Эпилог

«Разве должно было быть иначе?

Мы платили за всех, и не нужно сдачи.»

Иосиф Бродский

«Песня невинности, она же — опыта» 1972 г.

Клиника «Тихий берег» — частный реабилитационный центр для подростков с тяжёлыми психическими травмами. Располагался он на побережье Атлантики, в часе езды от ближайшего города. Белое здание с широкими окнами, выходящими на океан. Ни решёток, ни заборов с колючей проволокой — только тишина, ветер и запах соли. Питер Паркер (он попросил называть его Паркер, а не Старк) предстояло провести здесь три года (Питер ещё не знал). Первый год оказался наиболее трудным. Молодой человек практически не разговаривал. Он сидел на подоконнике в своей комнате, наблюдал за волнами и хранил молчание. Иногда, по ночам, он кричал. Крики были настолько громкими, что медсёстры прибегали, но к тому моменту он уже замолкал, свернувшись клубком под одеялом. Терапия не приносила результатов — не по причине некомпетентности врачей, а потому, что он не допускал их. Его разум представлял собой неприступную крепость с запертыми воротами, и он сам не ведал, где находится ключ. Тони приходил еженедельно, занимая кресло у кровати, как и прежде на вилле, и говорил о самых разных вещах. Он рассказывал о погоде, последних новостях, победе Морган в школьной олимпиаде и о новых розах, которые Пеппер посадила у озера. Питер слушал, не поворачивая головы. Лишь едва заметное постукивание его пальцев по одеялу в такт словам Тони служило единственным подтверждением его присутствия и внимания. Баки Барнс прибыл в клинику спустя четыре месяца после госпитализации Питера. Тони не обращался к нему с подобной просьбой; Баки самостоятельно связался с Пеппер, чтобы узнать адрес. Войдя в палату, Баки обнаружил Питера сидящим на полу, прислонившись спиной к кровати. Питер рассеянно перебирал пальцами бахрому ковра, его взгляд был пустым и отстранённым. Баки не стал произносить приветствий или задавать вопрос «как ты». Вместо этого он молча опустился на пол напротив, вытянув свою металлическую руку так, чтобы Питер мог её видеть. — Знаешь, — сказал Баки негромко, — меня тоже хотели сделать оружием. Только у меня на плече красная звезда была, а у тебя чип в спине. Питер поднял взгляд. Впервые за долгое время он смотрел осмысленно и с любопытством. — Ты меня помнишь? — спросил Баки. — Мы как-то раз виделись. Давненько. В аэропорту. Ты тогда в пижаме был, а я тебя ударить пытался. И тут перед глазами Питера прямо как старое кино пронеслось. Лейпциг/Гале. Взлётка. Шум, крики, обломки вокруг летают. А он сам — в новеньком красно-синем костюме, который тогда казался ему круче всего на свете. И прямо напротив него — мужик с железной рукой. Злой такой, опасный, с ледяным взглядом. — Ты тогда спросил: «Ты что, тот самый, кто из музея сбежал?» — вдруг выдал Питер, и в голосе у него проскочило что-то вроде смеха — впервые за долгие месяцы. Баки усмехнулся. — А ты ответил: «У тебя железная рука, это круто, чувак!» — Я действительно так сказал? — Питер приподнял бровь. — Один в один, — подтвердил Баки. — И я подумал: «Да этот пацан точно не в себе». Потому что нормальные люди посреди драки не раздают комплименты своим врагам. Питер опустил взгляд на металлическую руку — ту самую, которой его чуть не прибило. — Я тогда не знал, что тебя тоже… — он замолчал, подбирая слова. — Программировали? — закончил за него Баки. — Оружие из тебя делали? Заставляли делать то, чего ты совсем не хотел? Питер кивнул. — Ага. Я тоже не знал, — сказал Баки. — Мы оба были просто марионетками. Только меня поймали в сороковых, а тебя — в двадцать первом веке. Технологии поменялись, а суть осталась. Тишина в комнате стала какая-то другая, будто их общая. Словно между ними невидимая ниточка протянулась. — Они заставляли меня творить жуткие вещи, — продолжил Баки. — Я убивал людей. Хороших людей. Даже друзей. А потом мне память стирали, и я ничего не помнил. Но тело-то помнило. Кошмары — это был мой единственный способ не забывать, кто я на самом деле. Питер слушал молча, не перебивая. Его пальцы перестали теребить бахрому. Они просто лежали неподвижно. — Я никого не убивал, — тихо проговорил Питер. — Но я чувствую себя… грязным. Как будто он оставил след. Не только на теле, но и внутри. — Тенненбаум? — спросил Баки. — Да. — Знаешь, что мне реально помогло? — Баки наклонился вперёд. — Не то, что я всё забыл. И не месть. И не попытки стать таким, как все. А просто… разрешить себе быть тем, кто я есть на самом деле. Даже если я сломанный, злой, напуганный. Потому что пытаться быть кем-то другим — это и есть настоящая каторга. Питер поднял на него глаза. Они блестели от слёз. — Ты думаешь, что ты сломанный, — сказал Баки. — Думаешь, что тебя уже не починить. Может, это и так, но знаешь, что я понял за все эти годы? Не обязательно быть целым, чтобы жить. Достаточно быть хоть немного целым для одного дня. А завтра — там посмотрим. — Он встал, поправил куртку. — Я буду заезжать, если ты не против. Не каждую неделю, конечно, — я же не Тони, у меня терпения поменьше. Но иногда. Просто посидеть рядом и помолчать, потому что я молчать умею лучше всех. Барнс своё слово сдержал. Он приезжал раз в два-три месяца, садился на пол в комнате Питера, и они просто молчали вместе. Иногда час. Иногда два. Иногда — пока совсем не стемнеет. И это молчание было и тяжёлым, и одновременно очень лечебным, куда лучше всяких слов.

***

Питер начал свой рассказ не в кабинете терапевта, а во время прогулки по берегу в сопровождении доктора Морриса. Доктор Моррис, пожилой мужчина с седой бородой и спокойными, понимающими глазами, шел рядом. Они продвигались по мокрому песку, в то время как ветер развевал волосы Питера, отросшие за последние месяцы до плеч. — Знаете, — произнес Питер с внезапной хрипотой, голос его был непривычно надломлен после долгого молчания, — я не помню, когда в последний раз ощущал себя подлинным. Доктор Моррис не обернулся и не замер, лишь слегка замедлил шаг. — И кем же вы себя считали? — спокойно спросил он. — Маской, — ответил Питер. — Я был маской. Я делал вид, что всё в порядке, чтобы избавить их от боли. А они… они верили, потому что это было для них проще. Он остановился, глядя на океан. — Я почему-то думал, что если буду идеальным, то меня полюбят. А оказалось, меня и так любили. Просто я не умел это принимать. Ведь не знал, какой я на самом деле. Доктор Моррис одобрительно кивнул. — Питер, это здорово, что ты это понимаешь. Осознать, что чего-то не знаешь — это уже полдела на пути к знанию. С этого дня Питер начал говорить. Сначала он общался только на сеансах, затем с медсёстрами, а после этого и с другими подростками в общей гостиной. Он постепенно раскрывал подробности о «Озкорп», делясь информацией фрагментарно, словно извлекая осколки из глубокой раны. Он рассказал об операционном столе, об экспериментах, о Тенненбауме и произошедшем насилии, о своей смерти и последующем возвращении. Он также поведал о том, как ежедневно, просыпаясь на вилле, испытывал неопределённость в своей личности, не зная, кто он — Питер Паркер или Питер Старк. С каждым разом, когда он делился своими воспоминаниями, ему становилось немного легче, будто слова высвобождали тяжесть, давившую на его грудь.

***

Стивен Стрэндж появился в клинике на второй год, прямо перед Рождеством. Он никого не предупредил — просто переместился через портал в комнату Питера, когда тот читал старый потрёпанный роман. — Выглядишь ты гораздо лучше, — сказал волшебник, оглядывая его. — А ты выглядишь всë так же, — ответил Питер. — В смысле, всё такой же важный. Стрэндж хмыкнул, что для него было необычно. — Я пришёл не просто так поболтать. Хочу тебе кое-что показать. Не бойся, это не магия. Скорее… воспоминания. Такой сон, который будет как наяву. Сможешь увидеть то, что было, но ты совсем забыл. Питер нахмурился. — Это безопасно? — Абсолютно, — сказал Стрэндж. — Память твоя не изменится. И ложных воспоминаний не появится. Это просто… мой тебе подарок. За то, что я сразу правду не сказал. Питер подумал и кивнул. — Ладно, но если там будет Тенненбаум, я тебя ударю. — Договорились. Стрэндж коснулся его виска, и мир вокруг растворился.

***

Паркер стоял в гостиной — не у Старков, а совсем в другом месте. Уютная такая комнатка, без всяких выкрутасов, с цветочными обоями и стареньким диваном, на котором лежал вязаный плед. Пахло вкусно — печеньем и яблоками. С кухни послышался мягкий женский голос. — Питер, поможешь накрыть на стол? Он обернулся и увидел в дверном проёме Мэри Паркер, свою родную мать. Её глаза излучали тепло. — Мам? — выдохнул Питер. — Конечно, мама, — раздался голос сзади. Это был Ричард Паркер, его отец, точнее человек, который, похитил ДНК и соврал Мэри, но, возможно, по-своему любил. — Он всегда был маминым помощником. Помнишь, Питер, как в четыре года ты пытался замесить тесто, и всё твоё лицо было в муке? Питер не сохранил этих воспоминаний в реальности, однако во сне они предстали перед ним с необычайной ясностью: мимолетный образ маленького мальчика с мукой на щеках, звонкий смех матери и камера в руках отца. — А помнишь, как ты боялся пауков? — спросил Ричард, присаживаясь рядом. — Я однажды принес одного в банке, чтобы показать, а ты залез под стол и не вылезал оттуда два часа. — Я не боялся, — возразил Питер. — Я… изучал его. — Ты ныл, — рассмеялась Мэри. — Но потом сам попросил книгу о пауках в библиотеке. И читал её каждый вечер перед сном. Ричард Паркер говорили о нём — о маленьком, настоящем, о том, кого он сам почти забыл. Не о супергерое, не об идеале, не о проекте. А просто о мальчике, который когда-то боялся пауков, но потом полюбил их. Который плакал, когда случайно разбил мамину любимую чашку. Который обожал, когда папа читал ему на ночь «Звёздные войны». — Вы меня любите? — спросил Питер, и голос его дрогнул. — По-настоящему? Не за то, кем я стану, а просто… так? Мэри взяла его лицо в ладони. Её пальцы были тёплыми. — Питер, мы любим тебя с первой секунды, как узнали, что ты будешь. Ты был нашим сыном. И мы никогда не перестанем тебя любить. Даже когда уйдëм. — Но папа… — Питер посмотрел на Ричарда. — Он использовал ДНК Тони Старка. Он же обманул всех… — Он ошибся, — мягко сказала Мэри. — Он слишком сильно любил меня, я хотела семью, и твой отец стал одержим идеей создать семью, мы много раз пытались, правда. Мне пришлось обращаться к искусственной инсеминации, тогда я и забеременела тобой. — А потом ты заболел, я использовал теже биоматериалы, что и при оплодотворении, чтобы создать тело, оно было без души, оно не было полностью человеком. Я бы нашëл мага, чтобы в случае твоей смерти ты смог вернуться. Мы не хотели тебя потерять, потому что очень сильно любим. Я считал, что эта тайна никогда не выйдет в наружу, и ты будешь в безопасности. Я не знал, что настоящая опасность придёт не извне, а изнутри. Ричард опустил голову. — Прости меня, сын, — сказал он. — Я хотел как лучше. Не знал, что это будет стоить тебе так дорого. Питер смотрел на них — на двух людей, которых почти не помнил, но которые были частью его. И чувствовал, как внутри отпускает что-то, зажатое годами. — Я прощаю вас, — сказал он. — Обоих.

***

Сцена сменилась, перенося действие в другую, менее просторную и скромную квартиру, которая, тем не менее, излучала тепло. С кухни доносились звуки, указывающие на активную деятельность. Сам он выглядел немного старше, чем ранее. — Питер! Ужин через пять минут, мой руки! Голос тёти Мэй, живой и звонкий, с лёгкой хрипотцой, заставил Питера обернуться. Перед ним предстала не та фигура, что лежала на асфальте, а привычный образ тёти, которая обнимала его после школы, выражала недовольство разбросанными носками и испекала печенье по воскресеньям. — Тётя Мэй… — прошептал он. — Чего стоишь? — она вытерла руки о фартук и подошла, прищурившись. — Опять что-то учудил? — Нет, я… — Тогда чего такой кислый? Иди зови дядю и садитесь есть, он опять застрял в гараже с той старой развалюхой. Из коридора послышался голос дяди Бена: — Эта «развалюха», между прочим, проехала пол-Америки! И она не старая, она ретро! — Она сломалась, как только доехала до соседского почтового ящика, Бен! — крикнула Мэй в сторону коридора. — Это не ретро, это катастрофа! Впервые за весь сон Питер рассмеялся. Он вспомнил, как дядя Бен постоянно ремонтировал автомобиль, который ежемесячно выходил из строя. Они проводили время в гараже, вдыхая запахи масла и бензина, пока Бен непринужденно, без пафоса, рассказывал ему о важности ответственности. — С большой силой приходит большая ответственность, — тихо сказал Питер. Бен вошёл в кухню — молодой, улыбающийся, с масляным пятном на щеке. — Ты что-то сказал, малыш? — Я… я просто вспомнил. — Это хорошо, — сказал Бен, поглаживая его по волосам. Помнить, значит сохранять в воспоминаниях то, что важно помнить. Они сели ужинать втроëм, совсем как до всех тех событий. Мэй предлагала ему добавки, Бен делился забавными историями со своей работы, а Питер слушал и улыбался искренне, как ребёнок, который чувствует себя в полной безопасности. — Мы всегда будем твоей семьёй, — сказала Мэй, когда он поднялся из-за стола. — Что бы ни случилось, кем бы ты ни стал. Ты наш Питер, и это навсегда. — И смотри мне, не вздумай снова помирать, — добавил Бен. — Тут без тебя печеньки никто есть не будет. Питер обнял их обоих так крепко, как будто больше никогда не отпустит. И когда он открыл глаза, они всё ещё были рядом. Живые. Тёплые. Настоящие.

***

Сцена перелистнулась в третий раз. Питер стоял в лаборатории в башне Старков. Здесь было светло. На столе лежал незаконченный дрон, а в углу сидел Тони — молодой, почти без седины, с горящими глазами. — Смотри, паучок, — сказал Тони, подзывая его к голограмме. — Я тут подумал: если добавить в твои веб-шутеры систему автоматической перезарядки, то… — То они станут тяжелее на тридцать процентов, — перебил Питер. — И я потеряю мобильность. Лучше увеличь ёмкость картриджей на десять процентов и оставь ручную перезарядку. Тони замер, потом рассмеялся. — Боже, ты будто моя копия. Даже споришь как я. В тот момент Питер не осознавал своего родства. Сейчас, во сне, он видел себя прежним — таким, каким был до событий, связанных с «Озкорпом», до утраты и всего последующего. Он был полон жизни, энергичен, остроумен. Он постоянно препирался с Тони, поддразнивал его, смеялся над его своеобразными привычками. А Тони… Тони смотрел на него с нескрываемой гордостью — столь искренней и подлинной, что у Питера перехватило дыхание. — Я горжусь тобой, — произнес Тони, словно прочитав его мысли. — За то, какой ты есть: упрямый, добрый, порой немного нелепый, но настоящий. — Я был настоящим? — спросил Питер, и его голос заметно дрогнул. — Ты всегда был настоящим, — ответил Тони. — Просто я не всегда умел это видеть. Думал, что если дам тебе безопасность и технологии — ты будешь счастлив. А ты хотел просто быть собой и боялся этого, потому что думал, что быть собой — значит быть обузой. Питер закрыл глаза. По щекам текли слёзы. — Я так боялся вас потерять, — прошептал он. — Что потерял себя. — Теперь нашёл, — Тони положил руку ему на плечо. — И мы тебя не потеряем больше никогда.

***

Питер медленно открыл глаза. В комнате клиники было тихо, только за окном кружился снег. Он лежал на боку, и щекой чувствовал что-то мягкое, знакомое. Уолтер. Питер взял игрушку в руки и замер. Это был тот же старый паук, которого Стрэндж подарил ему много лет назад в Святилище, но Уолтер претерпел значительные изменения. Кто-то, вероятно Морган, аккуратно заштопал все дыры, сделав стежки почти незаметными. Отсутствующую пуговицу-глаз заменили две новые, блестящие черные пуговицы с белыми точками, имитирующие настоящие паучьи глаза. Тело игрушки теперь было облачено в миниатюрный вязаный костюм Человека-паука: красный свитер с синей центральной полосой и черной нашивкой в виде паука на груди. Костюм сидел плотно, скрывая выцветшую и потертую ткань. На голове Уолтера красовалась маленькая вязаная синяя шапочка с помпоном. Питер недоуменно моргнул, затем заметил пришитую сбоку записку, написанную выцветшими чернилами: «Старичкам нужно беречь голову, ему уже целых 100 паучьих лет. Он теперь самый модный паук в доме. Не теряй его снова. Твоя М.» Записка завершалась сердечком и неровно нарисованным пауком. Питер прижал Уолтера к груди. Глаза защипало, но слёзы не потекли. — Спасибо, Морган, — прошептал он в темноту. — Ты лучшая сестра на свете. И ему показалось, или шапочка с помпоном чуть склонилась набок, будто Уолтер кивнул. — И спасибо, Стрэндж. Ему показалось, или ветер за окном ответил: «Пожалуйста». Питер снова уснул, но на этот раз сон остался — тёплый, живой, словно подаренный навсегда. Теперь Питер осознал: у него было не единственное прошлое, не одна семья и не одна жизнь. Всё это — родители, которые его любили; Мэй и Бен, которые его приняли; Тони, который им гордился — всё это было истиной. Просто он слишком долго не мог её разглядеть.

***

Клинику он покинул в конце лета, за месяц до своего пятнадцатилетия. Его выписали не вследствие «выздоровления» — термин, которого избегают врачи, а скорее потому, что он освоил навык сосуществования со своей болью, не позволяя ей доминировать. Он утратил желание умереть. Порой ему все еще было трудно, особенно по ночам, когда возвращались кошмары. Однако теперь он понимал, что это всего лишь сны. И что утром, когда он откроет глаза, кто-то будет рядом. Тони настаивал на самостоятельной поездке на автомобиле, как обычно. Но Пеппер решительно возразила: «Нет. Он ждал три года. Мы не потратим шесть часов на дорогу». И вот теперь над «Тихим берегом» зашёл на посадку небольшой частный самолёт. Питер стоял на лужайке перед клиникой, в одной руке сжимая рюкзак, а в другой — Уолтера, облачённого в новый костюмчик и шапочку. Ветер развевал его каштановые волосы, отросшие до плеч, которые он так и не подстриг. За прошедшие годы он похудел, но не до болезненности; скорее, его фигура стала подтянутой, как у спортсмена. Детская округлость исчезла с его лица, скулы заострились, а под глазами всё ещё виднелась лёгкая тень — напоминание о множестве бессонных ночей. Однако его взгляд… взгляд оставался живым. Усталым, но живым. Парень был одет в простую серую толстовку с капюшоном, джинсы и старые кроссовки. Трап самолёта с шипением опустился. Первой выбежала Морган. За три года она вытянулась, стала почти с него ростом, но в глазах у неё всё ещё горел тот же озорной огонь. — ПИТЕР! — закричала она, бросаясь к нему. Питер едва успел отставить рюкзак, как она повисла у него на шее. — Ты выросла, — выдохнул он в её макушку. — Ты тоже! И ты… ты пахнешь больницей, — она шмыгнула носом, но не отстранилась. — Полетели домой. Мама сказала, что мы будем есть пиццу каждый день, пока ты не лопнешь. — Я не лопну, — усмехнулся Питер. — У меня метаболизм. Вслед появилась Пеппер. Её движения были неспешными, и Питер вдруг осознал, что за прошедшие три года она также преобразилась: вокруг её глаз появились морщинки, которых ранее не наблюдалось. Однако её улыбка оставалась такой же тёплой, как и в день их первой встречи, когда она впервые обратилась к нему как к «сыну». — Здравствуй, солнышко, — сказала она, обнимая его. — Как же мы по тебе скучали. — Я тоже скучал, — ответил Питер, и это была правда. Ну и, наконец, Тони. Он вышел из самолёта последним. В руках у него был здоровенный бумажный пакет с надписью «Добро пожаловать домой». Он встал в двух шагах, оглядел Питера с головы до ног, задержавшись на длинных волосах, на тонких запястьях, на Уолтере в забавной шапочке. — Ну что, — сказал Тони, и голос у него дрогнул, — выглядишь фигово. Как и я. Мы друг другу идеально подходим. Питер засмеялся — коротко, хрипло, но от души. — Ты же каждый день приезжал, пап. Я знаю. Даже когда говорить не мог, я всё слышал. — Знаю, — Тони сделал шаг вперёд и обнял его. — И буду приезжать каждый день, пока ты не попросишь меня уйти. — Не попрошу, я же еду домой, там тебе приезжать не нужно, ты от меня не избавишься, — прошептал Питер в его плечо. Они стояли так долго, пока Морган не начала дёргать их за рукава: — Ну всё-всё-всё! Я хочу домой! И пиццу! И показать Питеру, как я переделала его лабораторию! — Ты что?! — Питер отстранился, округлив глаза. — Мою лабораторию? — Нашу, — поправила Морган с самым невинным видом. — Теперь она наша. — Боже, — простонал Питер. — Я уехал всего на три года, а вы тут захватили моё королевство. — Твоё королевство пылилось без тебя, — заметил Тони, подхватывая рюкзак. — Так что Морган его немного… оживила. — Она его взорвала, — шепнула Пеппер Питеру на ухо. — Я слышала! — крикнула Морган, уже взбегая по трапу. — Но это был учебный взрыв! По науке! Питер покачал головой, ощущая внутри давно забытое тепло. Семья, дом, споры о лаборатории — обычная, безумная, но нормальная жизнь. Парень поднялся по трапу и в последний раз взглянул на белое здание клиники. В одном из окон виднелась фигура доктора Морриса, который помахал ему. Питер помахал в ответ. — Прощай, — тихо сказал он. — Спасибо. Самолёт взревел двигателями, и через несколько минут они уже были в небе. Питер сидел у окна, смотрел на исчезающую береговую линию и чувствовал, как с каждым километром тяжесть в груди становится чуть меньше. Морган рядом с ним уже раскладывала на столике пиццу с пепперони. — Ешь, — скомандовала она. — Ты слишком худой. Мама сказала, что я должна тебя откормить. — Мама не могла такого сказать. — Могла. Я передаю её волю. Тони сидел напротив, смотрел на детей и улыбался. Пеппер положила руку ему на плечо. — Ну что, — спросила она тихо, — как ты? — Впервые за долгое время… хорошо, — ответил Тони. — Впервые — действительно хорошо. Питер откусил кусок пиццы, прожевал и сказал, глядя на проплывающие внизу облака: — Знаете… я боялся выходить. Думал, что снова не смогу. А теперь… — он замолчал, подбирая слова. — Теперь я просто хочу домой. Даже если там взорванная лаборатория и сестра-террористка. — Я не террористка! — возмутилась Морган. — Мама сказала, что кто-то подорвал мой 3D-принтер. Кто это сделал? — Он сам подорвался! У него были суицидальные наклонности! Питер засмеялся — громко, свободно, так, что у Тони защипало в глазах. Они летели домой. Все вместе. И это было важнее любых слов.

БОНУС

Уже как год, Питер вернулся домой. Навсегда. Питер более не страшился этого слова. Прежде «навсегда» казалось приговором — бесконечной чередой дней, наполненных необходимостью улыбаться, притворяться и быть удобным. Теперь же оно стало обещанием, тёплым, как плед Пеппер, надёжным, как объятия Тони, и звонким, как смех Морган.

Пробежка

Питер стремительно бежал босиком по влажному прибрежному песку. Тони, иногда пытавшийся присоединиться к нему, неизменно сдавался через полминуты, бормоча: «У него явно турбонаддув». Когда Морган бежала рядом, Питер незаметно сбавлял темп. Она обгоняла его, звонко смеялась и восклицала: «Паук сдулся!», а он делал вид, что запыхался. Её смех был дороже редких проигрышей. Иногда он бегал в одиночестве, слушая в наушниках старый плейлист, который Нед составил в прошлой жизни. Композиции из «Звёздных войн», «Индианы Джонса» и необычные треки восьмидесятых годов. Питер улыбался, ощущая, как ветер уносит прочь его боль.

Нед

Они списались через неделю после возвращения Питера из клиники. Нед заорал в трубку, потом заплакал, потом снова заорал. Они проговорили три часа. — Только никому, — попросил Питер. — Чувак, я десять лет хранил твой секрет. Я из-за тебя в школьном чулане сидел. — Приезжай на мои каникулы. Соберём «Тысячелетнего сокола». — Как раньше? — голос Неда дрогнул. — Как раньше. Карен и патрули По вечерам Питер надевал костюм. Красный, синий, с маской. Тенненбаума поймали, но мир полон ублюдков. — Карен, ночной режим. — С возвращением, Питер. Я скучала. — Я тоже, Карен. Он летел над крышами, и ветер свистел в ушах. Спасал кошек, помогал старушкам, ловил мелких грабителей. Мелочи, которые делали его счастливым. — Отличный вечер, — говорила Карен. — Лучший, — отвечал он.

Школа и экстерн

— Мне снова проходить алгебру? Я её уже проходил. В той жизни. — Повторишь, — сказала Пеппер. — Это полезно. — Можно экстерном? Я физику на уровне старшей школы помню. И с Тони в лаборатории работал. — А литературу? — спросил Тони. — Литературу люблю. Там можно спать на последней парте. Пеппер вздохнула, но одарила улыбкой. Питер уступил, осознав, что истинное детство не нуждается в ускорении, а не потому, что проиграл спор.

Утро следующего дня

— ПОДЪЁМ! — Морган прыгнула на кровать. — Ты обещал научить пользоваться веб-шутерами! — Показать — не научить, — пробормотал Питер. — Показать, значит научить! Ленивая задница! — Папа научил таким словам? — Папа. Он сел, потёр глаза. Сестра — растрёпанная, в его футболке (снова похитила), с горящими глазами. — Сначала завтрак. И если ещё раз назовёшь меня ленивой задницей, приклею к потолку. — Не приклеишь. Ты слишком добрый. — Хочешь проверить? — Не-а. Я побежала! Питер подошёл к зеркалу. Его отражение показывало юношу с отросшими волосами и шрамом на шее, но глаза его теперь были лишены былой пустоты. Это был не образец, не проект и не фальшивка. Это был просто Питер. Он сбежал по лестнице, влетел в кухню. — Доброе утро. — Доброе утро, паучок, — Тони улыбнулся. — Вафли стынут. — А я люблю тёплые. Питер откусил огромный кусок и сказал с набитым ртом: — Знаете… я, кажется, счастлив. Морган закатила глаза. Пеппер улыбнулась. Тони положил руку на плечо сына и сжал чуть крепче, чем обычно. Этого было достаточно. Конец.