Пустота и тишина

Вода сомкнулась над телом. Звуки, боль, жужжание чипа в позвоночнике и шепот голосов, произносивших «Образец А» и «фальшивка», исчезли. Осталась лишь холодная, густая, бесконечная тишина. Она обволакивала, проникала в легкие, вытесняя воздух, но Питер не сопротивлялся. Теперь же он смотрел вверх, туда, где сквозь толщу воды пробивался мутный, размытый свет, напоминавший освещение в операционной «Озкорпа» — белый, стерильный, безжизненный. — Хорошо, — подумал Питер. — Теперь всё закончится. Однако тишина не закончилась; кто-то ворвался в воду рядом, создав ударную волну. Сильные руки схватили Питера за плечи и пояс, потянув вверх. Питер попытался закричать, но из горла вырвалось лишь бульканье, а легкие обожгло ледяным воздухом, когда голова показалась над поверхностью. — ДЕРЖИСЬ! — голос Тони, искаженный паникой, пробивался сквозь шум в ушах. — Держись, малыш, я тебя вытащил, я тебя держу! Руки Старка обнимали Питера очень крепко. Парень не ощущал этого. Он смотрел на небо — серое, низкое, моросящее дождем — и не понимал, почему он все еще видит. С берега доносились крики: Морган, Пеппер, голоса слились в неразборчивый гул. Доктор Стрэндж, чей плащ развевался на ветру, спустился по воздуху к воде. Золотистые нити магии уже обволакивали Питера, стабилизируя его состояние, согревая и предотвращая потерю сознания. — Тони, немедленно неси его в медблок, — резко приказал волшебник. — Он теряет много крови. — Я знаю! — воскликнул Тони, прижимая подростка к груди. Бледная Пеппер бежала рядом. —Тони, он дышит неровно, его трясёт… — Пятница, ты подготовила операционную? — прохрипел Тони, переступая порог виллы. — Вызови Хелен Чо, пусть будет на связи. И всё остальное… всё, что есть… — Уже, босс. В медблоке виллы юношу уложили на стол. Его белая рубашка превратилась в мокрые грязно-красные лохмотья. Хирургические ножницы разрезали ткань, обнажая изрезанную спину с рваной раной у основания шеи, откуда всё ещё сочилась кровь, куда судорожно вводили тампоны, зажимы и кровоостанавливающие средства. Питер лежал на боку, поджав колени к груди, и смотрел в стену пустыми, влажными глазами с расширенными зрачками. Дыхание было поверхностным и частым. Он не издал ни стона, ни всхлипа, когда игла вошла в вену и когда врач промывал рану антисептиком, вызывая нестерпимое жжение. — Он в шоке, — произнесла Пятница голосом Хелен Чо, проецируясь на голографическом экране. — Требуется переливание крови и стабилизация. И, Тони… его психическое состояние вызывает у меня не меньшее беспокойство, чем физическое. Он абсолютно не реагирует. Это не просто боль. — Я вижу, — ответил Тони, стоя у стены и сжимая край стола. — Сделайте что-нибудь. Зафиксируйте его, дайте обезболивающее… что угодно. — Мы сделаем всё возможное, — заверила Чо. — Но вы должны понимать: физически он восстановится, а вот его психика… — Я сказал — сделайте! — рявкнул Тони, и в его голосе прозвучала знакомая всем беспомощная ярость. Через три часа Питера перевели в палату, где он провёл месяц в коме после похищения. Вокруг снова стояли мониторы, капельницы, системы жизнеобеспечения. Он лежал на боку, лицом к стене, со спиной в повязке и зафиксированной рукой для предотвращения выдёргивания катетера. Его глаза были открыты, но парень ни на кого не смотрел, просто лежал, и время от времени веки медленно опускались, а затем снова поднимались, словно проверял, не исчез ли мир. Тони сидел в кресле у кровати, как и тогда, когда Питер был в коме. Однако теперь всё было иначе. Тогда была надежда, что он проснётся, и всё наладится. Теперь мальчик был в сознании, но отсутствовал духовно. Тело находилось здесь, но разум витал где-то далеко, в той чёрной воде, из которой его вырвали. — Пит, — тихо позвал Тони. — Ты слышишь меня? Молчание. Только писк кардиомонитора нарушал тишину. — Я знаю, что ты злишься. Я знаю, что мы… что я… — его голос оборвался. — Но ты жив. И это главное, а всё остальное мы исправим. Обещаю. Питер не пошевелился. Его ресницы дрогнули, и по щеке скатилась одна-единственная слеза. Тони закрыл лицо руками. Мужчина захотел заплакать, но не мог. Внутри была лишь пустота, такая же, как в глазах сына. На следующий день врачи сказали, что физически Питер идёт на поправку. Регенерация начала востанавливать тело, но он не ел, не говорил, не спал (по крайней мере, не спал нормальным сном). Просто лежало тело, уставившись в стену, и иногда, когда никто не видел, его пальцы начинали дрожать, и он сжимал их в кулаки, пряча под одеяло. Пеппер приносила ему жидкие супы, пюре, йогурты. Он не открывал рта, пока она не начинала уговаривать, чуть ли не плача. Тогда он делал глоток, другой чисто механически, не чувствуя вкуса. Морган заходила в палату дважды. В первый раз она просто стояла в дверях, глядя на брата, и её губы дрожали. На второй раз она подошла, взяла его за руку и прошептала: — Питер, пожалуйста, вернись. Устного ответа не последовало, но его пальцы на секунду сжали её ладонь, так слабо, что можно было принять за случайность. Морган выбежала из комнаты и рыдала в коридоре, пока Пеппер укачивала её, как маленькую. Стрэндж приходил каждый день. Он проверял магический фон, сканировал ауру Питера, накладывал успокаивающие заклинания. Но они не действовали или действовали слишком слабо. Магия не могла вылечить душу, которая решила умереть. — Он не хочет жить, — однажды сказал Стрэндж Тони, когда они вышли в коридор. — Это не депрессия в клиническом смысле. Это… решение. Он принял его на пирсе. И теперь его тело существует вопреки его воле. — Так заставь его захотеть! — Тони схватил волшебника за край воротника. — Ты же Верховный чародей! Отмотай время, сделай что-нибудь! — Я уже отматывал, — Стрэндж отстранил его руку, и его голос был ледяным. — Когда он только упал в воду, я просмотрел тысячу вариантов. В девятистах он умирает. В девяноста остаётся вегетативным телом. В девяти — приходит в себя, но теряет разум навсегда. И только в одном… — он замолчал. — В одном что? — выдохнул Тони. — Имеет шанс, но не здесь, не сейчас и не с вами, — проговорил Стрэндж, устремив взгляд на дверь палаты. — Ему требуются время и пространство, дабы вновь обрести себя, свободным от вашей чрезмерной опеки, чувства вины и попыток тотального контроля. Тони отшатнулся, словно пораженный. — Ты предлагаешь мне удалиться? Покинуть его? — Я предлагаю вам прекратить душить его своей гиперопекой, — безапелляционно заявил Стрэндж. — Вы соорудили для него золотую клетку, Старк. Наипрекраснейшую, наибезопаснейшую, наидорожайшую. И он задыхался в ней годами, а вы делали вид, что не замечаете, поскольку так было комфортнее. Ведь если бы вы признали его страдания, вам пришлось бы признать собственное бессилие это исправить. Тони молчал. Его лицо было серым, руки дрожали. — Я не… — начал он. — Ты именно это и делал, — перебил Стрэндж. — Каждый раз, когда он улыбался, а ты верил этой улыбке, говорил «всё хорошо» и отключал тревожные сигналы своего разума. Ты заплатил цену, Старк. Теперь платит он. — Волшебник развернулся и ушёл, оставив Тони.

***

Питер не спал. Просто лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к звукам дома: скрипу половиц под шагами живущих, резкому, усталому голосу Тони, разговаривающего по телефону, гулу вентиляции в медицинском блоке и навязчивому жужжанию в голове, которое не исчезло даже после извлечения чипа.

Ты — образец и ошибка.

Закрыв глаза, он вновь увидел операционную: яркий белый свет, холод металла, безжалостные и одновременно ласковые руки Тенненбаума. Он ощущал их на своей коже, но не на теле двенадцатилетнего мальчика, а на том, старом, изрезанном теле, что осталось в «Озкорпе» — мёртвом.

Ты уже умер однажды и вернули. Ты не имел права возвращаться.

Питер открыл глаза. В комнате царила темнота, нарушаемая зелёными огоньками мониторов и тусклым ночником у двери. На тумбочке стояли кружка с водой, тарелка с нетронутым печеньем (оставленным Пеппер) и небольшой пузырёк с обезболивающими таблетками, выписанными врачом на случай невыносимой боли в спине. Рука медленно потянулась к пузырьку. Пальцы дрожали, когда он взял упаковку с двенадцатью белыми, маленькими, на вид безобидными капсулами. Инструкция гласила: «Принимать по одной капсуле при сильной боли, не чаще одного раза в шесть часов». Питер высыпал все капсулы в ладонь. Он смотрел на них секунду, две, три. В голове была пустота: ни страха, ни сомнений, ни надежды. Только глубокая усталость, заполнившая всё тело, вытеснив даже желание жить. Парень запихнул таблетки в рот и проглотил их, запивая водой из кружки. Затем он лёг на спину и закрыл глаза.

В этот раз получится.

В этот раз никто не придёт.

Он ошибся. Пятница, отслеживавшая его жизненные показатели, подняла тревогу через три минуты. Тони ворвался в комнату первым, увидев пустой пузырёк на тумбочке, опрокинутую кружку и бледное, синюшное лицо сына. — НЕТ! НЕ СМЕЙ! — он схватил Питера за плечи, тряхнул. — ПЯТНИЦА, ВЫЗЫВАЙ ВРАЧЕЙ! НУЖНО ПРОМЫВАНИЕ ЖЕЛУДКА! Вбежали Пеппер, Хэппи, который остался на вилле после инцидента, и врач из соседней комнаты. Началась суета: катетеры, зонды, инъекции. Питера вырвало, и в рвотных массах были белые, ещё не растворившиеся капсулы. Тони стоял в углу, сжимая кулаки. Он смотрел, как сына откачивают, как вводят лекарства, как мониторы начинают подавать слабые признаки жизни. — Он будет жить, — сказал врач, выпрямляясь. — Мы успели, но, мистер Старк… это был не случайный приём. Питер намеренно принял смертельную дозу. Я обязан сообщить об этом. Ваш сын нуждается в немедленной госпитализации в специализированное психиатрическое отделение. Здесь, на вилле, мы не можем обеспечить ему должный уход и безопасность. Тони молчал, его лицо было каменным. — Мы поговорим об этом утром, — сказала Пеппер, беря мужа за руку. — Сейчас ему нужен покой. И нам тоже.

***

В гостиной собрались все. Пеппер сидела на диване, обнимая Морган, которую хотели отправить к себе наверх, но она отказалась уходить. Стив Роджерс стоял у камина, скрестив руки на груди. Наташа расположилась в кресле, её лицо было бесстрастным, но в глазах горел холодный, расчётливый огонь. Клинт Бартон сидел на подлокотнике, нервно постукивая пальцем по колену. Роуди — рядом с Тони, который застыл посреди комнаты, как натянутая струна. Стрэндж не пришёл. Вонг прислал сообщение: «Он сказал, что его присутствие не поможет. Он уже сказал всё, что мог». — Тони, — начала Пеппер, её голос был мягким, но твёрдым. — Врачи правы. Мы не можем оставить его здесь. Он снова попытается… — Нет, — отрезал Тони. — Я не отдам его в психушку. Там не лечат, а ломают. Я видел эти места и знаю о чем говорю. — Тони, — сказал Стив, делая шаг вперёд. — Я понимаю, что ты чувствуешь, но посмотри на факты. Он пытался утопиться, вырезал себе чип из позвоночника, проглотил таблетки. Питер не просто болен, это не обычная простуда — он хочет умереть и у него почти получилось. Если мы не дадим ему настоящую помощь, то он найдёт способ. — Настоящая помощь? — Тони обернулся. — Ты говоришь о психиатрической клинике? Ты, кто всю жизнь избегал властей? Ты, чей друг подвергся промыванию мозгов и был превращен в оружие, а затем лечился непонятно где, до того как попал в Ваканду? Ты хочешь запереть моего сына? Стив побледнел. Упоминание о Баки стало для него ударом ниже пояса. — Баки — другое дело, — тихо произнес он. — Его пытали, программировали. Он не выбирал. — И Питер не выбирал! — воскликнул Тони. — Его создали в пробирке, убили, воскресили, снова пытали, вживили чип в позвоночник, а теперь вы утверждаете, что он ненормальный? Он не ненормальный! Он просто… сломлен. И я должен его собрать. Я, а не чужие люди в белых халатах! В этот момент дверь в гостиную распахнулась, и на пороге появился Джеймс «Баки» Барнс. Он был в простой темной футболке, волосы зачесаны назад, а металлическая рука блестела. За его спиной стоял Сэм Уилсон, однако он остался в коридоре, предоставляя Барнсу личное пространство. — Роджерс позвонил, — сказал Баки, закрывая за собой дверь. — Сказал, что у тебя трудности и нужен кто-то, кто понимает. Тони замер. Лицо исказилось от смеси гнева, удивления и какой-то старой, незажившей боли. Он до сих пор не простил Баки за произошедшее с его родителями, но в данной ситуации все прошлые обиды казались мелкими и несущественными. — Чего ты хочешь, Барнс? — спросил Тони усталым голосом, лишенным обычной язвительности. Баки подошел ближе. Его движения были плавными, почти бесшумными — результат десятилетий, проведенных в тени. — Я хочу сказать тебе то, что никто другой не может, — ответил он, глядя прямо в глаза Тони. — Я был там, где сейчас твой сын. Возможно, не так, возможно, хуже. Но я знаю, что такое, когда твой разум тебе не принадлежит. Когда ты желаешь смерти, но тело не подчиняется. Когда любящие тебя люди пытаются помочь, но причиняют лишь боль. Тони сжал челюсти. — И что же тебе помогло? Уж точно не психиатрическая лечебница. — Нет, — согласился Баки. — Мне помогло спокойствие, свобода, возможность самому решать, когда говорить, а когда молчать. И люди, которые не давили, не требовали, не смотрели с жалостью или виной. Он сделал паузу. — У тебя есть хорошая, частная клиника с лучшими специалистами. Место, где он сможет побыть один, но под присмотром. Где его не будут заставлять улыбаться. — Он там сломается, — прошептал Тони. — Он уже сломлен, Старк, — жестко произнес Баки. — Ты не видишь? Подросток лежит в своей комнате, смотрит в стену и ждет, когда ты отвернешься, чтобы снова попытаться умереть. Ты не можешь спасти его в одиночку. Ты уже пробовал, и вот к чему это привело. Тони пошатнулся, словно от удара. Пеппер встала, подошла к нему и взяла за руку. — Тони, — тихо сказала она. — Баки прав. Мы не справляемся. И мы можем дать ему любовь, дом, чувство защищенности — это да. Но вот необходимого, профессиональной помощи, места, где ему не нужно будет изображать счастье ради нас, этого мы дать не в силах. — Он умрет там, — повторил Тони, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Он умрет здесь, — возразил Клинт, вставая с подлокотника. — Я стремился быть ее защитником, опорой и всем миром. Однако, отказываясь отпустить, я едва не потерял ее. Порой, чтобы сохранить что-то, необходимо отпустить. Роуди положил руку на плечо Тони. — Тони, я с тобой с самого начала. Я был свидетелем твоих спасений мира, твоей борьбы, твоей любви к этому мальчику. Однако сейчас речь не о твоей гордости, а о его жизни. Если ты продолжишь удерживать его здесь, он найдет способ осуществить задуманное. Ты это прекрасно знаешь. Тони закрыл глаза. Перед глазами пронеслись обрывки воспоминаний: улыбка Питера, когда они строили крепость из подушек; его взгляд на лягушку на пирсе; его тихий и напряженный голос: «Я сам решил. Это все моя вина». Он вспомнил, как отстранился, когда Питер не хотел обниматься после кошмаров. Как он поверил программе «Умного дома», а не своему чутью. Как он думал, что сыну нужны безопасность, контроль и расписание. А сыну нужен был он — настоящий, без всей этой брони, без планов, без попыток все исправить. Ему просто нужно было, чтобы Тони сел рядом и сказал: «Я вижу, как тебе плохо. И я не знаю, как это вылечить, но я буду рядом, что бы ты ни выбрал». Вместо этого Тони выбрал золотую, красивую клетку с видом на озеро. Теперь мальчик, которого он любил больше жизни, отчаянно стремится выбраться из неё. — Хорошо, — выдохнул Тони, и это слово далось ему с трудом, словно он выплевывал кусок собственного сердца. — Ладно. Отправим Питера туда, но я буду приходить каждый день. И если там хоть что-то пойдет не так… — Мы все проверим, — сказал Стив. — Я сам полечу с вами, и Наташа, и Клинт. У нас есть связи, мы найдем лучшее место. — Нет, — Тони покачал головой. — Не лучшее, ему нужно место, где он сможет быть собой, даже если это означает быть пустым, злым, сломленным. Я не хочу, чтобы его исправляли. Просто хочу, чтобы ему дали возможность самому захотеть жить. Пеппер обняла его, чувствуя, как дрожит его тело. В комнате воцарилась тишина. Морган, которая все это время сидела на диване, прижав колени к груди, вдруг встала. — Папа, — сказала она, и ее голос был взрослым, слишком взрослым для двенадцати лет. — А можно я поеду с ним? Ненадолго, чтобы… он не был один. Тони посмотрел на дочь. В ее глазах не было детской наивности, только тихая, твердая решимость. — Морган, я не знаю, разрешат ли… — Я поговорю с врачами, — сказала Пеппер. — Может, и другие к нему смогут приходить, не только семья. Тони кивнул, не в силах говорить. Он посмотрел на дверь, за которой наверху лежал его сын. Тот самый мальчик, который когда-то сказал: «Я хочу быть как ты», и которого Тони научил только одному — притворяться, что все хорошо. — Цена невиновности, — подумал он. — Я защищал свою виновность, думая, что оберегаю и его, но на самом деле оберегал только себя — от правды, от страха, от осознания собственной неспособности контролировать всё. Теперь же расплачиваться приходится ему. Мужчина покинул гостиную и неспешно поднялся по лестнице. Коридор был погружен во мрак. Дверь в комнату Питера оказалась приоткрытой. Тони осторожно заглянул внутрь. Мальчик спал на боку, повернувшись лицом к стене. Его дыхание было размеренным, что свидетельствовало о настоящем, лишенном кошмаров сне. Рядом с подушкой, прижатый к щеке Питера, лежал Уолтер. Тони не вошел. Он остался стоять в дверном проеме, наблюдая за сыном, и ощущая, как что-то внутри него бесповоротно разрывается. — Я люблю тебя, — подумал он. — Я всегда любил тебя. Однако моя любовь была ошибочной. Я любил свою собственную концепцию тебя — сильного, счастливого, нормального человека. Но ты оказался иным, а я не желал этого признавать. Прости. Прости меня, пожалуйста. — Он закрыл дверь и прислонился к стене, медленно опускаясь на пол. Сдерживаемые четыре дня слёзы наконец прорвались, беззвучно и мучительно, словно кровь из открытой раны. Внизу, в гостиной, Пеппер обнимала Морган. Стив смотрел на огонь в камине. Наташа незаметно сжимала кулаки. Клинт тихо разговаривал с Роуди. А Баки стоял у окна, глядя на темное, неподвижное озеро.

***

Машина ждала у входа. Белый микроавтобус без опознавательных знаков — внутри мягкие кресла, затемнённые стёкла, система климат-контроля. Никакой мигалки, никакой спешки. Только тишина. Питера транспортировали на каталке. Раненый находился в сознании, хоть и затуманенном, с открытыми глазами. Его взгляд скользил по знакомым стенам и замершим в холле лицам. Морган держала его за руку, пока медбратья осторожно перемещали тело в автобус. Губы девушки дрожали, но слёз не было — она обещала себе оставаться сильной. Пеппер стояла чуть поодаль, прижимая к груди сложенный плед. Стив и Наташа — у лестницы. Клинт — в дверях. Роуди — рядом с Тони, который застыл у миниавтобуса. — Я приеду завтра, — сказал Тони, наклоняясь к сыну. Голос сел, слова выходили хриплыми, будто через силу. — И послезавтра. Каждый день. Я буду… Старк не закончил — не знал, что обещать. «Пока тебе не станет легче» — ложь. «Пока ты не вернёшься» — ещё одна попытка заключить в клетку. Питер медленно повернул голову. Глаза, окружённые синими тенями, нашли лицо отца. В них не было ни злости, ни надежды, ни даже боли. И что-то ещё, что Тони не мог разобрать: усталость, стыд, желание исчезнуть? — Ты не виноват, — вдруг сказал Питер. Голос его был едва слышен. — Я сам во всём виноват. Питер закрыл глаза, и медбратья осторожно поправили одеяло, закрепили каталку. Дверь автобуса закрылась с щелчком. Двигатель завёлся. И в этот момент Тони, который всё это время стоял как каменный, вдруг рухнул на колени прямо на мокрую дорогу — лил дождь. — Нет, — выдохнул он. — Нет, малыш. Ты не виноват. Пеппер рванулась к мужу, но тот отстранился, не глядя. Тело сотрясала дрожь. Взгляд был прикован к белому микроавтобусу, который медленно катился по гравийной дорожке к воротам, и слёзы текли по лицу, падая на на землю. — Ты ни в чём не виноват, — повторил Тони, и голос сломался. — Это я. Я закрывал глаза, верил в твою улыбку, потому что мне было так удобно, и не хотел видеть, как ты умираешь внутри, — боялся, что не смогу это исправить. Автобус скрылся за поворотом. Тони закрыл лицо руками и зарыдал — впервые за все эти дни, за все эти годы. Не сдерживаясь, не прячась, громко и мучительно. — Я запер тебя в золотой клетке, — прохрипел он сквозь рыдания. — Думал, что защищаю, а сам душил. Ты просил помощи — не словами, каждой ночной дрожью, каждой фальшивой улыбкой. А я делал вид, что ничего не замечаю. Потому что если бы заметил, пришлось бы признать: я не могу тебя спасти. Роуди шагнул было к нему, но Пеппер остановила жестом. Женщина стояла в двух шагах, закусив губу, и смотрела, как её муж разваливается на части. Она знала: сейчас ему нужно не утешение, а возможность выплакать правду, которую он так долго носил в себе. — Ты не виноват, — прошептал Тони, обращаясь уже к пустой дороге. — Ты не виноват, что тебя создали, что умер, что вернулся, что хотел жить, что не смог быть счастливым в этой фальшивой жизни, которую я для тебя построил. Тони поднял голову. Лицо было искажено болью. Но в глазах — которые видели столько смерти, поражений, непоправимых ошибок — впервые за долгое время появилась не ярость, а понимание. — Ты невиновен, Питер, — сказал он тихо, почти спокойно. — Ты всегда был невиновен, а платить приходится тебе за мою слепоту, гордость и любовь, которая оказалась хуже ненависти. Тони медленно поднялся, шатаясь. Пеппер наконец подошла и обняла его. — Цена невиновности, — произнёс Старк, глядя на озеро, серое небо, пустую дорогу. — Это цена, которую платит невиновный. Эту цену должны платить виновные, я буду платить за всё: за то, что не уберёг, не понял, любил неправильно. Тони повернулся к Пеппер. В глазах стояли слёзы, но голос был твёрдым. — Я возьму это на себя, — сказал он. — Всю его боль и всю его вину, которой у него не должно быть. Буду нести это бремя, сколько понадобится, потому что он — моя кровь, я — его отец и он не заслужил ни одного из тех дней, что прожил в аду. Пеппер ничего не сказала. Она просто кивнула и прижалась щекой к его плечу. Над озером вставало солнце.

Это я заплачу за нас обоих.