Правда

Рассвет над Балморой был продолжением той же беспросветной ночи — серой, холодной, пропитанной запахом пепла и отчаяния. Айдан стоял у восточных ворот, кутаясь в дорожный плащ, и чувствовал глухое, назойливое раздражение, сидевшее под рёбрами. Он спал беспокойно. Эльф то и дело просыпался, слушая приглушённые молитвы жены Азуре, и чувствовал, как в их съёмном жилье поселилось нечто такое, о чём предупреждала Шарн: липкое, отравляющее знание. Марен молилась о защите от врага, а он, Айдан, был мостом, по которому этот враг подошёл к их порогу. От этой мысли к горлу поднималась желчь. Альтмер был на взводе, как спусковой крючок арбалета. Тавдис пришёл минута в минуту, ступая мягким шагом. Его спокойствие было таким же незыблемым и некомфортным, как валун на дороге. Красные глаза скользнули по Айдану, оценивающе, без приветствия. Кивок. Альтмер кивнул в ответ, резко и скупо. Слова были бы лишними. Они двинулись по тропе, ведущей в скалистые пустоши. Тишина между ними была натянутой, как тетива лука. Айдан ловил себя на том, что неосознанно ищет в Тавдисе признаки напряжения — сжатые кулаки, скованность в плечах, учащённый взгляд по сторонам. Но их не было. Лишь ледяное, неестественное спокойствие. Также альтмер ловил себя на том, что время от времени чувствовал на спине точку, где должен находиться взгляд Тавдиса. Но когда он оборачивался, наёмник мягко отводил взгляд. Тавдис сканировал местность с методичностью часового, для которого его подопечный — лишь часть охраняемого периметра. Айдан чувствовал себя грузом, который нужно доставить в целости, и это спокойное, профессиональное безразличие сильно досаждало. Ветер донёс до них клёкот. Сперва один, потом ещё два — пронзительные, скрипучие вопли, резавшие пространство, как тупой нож. Айдан взглянул вверх. — Скальные наездники? — удивился альтмер. Раньше он видел этих тварей либо в книжках, либо вдалеке. Три тени, больше похожие на изуродованных ящеров с кожистыми крыльями и зубастыми клювами, описывали над ними неторопливые круги. Их длинные хвосты тянулись за ними в воздухе, перьевые гребни топорщились на спинах. — Даэдровы летучие крысы, — сквозь зубы выдохнул Тавдис, уже вынимая из мешочка сюррикены. — Отгоняй их, когда они пикируют. Один наездник перешёл к атаке. Он сложил крылья и рухнул вниз, превратившись в оперённую стрелу. Его визг стал оглушительным. Айдан сжался, как пружина, и в последний момент резко шагнул в сторону. Когтистая лапа и клюв, способные пробить панцирь, с шумом рассекли воздух в сантиметре от его плеча. В тот же миг послышался короткий выдох и тихий свист стали. Сюрикен Тавдиса впился наезднику в основание крыла. Чудовище, не прервав визга, кувыркнулось в воздухе и тяжело шлёпнулось на камни, беспомощно хлопая здоровым крылом. Альтмер добил зверя ударом кинжала в шею. Но двое других животных уже пикировали, рассредоточившись. Один — на Тавдиса, отвлекая стрелка, второй — снова на Айдана. Альтмер, рассчитав мгновение, бросился навстречу падающей твари, пригнув голову. Острые когти оставили на его плаще длинные порезы, но не зацепили тело. Айдан, оказавшись прямо под брюхом пролетающего чудовища, изо всех сил взмахнул кинжалом вверх. Сталь, движимая всем весом его тела, распорола мягкую кожу на животе. Тёплая кровь хлынула ему на голову и плечи. Наездник издал булькающий, захлёбывающийся вопль и, теряя высоту, врезался в скалу впереди, оставляя за собой кровавый след. Айдан отпрянул, отряхиваясь от липкой гадости, дыхание сбилось. Он повернулся к Тавдису. Тот уже добивал своего противника точным ударом эбонитового клинка в шею, когда тот, ошалев от неудачной атаки, на мгновение задержался на земле. Тишина, наступившая после воплей, была оглушительной. Только гул ветра и тяжёлое дыхание. Воздух пах железом и кровью. Тавдис вытер клинок о перья мёртвой твари и бросил на Айдана оценивающий взгляд. На сей раз в нём мелькнуло нечто вроде тени одобрения. —Неплохо, — произнёс он, и это прозвучало как высшая похвала. — Мастерски поднырнул. Айдан ничего не ответил. Он вытер лицо чистым краем плаща, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя недоброе предчувствие. Если в склепе произойдёт бой с призраками, он будет гораздо труднее, чем этот. Альтмер кивнул, давая знак двигаться дальше. Тропа вела вглубь скал, к тёмному провалу, который и был входом в гробницу Андрано. Тёмный провал в скале зиял чёрной дырой и будто всасывал в себя не только свет, но и воздух, делая его спёртым, тяжёлым и пахнущим сыростью, пылью и затхлостью. Айдан на пороге зажёг магический свет в руке. Синее пламя, подрагивая, выхватило из мрака грубую мозаику и выцветшие фрески с изображениями данмеров в древних доспехах — род Андрано, застывший в искусстве древнего мастера. Тавдис вошёл первым. Сухим кивком головы он приказал следовать за ним. Данмер достал из ножен за спиной эбонитовые клинки, они тихо лязгнули. Айдан последовал, чувствуя, как холод камня проникает сквозь подошвы. Его охватила сосредоточенная, холодная ясность. Каждый их шаг отражался гулким, чужеродным эхом, а пустота вокруг ощущалась такой неестественной, что казалась одним большим подвохом. Зрение альтмера обострилось, он цеплялся взглядом за каждую трещину в стене. Коридор вывел в просторный зал — фамильный склеп. В центре на каменном постаменте стоял массивный саркофаг. Здесь воздух сгустился до состояния бульона — тяжёлый, сладковатый запах тлена и пыли веков был перебит чем-то резким, озонным, жжёным, как после удара молнии. Тавдис, войдя, замер. Его спокойствие на миг дрогнуло, сменившись глубокой, животной настороженностью. Он медленно присел на корточки рядом с саркофагом, впиваясь взглядом в пол. Его пальцы провели по камню, собрав щепотку чёрного, мелкого пепла, странно холодного на ощупь. Он растёр его между пальцами, поднёс к носу и хрипло, почти беззвучно, выдохнул: — Шестой Дом был здесь. Недавно. Пепел ещё… живёт. Альтмер не слушал. «Погоди», — бросил он в пустоту, даже не глядя на наёмника, и его взгляд, как игла компаса, сразу нашёл «север»: неподалёку, на полу, лежал небольшой каменный ларец с приоткрытой крышкой. Из щели тускло поблёскивало что-то жёлтое — три-четыре золотых слитка старой, тяжёлой чеканки. Рядом с присевшим Тавдисом, прямо на камне, был выжженный символ, будто вплавленный в породу раскалённым железом. Линии походили на паука, выбирающегося из разломанного черепа. От символа исходила едва уловимая вибрация тишины — звук, запертый за гранью слышимого. На лицо данмера легла тень жуткого предчувствия. — Они призывали духов… — пробормотал он себе под нос. — Чтобы выспросить… Айдан уже был у ларца. Он сгрёб слитки в поясной мешок, и приятная тяжесть золота прибавила ему уверенности. Его взгляд, жадный до наживы, тут же отскочил в сторону, к стенду с оружием. На нём покоился короткий меч. Рукоять из чёрной кожы. На эфесе — стилизованная, угрожающая голова, смотрящая в пустоту. Сталь клинка была тёмной, с воронёным отливом и витиеватыми узорами в самой структуре. Не эбонит, но очень качественная работа. Меч лёг в наплечный мешок. Тавдис поднялся. Его красные глаза, широко раскрытые, метались от стены к стене, от свода к полу, сканируя пространство с лихорадочной интенсивностью. — Этот пепел… не от костра! — его голос, обычно ровный, стал резким, сдавленным. — Это остатки сожжённой души! Культисты пытали мёртвых, чтобы вырвать старые клятвы, пароли… Они что-то выведывали у Андрано, как у самого близкого к… Айдан его уже не слышал. На отдельном низком алтаре у дальней стены стоял ритуальный кубок. Цельный кусок чёрного стекла, отражающий скудный свет зловещим, глубоким блеском. На нём золотая инкрустация — спирали и фамильные знаки. Приятное предвкушение крупной выручки затопило его, заглушив запах озона и тревогу в голосе наёмника. Он шагнул к алтарю. — …Алмсиви! — закончил Тавдис, и его взгляд, наконец, настиг Айдана. Данмер увидел слепую, целеустремлённую жадность, не оставлявшую места для предупреждений. В голосе Тавдиса не осталось ничего, кроме леденящей констатации: — А вот это плохая идея. Щелчок кубка о дно мешка прозвучал на удивление громко. Айдан обернулся. — Почему? — спросил он, и в этот самый миг воздух вокруг сгустился иначе. Его невидимая поверхность колыхнулась странной, густой волной. Свет в руке Айдана дрогнул, и тени на стенах зашевелились сами по себе, оторвавшись от выцветших фресок. Из тёмных углов склепа, из-за саркофага, из самих стен стали проступать формы. Бледные, полупрозрачные очертания данмеров в доспехах. Их лица были лишены черт, но на них виднелись шрамы недавней пытки и новая, свежая боль от осквернения. От них веяло не просто глубоким, а личным оскорблением. Все духи Андрано были обращены к Айдану. К его рукам, сжимающим их кубок и их меч. К его поясу, отягощённому их золотом. Воздух, густой от ярости, схлопнулся. Бледные фигуры ринулись в атаку, двигаясь скользящими рывками, будто их тянули невидимые нити. Зал наполнился леденящим холодом, от которого стало ломить зубы и застыл воздух в лёгких. Айдан инстинктивно рванулся к стене, прижимаясь спиной к камню, не давая врагу ударить сзади. Но дух в доспехах вышел прямо из стены у него за плечом. Холодная, нематериальная рука схватила альтмера за предплечье. Рука призрака обжигала морозом, проникающим прямо в костный мозг. Айдан вскрикнул от неожиданности и боли. Он вырвался и взмахнул стальным кинжалом. Клинок прошёл сквозь духа, не встретив сопротивления, лишь вызвав рябь в его полупрозрачной форме. Его безликая голова наклонилась, и оттуда донёсся шёпот, вибрация, бьющая прямо в сознание: «…ты осквернитель…» В этот момент рядом сверкнула тёмная молния. Это был Тавдис. Его эбонитовый клинок вонзался в центр светящейся груди призрака быстрым, точным ударом. Раздался глухой хлопок, будто лопнул пузырь с густым воздухом. Дух вздыбился, его форма распалась на клубящийся туман, от которого пахло озоном и пылью. — Не мешай! — крикнул Тавдис уже разворачиваясь к следующей паре призраков, надвигавшихся со стороны саркофага. Его движения были экономичными до жестокости. Каждый удар данмера был рассчитан на уничтожение одной цели. Но призраков было слишком много. Унижение, острое и жгучее, пронзило его сильнее ледяного прикосновения. Его, мастера побегов и тонких краж, прикрывали как ребёнка! Айдан, дрожа от холода и шока, отбросил бесполезный стальной кинжал. Его рука судорожно полезла за спину, к рукояти огненного клинка Шарн. Пальцы нащупали тёплую кожу ножен. Он выхватил оружие. Клинок в его руке вспыхнул тусклым оранжевым светом, осветив его испуганное лицо. Тепло от рукояти было слабым, но живым уколом в ледяной ад склепа. Очередной дух уже снова тянул к альтмеру полупрозрачные руки. Айдан, зажмурившись от ужаса, нанес удар — широкий, размашистый, как будто отгонял собаку. Огненный клинок коснулся призрака. Раздалось шипение, как от раскалённого железа, опущенного в воду. Дух отпрянул, его форма задрожала, исказилась. Это сработало! Но не так, как у Тавдиса. Дух на мгновение отступил, его силуэт восстановился. Айдан нанёс ещё удар, и ещё. Каждый раз дух отступал, шипел, но не умирал. Альтмер просто махал от ужаса горящим железом, как факелом, бесполезно тратя силы. — В центр! В ядро! — рявкнул Тавдис, отбиваясь сразу от трёх духов. На его лбу выступил пот, дыхание впервые стало слышным. — Или отвлекай, а не дразни! В ярости, Айдан сжал рукоять огненного клинка, чувствуя, как его пальцы немеют от холода. В самой гуще свечения духа он увидел пульсирующий сгусток. Следующий удар альтмера был коротким и резким. Раздался глухой, сдавленный хлопок, громче, чем от ударов Тавдиса. Дух схлопнулся, как разорванный мешок, и исчез, оставив после лишь волну леденящего воздуха. Айдан стоял, тяжело дыша, глядя на пустое место. Он сделал это. Как ученик, который наконец-то понял задачу по рунической симметрии. В погребальном зале снова повисла тишина. — Забирай череп и уходим, — бросил Тавдис, направляясь к выходу из зала. Айдан посмотрел на саркофаг. Крышка была сдвинута. Внутри, на бархатной, истлевшей в прах подкладке, лежал череп Ллевула Андрано. Кость была почерневшая, будто обугленная изнутри. От черепа исходило слабое, болезненное свечение. Рука Айдана потянулась к черепу. Его охватило странное предчувствие. Знание Шарн, предостережение Кая, ледяной ужас в глазах Марен — всё кричало «нет». Но он пришёл за этим. Это было его работой. Пальцы альтмера коснулись гладкой, тёплой кости. Мир схлопнулся. Боль. Первое и единственное, что было реальным. Острая, разрывающая, холодная боль внизу спины, чуть левее позвоночника. Он почувствовал, как лезвие входит, рвёт мышцы, задевает что-то жизненно важное. Воздух с шипением вырвался из легких — не его легких, а тех, что были в теле, которое сейчас умирало. Он увидел руку, держащую рукоять кинжала. Она была сильной, изящной, позолоченной священными символами. Он знал эту руку. Знал запах, что шёл от кожи — пряный ладан, морская соль и сладковатые благовония. Он не удивился. Лишь испытал бездонную, тихую горечь преданного ребёнка. «И ты, Вив…» — он попытался сказать, но из горла хлынула тёплая, солёная кровь. Тьма. Она сменилась зелёным мраком. Вязким, болотным и пульсирующим. Он не видел своего тела. Он был сознанием, подвешенным в паутине из щупалец и глаз. Миллионы глаз, без век, без мигания, смотрели на него со всех сторон. И был Голос, звучащий откуда-то из глубины сознания: — А почему тебе не смешно? — удивлённо проскрипело, зазвенело, прошептало на тысяче языков сразу. — По-моему, шутка довольно забавная. Это был Хермеус Мора, Принц Знания. И он не понимал: что такое боль в спине, что такое горечь предательства, что такое сама идея того, что чья-то жизнь, чья-то смерть, чья-то бесконечная тоска могут что-то значить. И Айдан ощутил ярость. Она вспыхнула в нём — чистая, огненная, бесполезная. Безысходность сомкнула челюсти. Зелёный мрак дрогнул и распался на осколки. На лица. Неизвестные и до боли знакомые. Эльфы, люди, зверорасы — мужчины и женщины. Они мелькали перед ним, один за другим, как страницы в бесконечной книге, которую листает ураган. Вспышки чувств: любовь к кому-то с красными глазами, ярость к кому-то в золотых доспехах, холодная решимость на краю пропасти. Он был ими всеми. И ни одним из них. И он понял. Понял не умом, а костями, кровью, каждой частицей своего тела: он не был Айданом Перезием, альтмером, вором, шпионом. «Айдан» был сбоем. Глюком. Временной стабильностью в вечном потоке. Его личность — хрупкая скорлупа, наросшая на ядро чего-то древнего и бесконечного. Он работал вне пространства и времени, как шрам на реальности. Он умирал и рождался вновь, потому что таков был закон его существования. Скорлупа «Айдана» треснула. Её залило светом воспоминаний, которые не были его, и ужасом будущего, которое было неизбежно. Он чувствовал, как его личность растворяется, как песочный замок под натиском прилива. Он отдернул руку, как от раскалённого железа. Череп с глухим стуком упал на каменный пол, а крик альтмера эхом отразился от стен погребального зала. Реальность вернулась. Пыль. Мрак. Запах тлена. Тавдис, сжимающий клинки и смотрящий на него странным, изучающим взглядом. Айдан стоял, опираясь руками о каменный край саркофага. Он тяжело дышал. Сердце билось. В спине не было раны, но боль осталась. Не физическая. Пустота… Он посмотрел на свои руки. Те же руки, что только что держали клинок Гра-Музгоб. Те же, что гладили Данази по голове. Они казались ему чужими. Бутафорскими. Тавдис ничего не сказал. Он выдержал паузу, достал из своего пояса маленький мешочек с солью и бросил щепотку на то место, где лежал череп. Потом подошёл к Айдану, взял череп сам, завернул его в тряпицу и сунул в мешок альтмера. Затем схватил непутёвого нанимателя за локоть — крепко, но не больно — и потянул к выходу. «Шагай», —единственное что он сказал. Айдан не ответил. Он не мог. Язык, на котором он мог что-то объяснить — язык фактов, сделок, лжи и смутной надежды — распался в его устах. То, что он узнал, было ядом.