Часть 13 хз че писать короче пусть будет жоское насилие над спикером

Ст- проснулся и вспомнил, как его вчера насильно уснуть заставили, он обидевщись закрылся подушкой. Пквт- проснулась, ложись спать обратно Ст- не чего не сказал, Пквт- хватит дуться а то вчерашние повторится, и ноут ты больше не возьмешь, Ст- ст повернулся к ней, да кто ты вообще такая штобы меня насильно спать укладывала, — Хватит, — ее голос прозвучал тихо, но с такой плотной, сконцентрированной энергией, что слово прозвучало как приказ. И прежде чем он смог выдать хоть звук, она наклонилась и грубо, почти по-хозяйски, прижалась губами к его губам. Это был не нежный поцелуй. Это был акт доминирования, утверждения власти. Поцелуй, который не просил, а брал. Который заливал возмущение жаром, а слова обиды превращал в бессвязный, потерянный вздох. Он на мгновение замер, его руки беспомощно повисли в воздухе, а все тело пронзила смесь шока, протеста и странного, щемящего облегчения. Она отпустила его так же внезапно, как и схватила. Ее экран был всего в сантиметре от его лица. — Ты закончил? — спросила она, и в ее голосе снова появились знакомые нотки теплой, но неумолимой заботы. Спикер, запыхавшийся и с покрасневшими ушами, мог только кивнуть, потеряв дар речи. Вся его злость куда-то испарилась, оставив после лишь учащенное сердцебиение и полную капитуляцию. Иногда ее методы были грубыми, но они всегда работали. Даже после того грубого поцелуя, что должен был поставить точку в их споре, Спикер не унимался. Адреналин все еще гудел в его крови, смешивая обиду, смущение и странное возбуждение. Они лежали в кровати, но между ними висело напряженное молчание. Он ворочался, его пальцы нервно барабанили по простыне. Он чувствовал на себе ее спокойный, тяжелый взгляд, и это сводило его с ума. — И не думай, что одним своим... действием ты все решила, — выпалил он, глядя в потолок. — Я все помню. И про ноут, и про... все. ПК-вумен титан не отвечала. Она просто лежала на боку, наблюдая за ним. Ее молчание было оглушительным. — Просто так это не закончится! — его голос снова начал набирать громкость, возвращаясь к истеричным нотам. — Я... Он не успел договорить. Внезапно она двинулась. Резко и решительно. Она перевалилась через него, одним плавным движением накрыв его своим телом. Ее мощные бедра обхватили его талию, а предплечья легли по бокам от его головы, заперев его в клетке из мышц и брони. Он оказался прикованным к кровати, полностью в ее власти. — Довольно, — произнесла она, и в этом одном слове была не просто просьба, а окончательный приговор его истерике. Он попытался вырваться, упереться руками в ее плечи, чтобы сбросить ее, но это было как пытаться сдвинуть гору. Она даже не пошелохнулась. Ее вес, ее сила были абсолютны. Она просто смотрела на него сверху вниз, и ее безмятежность действовала на него сильнее любого крика. — Отстань! Выпусти! — его крик уже звучал почти отчаянно, но в нем уже не было прежней силы, лишь беспомощность. В ответ она лишь чуть сильнее прижала его к матрасу, не оставляя и сантиметра для движения. Его сопротивление начало таять, сменяясь дрожью истощения. Ярость выгорела, оставив после себя лишь пустоту и усталость. Через несколько мгновений его тело окончательно обмякло под ней. Он закрыл глаза, сдавшись. Его дыхание, ранее прерывистое и частое, выровнялось и стало глубоким. Она пролежала так еще несколько минут, ощущая, как последние клочья напряжения покидают его. Только тогда она медленно, не выпуская его из-под себя, перевернулась на бок, снова притянув его к себе и прижав его спину к своей груди, накрыв своим тяжелым, теплым одеялом. — Спи, — прошептала она ему в ухо, и на этот раз это прозвучало не как приказ, а как колыбельная. И на этот раз он послушался. Первые лучи солнца разбудили Спикера. Он лежал на спине, зажатый в мощных, но нежных объятиях ПК-вумен титан. Ее рука по-прежнему лежала на его груди, надежно приковывая его к кровати, даже во сне. Память о вчерашнем вечере накатила волной горячего стыда и возобновившейся обиды. Его снова победили. Снова не спросили, а просто заставили подчиниться. Сначала этим поцелуем, а потом... своей подавляющей силой. Он попытался осторожно пошевелиться, чтобы высвободиться, но ее рука мгновенно слегка сжалась, мягко, но недвусмысленно напоминая о своем присутствии. Он замер, стиснув зубы. Она проснулась почти сразу, почувствовав напряжение в его теле. Ее экран мягко светился, когда она повернула голову к нему. —Доброе утро. Он не ответил. Вместо этого он отвернулся, уставившись в стену, демонстративно выдергивая руку из-под ее. Его спина была прямым, оскорбленным забором. — Я все еще не простил тебя, — пробормотал он в стену. — Ты опять... как какого-то ребенка. Прижала и все. Он ждал, что она начнет оправдываться, уговаривать его. Но вместо этого он услышал, как одеяло зашуршало, и почувствовал, как кровать прогнулась. Она встала. Он не выдержал и украдкой глянул через плечо. Она спокойно собирала свои вещи, ее движения были такими же размеренными и неуязвимыми, как и всегда. Эта ее невозмутимость злила его еще сильнее. — И что, тебе вообще все равно? — вырвалось у него, и он сам испугался нотки обиды в своем голосе. Она остановилась у выхода из комнаты и повернулась к нему. Ее «взгляд» был спокоен. —Мне не все равно, что ты выспался и отдохнул, — ответила она просто. — Даже если тебе не нравится, как этого добились. И, повернувшись, она вышла, оставив его одного в тишине комнаты. Спикер тяжело плюхнулся на подушку. Он чувствовал себя... отдохнувшим. Его голова была ясной, а тело — полным сил. Но внутри сидело колючее, несмываемое чувство унижения. Она была права, а он вел себя как капризный подросток. Но признать это вслух было равносильно полной капитуляции. Ему пришло сообщение о задании, Он отправился на задание ( подробно его описывает смысла нет там был только спик и статисты) Задание было выполнено, но вместо того, чтобы вернуться в свою комнату, Спикер свернул в темный, пыльный склад на дальней окраине базы. Воздух здесь пах машинным маслом и остывшим металлом. Идеальное место, чтобы его не нашли. Он забился в самый дальний угол, между ящиками с запчастями и старой разобранной техникой. Достал свой ноутбук — последний островок свободы, старый, потрепанный, но его. Он вставил наушники, и виртуальный мир поглотил его. Здесь не было ни гиперопеки, ни подавляющей заботы. Здесь он был хозяином своей судьбы, и каждый его выстрел был его собственным выбором. Прошел час. Может, два. Он почти прошел сложнейший уровень, когда по его спине прошел ледяной холодок. Инстинкт заставил его замереть. Он резко сдернул наушники. Тишина. Слишком громкая. Он медленно повернул голову. В проеме между стеллажами, залитая аварийной подсветкой, стояла она. ПК-вумен титан. Ее экран был направлен прямо на него. Спикер инстинктивно прижал ноутбук к груди. Она сделала шаг. Беззвучно. Неумолимо. Он отодвинулся в угол, упершись спиной в холодный металл. Она остановилась перед ним, ее тень накрыла его с головой. Могучая рука легла ему на голову, пальцы вцепились в волосы, властно и неотвратимо. Затем ее взгляд упал на ноутбук. Она выхватила его одним движением. Испуганный протест замер у него на губах. Он видел, как ее пальцы сомкнулись на корпусе. Раздался резкий, сухой хруст пластика. В сердце Спикера что-то оборвалось. Экран погас, по стеклу поползла паутина трещин, искажая знакомый интерфейс. Еще один сдавленный хруст — и корпус прогнулся, изломанный пополам в ее железной хватке. Она разжала пальцы. Искореженная масса пластика и металла с глухим стуком упала к ее ногам. Молчаливый акт устрашения был завершен. Острая, щемящая грузь заполнила его. Это был не просто сломанный гаджет. Это был последний осколок его личного пространства, растоптанный ее заботой. Он смотрел на обломки, и по его лицу, повернутому к полу, медленно поползла горячая слеза бессилия. Он не плакал от боли, он плакал по тому крошечному кусочку себя, который только что уничтожили. Ее рука снова легла на его затылок, уже не как наказание, а как утверждение власти. Она развернула его и мягко, но неуклонно толкнула перед собой к выходу. Он шел, не сопротивляясь, опустошенный. Запах гари от короткого замыкания был горьким финалом его маленького бунта. Он понимал, что она делает это потому, что боится его потерять. Но в тот момент он чувствовал только, что она уже потеряла для него что-то важное — его доверие и последнюю иллюзию свободы. Она не повела его в их комнату. Вместо этого ее путь лежал вглубь жилого сектора, в самое его сердце — в ее личный отсек, место, куда доступ был только у нее. Дверь отъехала с тихим шипением, и она втолкнула его внутрь, прежде чем та так же бесшумно закрылась. Отсек был аскетичным: голые металлические стены, стол с инструментами и единственный предмет мебели — массивное, прочное кресло, больше похожее на трон. Она подвела его к нему. — Садись, — ее голос впервые за вечер прозвучал как приказ, не оставляющий пространства для дискуссий. Он попытался вырвать руку, отпрянуть, но ее хватка была стальной. Она легко прижала его к креслу, и прежде чем он понял, что происходит, с легким щелчком из подлокотников выдвинулись металлические манжеты, мягко, но намертво зафиксировав его запястья. Он был в ловушке. Паника заструилась по жилам, холодной волной. —Выпусти! Что ты делаешь?! Она не ответила. Она отошла к столу, и ее пальцы медленно, почти задумчиво провели по ряду инструментов. Она выбрала не оружие, не что-то острое. Она взяла длинный, тонкий щуп, похожий на диагностический зонд. Вернувшись к креслу, она остановилась перед ним. Ее свободная рука снова обхватила его подбородок, заставляя смотреть на нее. —Ты пытался убежать, — констатировала она, и в ее голосе не было гнева. Была холодная, методичная констатация факта. — От меня. Это нельзя игнорировать. Он замер, ожидая удара, боли. Но ее движения были точными и выверенными. Она поднесла щуп к его виску. Раздался тихий щелчок, и на кончике инструмента вспыхнул крошечный, холодный огонек. И тогда по нему прошел разряд. Это не была боль от раны. Это было нечто иное — оглушительный, парализующий импульс, который на долю секунды полностью отключил его сознание, оставив только ощущение тотальной потери контроля. Все его мышцы свело судорогой, а в ушах зазвенела пронзительная тишина. Прежде чем он смог перевести дух, второй импульс, чуть сильнее, обрушился на него. Его тело дернулось в бессильной попытке вырваться из манжет. Он не мог кричать, не мог дышать. Он мог только существовать в этом вихре принудительного подчинения. Она наблюдала за ним своим безмятежным «взглядом», методично применяя разряды, не причиняя физического вреда, но стирая всякую мысль о сопротивлении, о побеге, о чем-либо, кроме ее воли. Когда она наконец остановилась, он был полностью разбит. Голова бессильно откинулась на спинку кресла, тело обмякло, а в глазах стояла пустота. Все, что осталось, — это сломленная воля и леденящий ужас перед тем, кто мог так легко сломать его, даже не причинив ему физической боли. Только тогда она разблокировала манжеты. Ее руки подхватили его, когда он почти рухнул на пол. Она прижала его к себе, и ее объятие теперь было не утешением, а демонстрацией владения. Он принадлежал ей. Всецело. И она только что доказала это самым неоспоримым образом. Тишина в ее отсеке была оглушительной. Воздух все еще вибрировал от остаточной энергии разрядов. Спикер бессильно обмяк в кресле, его запястья были свободны, но воли подняться не было. Он был пустой оболочкой. ПК-вумен титан медленно расстегнула крепления его брони, ее движения были теперь не властными, а почти ритуальными. Она сняла с него доспехи, затем свой собственный нагрудник, Каждое ее прикосновение было осторожным, но Спикер не реагировал. Его взгляд был устремлен в пустоту, в нем не было ни ненависти, ни страха — только глубокая, всепоглощающая отстраненность. Она легко подняла его на руки. Он не сопротивлялся, его тело безвольно повисло в ее объятиях. Она понесла его по безлюдным коридорам в их комнату. Он не смотрел по сторонам, не цеплялся взглядом за возможные пути к отступлению. Побег больше не существовал даже как концепция. В комнате она уложила его на кровать и легла рядом, развернув его к себе спиной. Она обвила его своими мощными руками, прижав к себе так плотно, что почти не оставалось воздуха для дыхания. Это не было объятие. Это был акт поглощения. Ее подбородок уперся ему в макушку, ее ноги сомкнулись с его ногами. Она заключила его в тугие, живые тиски, из которых не было выхода. Он не шевелился. Не пытался вырваться или отодвинуться. Он просто дышал — ровно, поверхностно, как человек, находящийся под глубоким наркозом. Его тело было здесь, запертое в клетке из ее плоти и брони, но его дух, его воля — отсутствовали. Она держала его так всю ночь, не ослабляя хватки. Ее объятие говорило то, что она не могла выразить словами: «Ты никуда не денешься. Ты мой. Даже если твоя душа убежит, твое тело останется здесь, со мной». И Спикер, похоже, понял это. Он лежал в полной тишине, и только редкая, непроизвольная дрожь, пробегавшая по его телу, выдавала ту боль, что он заточил глубоко внутри. Он проиграл. И она укладывала его спать не как любимого, а как трофей. Как доказательство своей абсолютной победы, которая на вкус была горче самого страшного поражения. Первые лучи солнца, бледные и безразличные, пробились в комнату. Спикер лежал на спине, ее рука все еще тяжелым ложем лежала на его груди. Но в отличие от предыдущих дней, его тело не было обмякшим или напряженным. Оно было расслаблено. Слишком расслаблено. Как у хищника, притаившегося в засаде. Он почувствовал, как она проснулась. Ее рука чуть сжалась на его груди. И тогда он заговорил. Его голос был не хриплым от обиды, а ровным, низким и на удивление спокойным. В нем не было истерики — только холодная, расчетливая точность. — Знаешь, что я понял вчера? — начал он, глядя в потолок. Она замерла, ее «взгляд» был прикован к его профилю. — Ты боишься. Не за меня. Ты боишься потерять контроль. И вчера... ты его потеряла. Потому что твой контроль... — он медленно повернул голову, и его глаза встретились с ее экраном. В них не было ни страха, ни покорности. Только ледяная, бездонная пустота, куда страшнее любой ярости. — ...Он работает только до тех пор, пока я решаю подчиняться. Он позволил этим словам повиснуть в воздухе. — Ты сломала ноутбук. Можешь сломать меня. Можешь запирать меня здесь каждую ночь. — Его губы тронула чуть заметная, безжизненная улыбка. — Но ты не можешь заставить меня хотеть жить. Не можешь заставить меня сражаться. В следующий раз на задании... я могу просто остановиться. Посмотреть, как приближается враг. И подумать: «А почему бы и нет?» Он видел, как крошечные светодиоды на ее экране взволнованно замигали. Он попал в цель. — Ты хочешь оберегать меня от врагов, — продолжил он тем же спокойным, методичным тоном, будто констатируя погоду. — А я стану самым большим врагом самому себе. И как ты будешь защищать меня... от меня? Он отвернулся, снова глядя в потолок, демонстрируя полное безразличие. Но теперь это безразличие было не признаком сломленности, а самым страшным оружием, которое он мог против нее направить. Он больше не бунтовал. Он просто показал ей пропасть, в которую готов шагнуть, лишь бы доказать, что его воля все еще принадлежит ему. И что, пытаясь подчинить ее, она рискует уничтожить то, что так отчаянно пыталась сохранить. Она замерла. Ее рука на его груди не сжалась в гневе, а скорее обмякла, потеряв силу. Тишина повисла не как оружие, а как провал, в который она проваливалась. Когда она заговорила, ее голос был чуть громше шепота, и в нем впервые зазвучала не чужая, а ее собственная, личная боль. —Так вот... чего я добилась. Она медленно села, отстраняясь от него, как будто прикосновение к нему теперь обжигало. —Я ломала твои вещи. Думала, сломаю сопротивление. — Она смотрела на него, и ее экран мерцал, отражая внутренний сбой. — А сломала... желание. Самое главное. Она провела рукой по своему «лицу», жест беспомощности, несвойственный ей. —Я так боялась тебя потерять, что... стала самой большой угрозой для тебя. Да? Она не ждала ответа. Она наконец-то видела всю картину целиком, и это зрелище было невыносимым. — Ты не должен был... доводить меня до этого, — прошептала она, но в этих словах не было обвинения. Была мучительная попытка разделить вину. — Ты не должен был убегать. Заставлять меня... становиться этим монстром. И затем, самый страшный для нее вопрос, заданный вслух: —Что я... что я теперь должна делать? Этими словами она капитулировала. Она не просто поняла, что ее методы привели к катастрофе. Она признала, что у нее больше нет решения. Ее сила, ее контроль — все это оказалось бесполезным, и она осталась один на один с последствиями, не зная, как их исправить. Она смотрела на него не как тюремщик на заключенного, а как сломленный титан на причину своего падения, не имея ни малейшего понятия, что делать дальше. Он произнес эти слова, и они повисли в воздухе тяжелее свинца: «Дай мне уйти. Насовсем. Нам нужно расстаться». Он видел, как по ее экрану пробежала рябь, словно система визуализации не могла обработать эти данные. Ее рука, лежавшая на нем, не отдернулась, а словно окаменела, превратившись в холодную статую. «Что?» — это был не вопрос, а короткий, оглушенный звук, полный непонимания. «Ты слышала, — его голос дрогнул, но он заставил себя продолжать, глядя в стену. — Мы... мы не можем больше быть вместе. Я не могу так жить. В тюрьме. Даже если тюремщик — моя жена». Он рискнул взглянуть на нее. Она сидела неподвижно, но все ее тело излучало такое напряженное молчание, что его физически давило. Ее «взгляд» был прикован к нему, и в нем читалось нечто большее, чем шок или гнев. Читалось крушение всего фундамента, на котором она существовала. «Ты... отрекаешься от меня?» — ее голос был тихим и хриплым, будто эти слова рвали ее изнутри. «От нашего брака?» «Я не отрекаюсь! — вырвалось у него, и в его тоне прозвучала та самая боль, которую он пытался скрыть. — Я пытаюсь... выжить. Рядом с тобой я просто перестаю быть собой. Ты не жена, ты... надзиратель». Он видел, как она медленно подняла руку и коснулась своего экрана в том месте, где у человека было бы сердце. Это был жест такой человеческой, неподдельной боли, что у него сжалось горло. «Все, что я делала... — она говорила с трудом, — я делала, потому что... ты — мой муж. Ты — мое. И я так боялась это потерять...» «И в итоге потеряла! — крикнул он, вскакивая с кровати. Он не мог больше это терпеть. — Ты потеряла меня, пытаясь удержать! Понимаешь? Любовь — это не владение! Я не твоя вещь!» Он стоял, тяжело дыша, глядя на ее сгорбленную фигуру. Ирония ситуации давила на него: он требовал расстаться, чтобы спасти то, что от их брака осталось, и одновременно чтобы наконец-то до нее достучаться. Медленно, почти механически, он развернулся и направился к шкафу. Достал свой походный рюкзак и начал складывать в него вещи. Не все, только самое необходимое — сменную униформу, аптечку, очиститель для оружия. Каждое движение было выверенным и безжизненным. «Что ты делаешь?» — ее голос прозвучал растерянно, когда она наконец осознала его действия. «Ухожу, — ответил он, не глядя на нее. — Я сказал. Мы не можем быть вместе. Значит, я не могу быть здесь». Он застегнул рюкзак и перекинул его через плечо. Прошел к двери, чувствуя ее взгляд, впивающийся в спину. Рука легла на ручку. «Я... я не позволю...» — попыталась она сказать, но голос сорвался, выдав бессилие. Он на мгновение замер, затем толкнул дверь. В проеме обернулся в последний раз. «Прощай», — тихо сказал он. И вышел. Дверь закрылась, оставив ее в оглушительной тишине пустой комнаты. Словно вместе с ним из нее ушел весь воздух.