отпустить человека, который помог ей прочувствовать вкус жизни и показал, что такое юность – в Ране сосредоточились бессонные ночи и взгляды, полные теплоты. Именно поэтому Мира согласилась пойти, соврав родителям, что идет на дополнительные вечерние занятия по алгебре. И сейчас она стояла на пороге кальянной в коротком черном платье на тонких бретельках-цепочках, поверх которого был накинут укороченный пиджак – чтобы скрыть выпирающий под ключицами кардиостимулятор. Освещение в зале было мягким и плавно переливалось всеми оттенками фиолетового, сизый сладковатый дым наполнил воздух, в зеркальном потолке отражались развалившиеся на мягких диванах гости вечеринки – все это делало интерьер кальянной каким-то околдовывающим, почти мистическим. Взгляд Миры зацепился за большие неоновые буквы на стене – НУАР. Почему-то от этого слова плечи и руки девушки покрылись мурашками: словно кто-то невидимый коснулся ее кожи. Непроизвольно Мира чуть сильнее сжала ладонь Рана, и тот с удивлением обернулся. В этот же момент рядом с ними возник юноша с ярко-розовыми волосами, собранными в высокий хвост – его шею обвивал черный бархатный чокер. – Меня зовут Харучиё, я владелец кальянной, – парень поклонился, чуть посмеиваясь, а потом перевел взгляд внимательных глаз на спутницу Рана. – Какую красотку ты сегодня привел. – Хару, отъебись, – поморщившись, старший Хайтани просто спихнул юношу с дороги и потянул Миру за собой в толпу. – Фу, как некультурно! А я ведь просто хотел поздороваться! Этот крик Харучиё растворился в музыке и гуле толпы. Мира была рада, что они ушли от этого человека: он шутил и кривлялся, но при этом его глаза были, как безэмоциональные сканеры – и это пробирало до дрожи. Впрочем, остальные гости тоже не нравились девушке. Все вокруг громко хохотали, выдыхали мутный дым и потягивали коктейли в изящных бокалах: это ощущение было совсем не похоже на то, что было на концерте. Здесь Мира чувствовала себя чужой и не вписывающейся вообще никуда. – Взять тебе что-нибудь? – после долгой паузы Ран кивнул в сторону бара. – Я… Можешь взять воды, здесь очень душно. Кажется, старший Хайтани хотел что-то сказать: его лицо снова заострилось, а глаза всего на мгновение превратились в бездну мрака, скрытую за лавандовой вуалью радужки. А потом Ран просто встал и молча направился к бару. Мира чувствовала, что все идет как-то по-дурацки. Она отвечает невпопад, раздражает Рана, выводит его из себя. Сидя на мягком диване с плотно сжатыми коленями, Мира наблюдала за старшим Хайтани со своего места. Сначала он обогнул зал и подошел к пульту диджея, за которым сидел Риндо – они перекинулись всего парой слов, и, кажется, младший чему-то очень удивился: но Ран в ответ на это только пожал плечами. Отчего-то Мире от этого стало не по себе. Она буквально чувствовала, как тень чего-то мрачного, зловещего накрывает ее – и от этого не сбежать. Грудную клетку сдавило, словно грудь девушки затянули в тугой корсет. От духоты на самом деле кружилась голова. Мира с облегчением выдохнула, когда Ран все-таки пошел к барной стойке: но там он вдруг опустился на высокий стул и заговорил с Харучиё – хозяин кальянной мешал коктейли, параллельно затягиваясь стоящим здесь же кальяном. Ран выглядел так, как будто собирался проболтать с этим человеком довольно долго: словно Мира его не ждет. В окружении шумной толпы, девушка вдруг почувствовала себя самым одиноким человеком здесь. Вокруг одни незнакомцы, они бросают на нее заинтересованные взгляды, смеются, выдыхают в лицо дым. Мире показалось, что ее вдруг заперли в собственном больном сердце – она была изолирована от всех этих людей физически и морально. Прошла как будто бы целая вечность, прежде чем Ран вернулся. Он протянул Мире бутылку с холодной водой, а сам сжимал граненый стакан с виски – уже третий по счету. Мира чувствовала, что все взгляды устремлены на них. Потому что на этой тусовке Ран без преувеличения самый красивый: в простой белой рубашке, заправленной в брюки, он притягивает все внимание – девушки то и дело ходят мимо них, кокетливо оборачиваясь. Разговор все никак не клеился. Любая попытка Миры что-то сказать приводила к тому, что старший Хайтани либо отвечал нехотя, либо и вовсе молчал, скучающе глядя в свой телефон. Девушка буквально изводила себя, пытаясь понять, что она сделала не так. Примерно через полчаса такого молчания Ран вдруг поднял голову. Опьянение почти никак не изменило его лицо – только взгляд стал более затуманенным, размытым: как растекающаяся краска на мокрой бумаге. – Пойдем на второй этаж. Здесь шумно. Старший Хайтани коротко бросил эти слова и сразу же поднялся, даже не оборачиваясь, чтобы проверить, идут ли за ним. Одернув платье, Мира поспешно зашагала за Раном. До этого она почти не носила высокие каблуки, поэтому сейчас шла, чуть покачиваясь – но старший Хайтани не останавливался, чтобы подождать ее. Сегодня он другой: властный, холодный, равнодушный. Мира вдруг подумала, что настоящий Ран Хайтани может быть именно таким. И ей сразу же захотелось сбежать. Домой, к родителям, в собственную кровать – как можно дальше от этого вспарывающего сознание взгляда. На втором этаже было значительно тише: а еще здесь не сновали люди. Мира с облегчением выдохнула, но Ран не стал задерживаться в коридоре – он уверенно толкнул одну из дверей. Чуть замявшись, девушка последовала за ним. Сначала ее окутала тьма, но постепенно, когда глаза привыкли, Мира различила тусклое фиолетовое освещение по углам комнаты: это будто подчеркивало интимность этого места. Ран сразу же опустился на мягкий диван, вытянув ноги. Рядом стоял столик с тем же виски, какой он пил внизу – старший Хайтани спокойно налил себе еще один стакан и только потом обернулся к Мире, похлопав по дивану рядом с собой. Здесь девушке было чуть спокойнее: без взглядов чужих людей она чувствовала себя в безопасности. Только вот, садясь к Рану, она совсем не ожидала, что он вдруг возьмет ее за талию и резко переместит на свои колени – теперь Мира сидела на нем и была чуть выше. Сердце предательски заколотилось. – Ты боишься? – Ран спросил это вкрадчиво, будто чуть посмеиваясь, а затем заправил прядь волос девушки за ее ухо. – Что-то случилось? – Нет, я… – справиться с сердцебиением никак не получалось, и Мира вдруг поняла, что задыхается. – Я… подумала, что сделала что-то не так. Ты сегодня… другой. – Просто устал, – в полумраке было видно, как губы Рана снова складываются в усмешку. – Хватит так смотреть, обними меня. Холодные руки Миры неловко обвили шею старшего Хайтани, и он тут же притянул ее к себе. Теперь они почти соприкасались носами, и Мира ощущала на лице дыхание Рана – тяжелое, алкогольное, хищное. Он гладил девушку по спине, и постепенно та начала успокаиваться: возможно, она правда просто надумала себе лишнего – ведь сейчас старший Хайтани снова ласковый и чуткий. Ран первым начал поцелуй. Его губы были терпкими от виски, и Мира подумала, что ей это даже нравится: а еще ей нравится, как чужие пальцы касаются ее выпирающих позвонков через тонкое платье. Но потом руки старшего Хайтани вдруг поползли выше – он попытался снять с девушки пиджак. Миру будто ударило током. Она сразу представила, как Ран видит уродливую выпуклость кардиостимулятора под ее кожей – и сражу же в отвращении отстраняется. Даже если он не разглядит этот дефект в полумраке, он обязательно почувствует его. Неловко дернувшись в сторону, Мира упала на диван, утянув Рана за собой: теперь уже он прижимал ее к мягкой поверхности. – Что это было? – старший Хайтани в недоумении посмотрел на девушку, даже с такого расстояния ощущая, как бешено колотится ее сердце. – Ты ведь не пила? После этих слов Ран снова потянулся к чужому пиджаку, но Мира вцепилась в его руки, не давая ему сдвинуться. Теперь уже старший Хайтани нахмурился и сел прямо, поправляя растрепавшиеся волосы: даже с таким слабым освещением было видно, как его глаза сощурились в раздражении. – Предлагаешь мне вечно играть с тобой в детский сад? – слова Рана почти сочились ядом. – Мира, думаешь, я хочу только целоваться в машине и смотреть мультики? – Я… – от растерянности девушка даже не знала, что говорить. «Я хочу дать тебе все, но я просто не могу» – эти слова чуть было не сорвались с ее губ, но Мира молчала, тяжело дыша. – С тобой пиздец нелегко, – Ран налил себе еще виски и в этот раз чуть промахнулся, плеснув на пол. – Ты думаешь, что ты какая-то особенная? Что тебя нужно как-то по-особенному завоевывать? А тебе не кажется, что я уже и так дохуя всего сделал? – Ран… Я… Мира просто не знала, что ей говорить. Она больше не могла врать, но и сказать правду тоже не могла: поэтому просто сидела, растерянно хлопая глазами. Если она скажет про свою болезнь, то все закончится здесь и сейчас. В этот миг все, что было раньше, потеряет свое значение – тяжело дыша, Мира смотрела на Рана и с трудом сдерживалась, чтобы не заплакать: она бы не смогла заговорить, даже если бы захотела. Голос слишком дрожал. Сейчас в комнате их было трое – Ран, Мира и ее ложь. – Послушай, я просто… – Уходи, – старший Хайтани безразлично махнул рукой в сторону двери, а затем чуть поморщился. – Не хочу тебя видеть. – Ран, – по щеке девушки скатилась слеза, но в темноте этого было не заметно. – Я не могу тебе сказать, но поверь мне… – Блять, я сказал, что не хочу тебя видеть. Ты даже этого понять не можешь? Ноги не слушались, и Мира не запомнила, как выходила из комнаты. В память врезалось лишь то, что старший Хайтани даже не смотрел в ее сторону: он отвернулся к стене и вернулся к своему виски. Вокруг все расплывалось от слез, и Мира ощущала только ноющую боль в груди – каждый миг сейчас казался проклятием, каждый вдох наполнял легкие тоской. Девушка как будто даже не верила в произошедшее до конца: это страшный сон или наваждение больного сердца – что угодно, но только не реальность. Несколько раз Мира чуть не свалилась с лестницы: ноги просто подгибались. Внизу все было по-прежнему – грохотала музыка, в воздухе клубился дым. Без Рана Мира ощущала себя брошенным ребенком в толпе враждебных взрослых – больнее всего было от того, что едкий голос в душе шептал: «ведь ты была к этому готова». Именно такой исход девушка и ждала. Им с Раном не суждено быть вместе – они, как Луна и Солнце, которые никогда не сблизятся. Разумнее всего было бы просто уйти: но сознание Миры забил сладковатый кальянный дым, а сердце тянуло болью – казалось, что в грудную клетку вбивают гвозди. Все диваны были заняты, да и возвращаться туда не хотелось. Оглядевшись, Мира вдруг поняла, что у барной стойки никого нет: Харучиё скучающе стоит там один, затягиваясь кальяном и выдыхая дым в зеркальный потолок. – Сделай мне коктейль, – Мира неловко упала на высокий барный стул. – Пожалуйста. От этого вежливого «пожалуйста» Харучиё хохотнул, но затем все-таки отложил трубку кальяна в сторону и с любопытством оглядел девушку: в его стеклянных глазах переливалась насмешка. – Хорошо, – Харучиё подмигнул и растянулся в улыбке. – Что тебе сделать? – Мне… – Мира поняла, что все услышанные в сериалах названия коктейлей вылетели из головы: кажется, она бы даже собственное имя сейчас не назвала. – Не знаю. Что-нибудь. – Моя хорошая, – голос Харучие сочился притворным сочувствием. – Коктейли это не просто алкоголь, это настоящий ритуал. Он должен попасть в твою душу, смягчить печаль и сделать радость ярче, погрузить тебя в поток удовольствия. Понимаешь? Смягчить печаль? Мире казалось, что сейчас она сможет выжить, только если у нее из груди вырвут это дурацкое бракованное сердце. – Тогда… – на секунду голос девушки дрогнул. – Сделай мне что-нибудь от разбитого сердца. – Оу. Это было единственное, что сказал Харучиё. После этого он на какое-то время задумался, а затем кивнул каким-то своим мыслям и развернулся к бару – бутылки в его ловких пальцах мелькали так быстро, что Мира даже не успела разглядеть, что он смешивает. Она пришла в себя, только когда Харучиё с ангельским выражением лица протянул ей что-то бледно-желтое с долькой лимона сверху. – Водка с энергетиком, – хозяин кальянной любовно оглядел свое творение. – Заведет даже сердце, которое разбили на кусочки. Мира не поняла, что имел в виду Харучиё, но стакан все равно покорно приняла: он обжег ладони холодом. На секунду девушка задержалась у бара – ей было почти физически необходимо с кем-то поговорить, излить душу, услышать хоть какое-то утешение. Но Харучиё уже отвернулся к своему кальяну и безразлично выдыхал дым в сторону. Вздохнув, Мира со своим коктейлем начала пробиваться сквозь пьяные тела в поисках свободного дивана. Несколько раз ей свистели вслед, один раз кто-то даже вцепился в ее руку, и девушка обернулась, надеясь увидеть Рана – но это был лишь очередной обдолбанный незнакомец. Когда Мире все-таки удалось найти себе место в самом углу кальянной, она буквально рухнула на мягкий пуф: прийти в себя все еще не получалось. Казалось, что все ее надежды рушатся, как картонный домик. Рядом с Раном Мира ощущала себя такой защищенной – как будто с этим человеком ее болезнь отступала, и она могла проживать ту жизнь, о которой мечтала всегда. Девушка столько раз представляла себе сцену объяснения: когда ей придется рассказать Рану о своем дефекте. Но она даже не знала, что это окажется настолько болезненно – старший Хайтани был таким холодным, чужим. Будущее, которого Мира так боялась, наступило. И теперь она просто не знала, что делать дальше. В голове было пусто, перед глазами пульсировал розовый неон кальянной, и девушка сама не заметила, как выпила половину стакана: Харучиё смешал ингредиенты так, что Мира даже алкоголь почти не чувствовала – только легкую сладость. Сначала это было даже приятно. Мысли размывало, сцена с Раном как будто отдалялась, и Мире удавалось переключиться на здесь и сейчас: на собственные холодные дрожащие руки и… странное, участившееся сердцебиение. Резко выдохнув, девушка невольно потянулась к грудной клетке, но руки ее не слушались. Развалившись в кресле, Мира ощущала себя неловким манекеном, который не может даже пошевелиться. Сердце в груди колотилось все быстрее и как будто бы норовило выбиться под самое горло: словно бомба замедленного действия. Еще минута, и пальцы сами разжались. Стакан с недобитым коктейлем рухнул на пол, разбившись вдребезги, но среди музыки и шума толпы на это никто не обратил внимания. Мира чувствовала, как беспорядочно, воспаленно сокращается ее сердце. Грудную клетку внезапно пронзила такая боль, что девушка невольно закричала – но этот крик был беззвучным, даже голос отказывался подчиняться. Мира чувствовала, как ее колотит от холода, но вместе с тем на висках выступили капли пота. Мысли лихорадочно скакали с одной на другую, словно фильм поставили на перемотку, но один кадр там все время повторялся – холодные лавандовые глаза. Мире было настолько страшно, что по щекам начали неконтролируемо катиться слезы. Голова раскалывалась на кусочки, грудную клетку сковала боль, но все-таки девушка сумела прошептать: – Ран… А потом перед глазами все померкло. *** Ран вышел из комнаты на втором этаже, чуть покачиваясь. Он был зол, а в таком состоянии ему хотелось кому-то хорошенько врезать: так, чтобы разбить нос и выбить пару зубов. Чувство совершенной ошибки давило на плечи почти ощутимо, а старший Хайтани ненавидел это чувство больше всего. Потому что он всегда прав. Мира для него была всего лишь объектом интереса – как брендовая шмотка, которую покупаешь один раз, чтобы понтонуться перед друзьями, а потом задвигаешь в шкаф и не вспоминаешь больше никогда. Точно, именно так. И он задвинул Миру в шкаф: потому что возился с ней слишком долго, а это не стоило того. Да, она красивая и так заразительно смеется невпопад, она как будто с другой планеты и гадает на киндер-сюрпризах, она заменила фото вокалиста на сумке их с Раном фотографией из пурикуры, но… – Нахуй, – старший Хайтани с силой оттолкнул кого-то в сторону и уверенно прошел к бару. – Пошла она нахуй. Нужно будет найти себе новую девчонку – в их классе красивых больше нет, но можно наведаться к Риндо и найти себе малышку на год младше: так будет даже интереснее. Ран почти насильно заставлял себя думать об этом, когда его взгляд зацепился за разметавшиеся по полу светлые волосы. Он был предельно пьян, и почему-то в этом увидел что-то трагичное, почти пугающее. Уже давно сердце Рана не стучало так бешено. Старший Хайтани сделал несколько широких шагов к лежащей на полу девушке. Теперь он уже не сомневался, что это Мира – из-под спутанных светлых прядей торчали сережки-сердечки: Ран обратил на них внимание еще в начале вечера. В голове мелькнула мысль, что Мира не могла так напиться – и от этого стало еще более жутко. Протрезвев за долю секунды, Ран резко опустился на колени рядом с девушкой и перевернул ее на спину. Сама Мира была настолько белой, что в свете неоновых ламп отливала синевой, а ее глаза закатились – Ран ошарашенно смотрел в безжизненное лицо девушки и просто не понимал, что делать дальше. Мысли как будто поставили на паузу, и он не мог даже двинуться с места. Кажется, Ран несколько раз шептал имя Миры, но та не реагировала вообще никак. Только спустя несколько минут в голову пришла идея проверить сердцебиение: неслушающимися пальцами старший расстегнул чужой пиджак с третьей попытки и тут же ошарашенно замер. Его взгляд застыл на костлявой грудной клетке и странной выпуклости под острыми ключицами. Мозг еще соображал, что произошло, но губы сами прошептали: – Скорую… Нужно вызвать скорую. *** Ран, мне так не хотелось начинать это письмо с самых банальных слов, но я просто не придумала ничего другого, поэтому… Если ты читаешь это, то меня уже нет в живых. Сегодня – день, когда мы с тобой встретили рассвет, и, возможно, для тебя он ничем не отличается от череды других дней, но для меня он стал самым особенным и счастливым – именно поэтому я решила написать тебе сейчас: когда это ощущение безграничного счастье еще такое отчетливое. Я поклялась себе не переписывать это письмо, чтобы ни произошло. Если мы с тобой поругаемся, если я буду зла или расстроена и захочу сказать тебе самые ужасные слова на свете, я не трону это письмо. Хочу, чтобы в твоей памяти я осталась такой – счастливой и очень влюбленной в тебя. Прежде всего: прости меня. Прости за то, что не рассказываю тебе правду. Сколько я себя помню, моя жизнь была такой блеклой, бессмысленной – больницы, страх в глазах родителей и одиночество в собственной комнате. Когда ты ворвался в череду моих одинаковых дней, я просто сдалась: потому что хотела хотя бы немного побыть самой обычной девушкой, влюбленной и чуть наивной. С тобой я чувствую себя так хорошо и забываю о том, что мое время очень ограничено, а это так эгоистично по отношению к тебе. Я не могу залезть в твою душу, но я очень хочу верить, что ты тоже любил меня искренне. Если это так, то сейчас ты должен меня ненавидеть – наверное, ты будешь думать, что если бы знал правду, то со мной вел бы себя по-другому. Мне нравится наше время вместе, и я не хочу ничего менять, пусть это длится как можно дольше. Прости меня за слабость, но сейчас я плачу – потому что думаю, как сильно хочу встретить весну с тобой: и так больно знать, что этого может не произойти. Мое глупое сердце может остановиться в любой момент. Я эгоист, потому что знаю, что наше с тобой время ограничено, и особенно ценю каждый момент, а тебя я лишаю этого шанса. Ран, мне так сильно жаль, что все вышло именно так. Хочется сказать так много, но… Думаю, тебе будет утомительно читать это длинное слезливое письмо, так что… Я люблю тебя. И если ты тоже любишь, постарайся не слишком сильно грустить, когда я умру, хорошо? Позволь мне еще немного побыть эгоистом и попросить тебя об одном одолжении – живи ярко и держи кусочек воспоминаний обо мне в твоем сердце, и тогда я точно буду чувствовать, что наша история не была напрасной.

Мира

Холодный ветер хлестал по рукам, кожа покраснела от мороза, но Ран все равно продолжал сжимать смятый листок бумаги – это письмо на похоронах Миры ему отдала ее заплаканная мама. Старший Хайтани открыл его только вечером, когда вернулся домой, а потом не спал целую ночь. Он еще никогда не чувствовал себя так странно: глядя в потолок в темноте, Ран впервые думал, что совершил ошибку. После похорон старший Хайтани перечитывал это письмо каждый день – кажется, он даже заучил его наизусть. Он ни разу не плакал, но сердце будто бы сдавили в тиски, отчего оно едва билось: Ран отстраненно думал, что, возможно, именно так и чувствовала себя Мира. Сначала в том, что произошло, он винил всех – Риндо за тот дурацкий разговор, Харучиё за чертову водку с энергетиком, Миру за то, что скрыла от него самое важное. Иногда это даже доходило до ненависти. В такие моменты Ран уходил на пробежку: он бежал по морозному зимнему воздуху до тех пор, пока ноги не начинало сводить от усталости, а легкие не жгло, словно в груди разгорелся пожар. Но постепенно Ран понимал, что вся эта ненависть была обращена только к нему самому. Сегодня он пришел на могилу Миры впервые после ее похорон. Прошел месяц, но здесь все до сих пор усыпано цветами. Ран остановился прямо напротив надгробия, с которого на него, чуть улыбаясь, смотрела Мира: кажется, на этом снимке она была чуть младше той, какой он ее знал. Лицо старшего Хайтани скрывал объемный шарф – виднелись только два пустых лавандовых глаза. Не торопясь, Ран достал из кармана куртки сигареты, оттянул край шарфа и закурил, присев на корточки. Все эти высокие слова – о том, что боль со временем затухает, что она размывается, как берег волнами моря, и становится блеклой – все это раздражало Рана. Отчего-то он думал, что и Мире они тоже не нравились. – В первое время после твоей смерти я даже думал, что мне нужно переосмыслить свою жизнь и стать кардиохирургом, спасать таких же, как и ты, – старший Хайтани выдохнул дым в сторону, а потом снова повернулся к надгробию. – Но все это такой бред, да? Больше Ран просто не нашел, что сказать. Он молча курил, вспоминая те недолгие дни, которые провел с девушкой – такие наивные и такие счастливые. А потом старший Хайтани вдруг улыбнулся. Поднявшись на ноги, он вытащил из кармана пару сережек: те самые сердечки, выложенные красными камнями. Одну сережку Ран положил среди многочисленных цветов, а вторую сжал в ладони и быстро зашагал к выходу с кладбища. Одно он знал абсолютно точно – у Миры получилось сгореть, а не выцвести.