Часть 4

17:50

Макс сидел на диване в своей квартире в Монако и смотрел в белую, безликую стену. В тишине комнаты тикали часы, отсчитывая последние десять минут до условленного времени. До того как возможно придёт Шарль. Если придёт. Он не был уверен ни в чём. Тот человек, которого он видел в паддоке на последних трёх уикендах, был незнакомцем. И дело было не в трости, не в замедленной, осторожной походке. Дело было в нём самом. В том, как он смотрел — точнее, не смотрел, а будто пропускал происходящее мимо себя. В мимике, которую заменила натянутая улыбка и ничего не выражающие глаза, наполненные абсолютной, бездонной пустотой.  Всю свою жизнь Макс был уверен, что знает Шарля. Понимает его, как и Шарль понимал его. Они никогда не испытывали проблем с коммуникацией — даже в картинге или в первый год Шарля в Ferrari, будучи глупыми, амбициозными пацанами. А когда ссорились, то точно знали, куда надавить, чтобы доставить жгучую, чистую боль. Это было подтверждением того, что они знали слишком многое друг о друге. Но то, что происходило сейчас, было за пределами его понимания. Он больше не знал этого человека.  Травмы в современной Формуле 1 были редкостью. В младших формульных сериях — тоже. Но они случались. И когда это происходило, единственной правильной реакцией была надежда. Надежда, что всё обойдётся, что гонщик поправится. Каждый такой случай заставлял весь паддок, особенно пилотов, сплотиться, молиться о выздоровлении. Что Макс и делал все эти девять месяцев. Он надеялся, что Шарль скоро выйдет на связь. Но казалось, что большинству коллег хватало тех скудных, размытых пресс-релизов, которые выпускала Ferrari. Ему — нет. Он, чёрт возьми, сходил с ума от незнания. От отсутствия какой-либо информации. Шарль превратился в его личную паранойю. Мысли о нём преследовали Макса каждый вечер, каждую ночь, на каждой гонке. Его пугала общая, почти равнодушная тишина вокруг этой темы — как будто он один чувствовал что что-то катастрофически не так, а все остальные просто удобно делали вид, что всё в порядке. Эта тишина была слишком громкой. И когда он увидел его в паддоке, это был не тот Шарль, которого он знал. Это был совершенно другой человек. Сломанная копия. Макс понимал рационально: такая травма может сломить кого угодно. Шарль наверняка прошёл через тяжелые операции, мучительную реабилитацию и ходит не просто к психологу, а к психотерапевту. Это цена, которую он платил за ошибку, за техническую неисправность, за то, что произошло. И в этом не было его вины. Но Шарль был в паддоке, работал, говорил на камеру. Значит, он поправился достаточно, чтобы вернуться к «полноценной» жизни, к жизни, которую теперь можно назвать таковой. Значит, он справляется? Иначе его бы просто не было в Формуле 1 ни в каком качестве. Эта мысль создавала мучительный диссонанс: видимая функциональность против пугающей внутренней пустоты. Макс хотел проверить. Просто поговорить. Не наблюдать издалека, а услышать от него самого ответ на вопрос: «Как ты?». Но Шарль оттолкнул его. Сначала безразличием в Австралии, потом в Китае яростной холодностью. И всё равно, даже в тот момент гнева, в его глазах не было ничего. Ни злости, ни боли, ни признания. Только ледяная, непроницаемая стена. И в этот момент внутри Макса что-то оборвалось. Возможно, он никогда не знал Шарля по-настоящему. Возможно, они никогда не были настолько близки, чтобы Шарль считал нужным отвечать на его сообщение или принимать его помощь. Возможно, для Шарля он был просто ещё одним коллегой, не более того. А всё остальное — их понимание с полуслова, их борьба на трассе — было лишь профессиональной иллюзией, игрой, которая закончилась вместе с карьерой Шарля. Эта мысль потрясла его. Она означала, что все эти месяцы он зря изводил себя. Зря не спал ночами, прокручивая в голове худшие сценарии. Зря пытался выудить хоть крупицу правды у сотрудников FIA, у знакомых в Ferrari, у общих друзей. Он даже написал Артуру, младшему брату Шарля, и получил в ответ лишь вежливую, заученную фразу: «Шарль лечится. У него лучшие врачи. Ему ничего не угрожает». Те же пустые слова, которые он слышал уже сто раз. Получалось, его одержимость, его тревога были лишь навязчивой игрой его собственного разума. Шарлю он был не нужен. И этот вывод отдавался болью в его груди. Если он не нужен Шарлю, если он не тот человек, с которым тот хочет проводить время — может, тогда стоит прекратить эту пытку? Может, хватит думать о нём? Может, стоит наконец забыть и жить своей собственной жизнью, а к Шарлю относиться как к бывшему коллеге или даже как к очередному назойливому журналисту в паддоке, не более? Он так и старался делать почти две недели после Китая. Жил. Аккуратно вычёркивая Шарля из своих мыслей, гася каждую вспышку воспоминания или беспокойства. До Японии. Пока Шарль сам не нашёл его в паддоке. Не попросил о встрече. Макс хотел отказать. Чёрт возьми, как он хотел! Ему было нужно хоть слово от Шарля девять долгих месяцев — и не было ничего. А теперь, когда Макс почти перестал зацикливаться на нем, Шарлю вдруг понадобился он. Но Макс видел в его глазах не желание, а отстранённость. Почти отвращение к необходимости этого разговора. Он видел, что Шарль делает это не потому, что хочет, а потому, что надо. И тогда Макс, не в силах сдержаться, выбил из него эту жалкую правду. «Задание от психотерапевта». И Макс, к своему стыду, оказался слишком слаб, чтобы отказать. Слишком слаб, чтобы защитить себя от той душевной боли, которую Шарль, сам того не желая, наверняка причинит ему снова. Он согласился. Две недели относительного покоя — вот весь срок, на который ему хватило сил прожить, почти не думая о Шарле Леклере. И теперь он сидел и не знал. Придёт ли Шарль? Или он снова останется один на один со своими догадками и ожиданиями? Он обжигался об эту холодную стену уже столько раз. И сейчас, из-за своей глупой, неистребимой доброты, готов был обжечься снова.

18:04

Раздался дверной звонок, резкий и неожиданный, вырвав Макса из водоворота мыслей. Он перевёл взгляд на часы. Четыре минуты задержки. Если это, конечно, Шарль. Макс встал и медленно направился к двери, ощущая странную тяжесть в ногах. Открыл. Перед ним стоял Шарль. Закутанный в объёмную серую толстовку и широкие чёрные джинсы — снова этот мешковатый, скрывающий силуэт стиль. И снова эти глаза, которые, казалось, не отражали ничего, кроме тусклого света коридора. — Проходи, — сказал Макс, отступая и пропуская его. Шарль молча переступил порог, опираясь на трость. Он направился к небольшому пуфику у входа и, с тихим выдохом, медленно опустился на него. Затем наклонился, чтобы снять кроссовки. Левую ногу он освободил легко, привычным движением. С правой начались проблемы. Макс замер, наблюдая, как Шарль руками, с видимым усилием, помогает согнуть и правильно поставить непослушную конечность. Губы Шарля плотно сжались — от боли, от раздражения, от унижения от этого простого бытового действия. — Тебе помочь? — фраза вырвалась у Макса раньше, чем он успел её обдумать. Он видел, как тяжело и некомфортно тому. И он действительно, без раздумий, помог бы. Но он также знал — люди, прошедшие через подобное, часто ненавидят, когда к ним обращаются по особенному. Ненавидят, когда их уязвимости делают центром неловкости. — Нет, — резко, грубо сказал Шарль, даже не взглянув в его сторону. От этого тона Макс внутренне съёжился. Он понял намек — не надо усугублять, не надо смущать. Молча развернувшись, он ушёл в кухню-гостиную, оставив Шарля наедине с его борьбой. Подошёл к столешнице, облокотился на неё и уставился в панорамные окна, за которыми медленно темнело небо над Монако, пытаясь дать тому пространство и скрыть собственную беспомощность. Макс успел разглядеть впервые не скрытые синяки под глазами. Глубокие, фиолетово-серые, не замазанные тональным кремом. Сколько времени, сколько месяцев у Шарля проблемы со сном, что эти тени стали частью его лица? Макс с трудом мог представить его режим сейчас: мучается ли он бессонницей, спит урывками по два часа, или, наоборот, спит большую часть дня, убегая от реальности в беспамятство? Шарль вошёл в гостиную, его шаги и звук трости, были тихими и осторожными. На секунду Максу показалось, что он забыл, каким Шарль был раньше. Забыл его улыбку с ямочками на щеках. Забыл, как искрились его глаза азартом перед гонкой. Забыл его смех, громкий и заразительный, который заглушал шум паддока. Этот человек на диване был лишь бледной тенью того, кого он знал. — Доставка ужина должна скоро приехать, — сказал Макс, решив прекратить такое раздражающие молчание. Он оформил заказ, несмотря на сомнения, что Шарль явится. Из того самого ресторана в Монте-Карло, где иногда собиралась компания гонщиков. Макс бывал там редко, но хорошо помнил, как Шарль однажды, с полным ртом, уверенно заявил, что там готовят лучшую пасту в Монако. — А пока не хочешь пива? Или вина? — Мне нельзя, — ответил Шарль, глядя куда-то в пространство перед собой. — Анальгетики? — первое, что пришло в голову Максу. Ожидаемо — постоянная боль, постоянные таблетки. — Да. И антидепрессанты, — подтвердил Шарль плоским тоном, как будто речь шла о витаминах. Это было так логично. Конечно, он проходит серьёзное лечение. Работает с врачами, чтобы вернуться хоть к какой-то версии нормальной жизни — физически и ментально. Макс попытался ухватиться за эту мысль: это лечение, сложное, долгое, но лечение. Только он тут же с горечью осознал: эта «новая норма», к которой Шарль стремится, его жизнь уже никогда не будет прежней. Это будет жизнь с болью, с таблетками, с тенью и следами того, что случилось. И с этим ему придётся смириться навсегда. В этот момент ему было больно за Шарля. Макс принёс ему стакан воды и сел на противоположный конец дивана, сохраняя дистанцию. Впервые в жизни ему было тяжело найти тему для разговора с Шарлем. Обсуждать машины, гонки, команды — всё, что было сутью их общих лет, — теперь казалось неправильным, неуместным, странным. Хотя Шарль технически оставался частью этого мира, он больше не был его участником. Говорить с ним как раньше, как с равным, было бы жестоким напоминанием. Он заметил, как Шарль вынул из кармана джинсов пузырёк, достал две таблетки и проглотил их, запив глотком воды. Движения были быстрым, четкими, Шарль делал это слишком много раз. Неловкое молчание начало сгущаться, давить. Макс схватился за первую идею. — Не хочешь поиграть? — он протянул Шарлю один из контроллеров и включил игровую приставку. Видеоигры — нейтральная территория. Они займут время, заглушат эту невыносимую тишину. Они начали играть в FIFA. Макс временами комментировал геймплей, пытаясь втянуть Шарля хоть в какое-то взаимодействие. Тот сидел с хмуро сведёнными бровями, его пальцы механически нажимали на кнопки, но в его позе не было ни азарта, ни даже лёгкого раздражения от проигрыша. Он просто… существовал в процессе. К тому времени, как прозвенел звонок двери, они доигрывали третий матч. Макс выигрывал всухую. Шарль играл, но казалось, будто его разум находится где-то очень далеко, за пределами экрана и этой комнаты. — Садись за стол, — сказал Макс, поднимаясь, чтобы открыть дверь. Его голос прозвучал чуть резче, чем он хотел. Он забрал пакеты у курьера и на кухне начал раскладывать еду по тарелкам. За его спиной слышался тихий скрип стула и осторожное движение трости — Шарль устраивался за столом. Макс решил, что пора начать разговор. Настоящий, пусть и односторонний. Может, если он начнёт делиться чем-то простым, обыденным, Шарль в ответ захочет открыться хоть немного. Он начал с бытовых мелочей: о сломавшейся пару недель назад кофемашине, которую только вчера смогли починить. Потом перешёл к семье — о своём младшем сводном брате Джексоне, который внезапно увлёкся футболом, и о том, как их отец Йос, к удивлению Макса, теперь регулярно ходит на матчи. «Это необычно, — говорил Макс, — каким он был отцом со мной и Викторией и каким стал с младшими — два разных человека». Он даже достал телефон, чтобы показать забавные рисунки своей племянницы. Но Шарль не реагировал. Он изредка кивал, делая вид, что слушает, но его взгляд был пустым, направленным в одну точку. Макс продолжал говорить, смеялся над собственными шутками, пытаясь придать вечеру иллюзию нормальности. Но его взгляд то и дело возвращался к тарелке Шарля. Тот пристально смотрел на еду, как на сложную головоломку. Он наматывал пасту на вилку, медленно подносил её ко рту, а затем так же медленно опускал обратно, так и не откусив. Потом начинал дробить длинные макаронины вилкой, превращая блюдо в хаотичную кашу, имитируя процесс еды. За всё время он съел, от силы, две-три штуки. Увидев такое обращение с пастой, Шарль, прежний Шарль с душой, влюблённой в Италию, наверняка начал бы страстную тираду о святотатстве. Сейчас же это был лишь немой, тревожный спектакль. Макс не был дураком. Он понимал с чем такое поведение может быть связано. Это было похоже на расстройство пищевого поведения. Но его сознание всё ещё отказывалось осознать масштаб, глубину, нормальность этого кошмара в жизни Шарля. Он видел симптом, но боялся увидеть последствия. И тогда появились Сасси и Джимми. Кошки, мирно спавшие в спальне всё это время, проснулись на запах еды и вышли на разведку. К удивлению Макса, Сасси — та самая капризная, нелюдимая кошка, которая даже к нему сама редко идёт на руки, — без колебаний подошла к незнакомцу. Ловким движением она запрыгнула на колени к Шарлю, устроилась там и уткнулась мордой в его руку. Шарль замер. Его пальцы, только что ломавшие макаронины вилкой, медленно, почти нерешительно опустились на её шерсть. Он не гладил её, просто касался, будто проверяя, реальна ли она. Это был первый за весь вечер неподдельный, неконтролируемый жест. И в нём было столько уязвимости. Внимание Шарля полностью переключилось на кошку, которая смотрела на него большими, спокойными глазами. Его рука вздрогнула, когда он впервые, осторожно провёл ладонью по её спине. Один раз. Ещё раз. Кошачье мурлыканье, тихое и глубокое, наполнило комнату. И случилось чудо: черты лица Шарля, обычно застывшие в маске безразличия, на мгновение смягчились. В его потухших глазах мелькнул слабый, но живой свет — не радость, а что-то вроде изумлённого умиротворения. Макс, затаив дыхание, наблюдал за этой сценой. Возможно, ему не хватало именно этого? Простого, безмолвного тепла. Ничего не требующего присутствия, где от него не ждут ни разговоров, ни улыбок, ни даже нормального приёма пищи. Просто быть рядом с живым существом, которое принимает тебя без условий и не задаёт вопросов. Мысль ударила его с внезапной ясностью. Возможно, в Японии он был слишком резок. Возможно, вместо того чтобы требовать объяснений или ждать взаимности, стоило просто… быть рядом. Ненавязчиво. Без ожиданий. Стать для Шарля таким же, как эта кошка — островком тихого, ничего не значащего и оттого целительного спокойствия в бушующем вокруг него шторме. Несмотря на то что с младшим братом, Артуром, Макс знаком лучше, он мысленно решил: напишет Лоренцо. Старшему брату. Спросит нужно ли Шарлю его — Макса — присутствие? Не навредит ли это? Может ли это хоть как-то помочь? Если ответ будет «да», то Макс постарается. Не навязываться, не лезть с расспросами. Просто иногда быть рядом. Незаметно поддерживать. Как стена, на которую можно опереться, даже не замечая её. Как кошка, которая пришла погреться и своим мурлыканьем на секунду разогнала тьму. — Ты наелся? — спросил он, и тут же увидел, как взгляд Шарля в одно мгновение метнулся к тарелке, к тому беспорядочному месиву, которое когда-то было пастой. — Да, я… я поел дома, поэтому… — Шарль запнулся, не зная, как закончить фразу так, чтобы не вызвать подозрений. — Всё ок, — просто пожал плечами Макс, стараясь, чтобы в его голосе не звучало ни осуждения, ни жалости. Он взял тарелки и отнес к раковине. Когда он вернулся, то застал Шарля за принятием очередной дозы таблеток. — Ты уже пил их час назад, — вырвалось у Макса, и его голос прозвучал тише, чем он планировал. — Да, — односложно подтвердил Шарль, не глядя на него. — Не много ли? Вроде так часто нельзя… — фраза сорвалась с губ Макса, и он тут же понял свою ошибку. Шарль поднял на него взгляд. Не испуганный, а яростный. В этих пустых прежде глазах вспыхнул живой, обжигающий гнев. Это был первый настоящий огонь за весь вечер, и он был направлен прямо в Макса. — Я пойду, — отрезал Шарль, аккуратно сняв кошку с колен и поднимаясь со стула. Макс не стал его останавливать и не пошёл следом. Он знал, что тому понадобится время, чтобы обуться, и не хотел усугублять, наблюдая за этим. Он дал ему безопасное пространство. Щелчок двери прозвучал слишком громко. Шарль ушёл. Макс выключил свет в гостиной и подошёл к панорамному окну. Спустя минуту в поле его зрения внизу появилась знакомая фигура в серой толстовке. Капюшон был натянут так низко, что скрывал лицо. Шарль перешёл дорогу и остановился у перил пешеходной набережной, облокотившись на них, будто силы окончательно покинули его. Он простоял так пятнадцать минут, наблюдая, как Шарль замер внизу, сгорбившись, голова опущена, капюшон — щит от всего мира. Пока наконец к тротуару не подъехала машина — одна из тех, что принадлежала Шарлю. Водителем, вероятно, был один из братьев. Шарль медленно, с видимым усилием, открыл дверь и залез внутрь. Машина тронулась и растворилась на улочках Монако. Макс остался стоять у тёмного окна, в тишине опустевшей квартиры, с тяжёлым камнем на душе и с твёрдым решением наутро написать Лоренцо. Нужно было понять. Нужно было помочь. Но как помочь человеку, который яростно отталкивает даже самую осторожно протянутую руку?

***

В Монако было отвратительно. Шарль бы предпочёл и дальше оставаться в безликих отелях по всему миру, в своих стерильных номерах. Там было проще. Там не было призраков. Чем прятаться в этой новой, абсолютно пустой квартире, в которую он переехал после выписки из больницы зимой. Он не мог быть по-настоящему один. Мать и братья дежурили, пытаясь находиться рядом — либо у него, либо забирая его к себе на целый день. Это было невыносимо. Перед ними нельзя было просто быть — приходилось казаться. Казаться если не здоровым, то хотя бы стабильным. Не просто в присутствии незнакомых людей, а перед теми, кто знал каждую его улыбку, каждый жест, кто мог заметить малейшую фальшь. Это было слишком изматывающе. И тогда в Монако, помимо холодного лезвия в руке по утрам и вечного счёта, появилась новая, ночная рутина. Когда все уходили и наступала тишина, он садился в ванной и ногтями, с почти хирургической тщательностью, начинал сковыривать тонкие, подсохшие корочки на заживающих порезах. Пока из-под них снова не проступала алая кровь. Она смешивалась со слезами, которые текли беззвучно, и эта солёная смесь жестоко щипала свежую рану. Слёзы были не от физической боли — они были от другой, ментальной. От осознания, что он больше не может быть даже бледной копией того человека, каким был раньше. На того, кого так отчаянно жаждали увидеть его семья и весь мир. Он был пустой оболочкой, ужасно фальшивой оболочкой. Он больше не был тем мальчиком, который вырос на этих солнечных, узких улочках самой уникальной страны. Солнце, море, смех, непринуждённые улыбки на набережной — всё это стало ему чуждо, как декорации из чужого сна. Единственное, чего он хотел, — это спрятаться. Исчезнуть. Чтобы его больше не искали. Эти мысли, все свои ритуалы он тщательно скрывал от доктора Мюллера. Он не произносил ничего, что могло бы вызвать тревогу и привести к очному сеансу — этой угрозе, которой он боялся панически. И раз доктор больше не поднимал эту тему, значит, Шарль справлялся с этой задачей, справлялся с тем, чтобы казаться нормальным. Он научился скрывать боль. Он стал экспертом по имитации жизни, и его величайшим успехом было то, что все думали, что он достаточно стабилен, чтобы не начинать переживать. Это была победа, пахнущая кровью и слезами в тишине собственной ванной. Шарль даже получил от доктора Мюллера одобрительный кивок за назначенную встречу с Максом. Но сама встреча оказалась ужасной. Макс играл с ним в приставку, потом без умолку говорил о чём-то, чего Шарль не слышал, и смеялся. Он вёл себя так, будто это было нормально — вот так вот проводить время, будто в их общении не было ничего необычного, никакой пропасти. Эта наигранная нормальность вызывала чувство тошноты у Шарля и неконтролируемую злость. Из всей той встречи Шарлю понравилась только кошка Макса. Задание доктора — найти десять вещей в паддоке, вызывающих хорошие эмоции, — оказалось для него невозможным. Он попробовал начать список.  1.  Разбор телеметрии. 2.  Запах бензина и жжёных покрышек. 3.  ... Третьего пункта не было, так как не было хороших эмоций, но Шарль пообещал проложить список на следующем Гран-при. Было только фоновое страдание, которое на мгновения притуплялось болью от лезвия. Всё, что он делал сейчас, — пытался выживать. Выживать в мире, который продолжал на него давить. Выживать под опекой семьи, которая душила его ненужной заботой и любовью, от которой некуда было деться. Выживать под взглядом доктора Мюллера, который методично пытался вытащить из него правду. Выживать рядом с Максом, который почему-то вёл себя так, будто всё ещё могло быть по-старому. Ему не нужно было ничего из этого. Ни заботы, ни правды, ни притворной дружбы. Ему нужен был только покой. Абсолютный и окончательный. Тишина, в которой можно было бы наконец перестать бороться, перестать притворяться, перестать быть. Но покой был единственной вещью, которую этот мир отказывался ему давать.

***

Гран-при Бахрейна 2026

— Шарль, возьмёшь интервью у Олли? Вопрос застал его врасплох. Шарль уже собирался покинуть паддок, мысленно отмечая, что впервые уикенд прошёл относительно спокойно. На этой неделе паддок стал почти… терпимым. Ничего не взорвалось у него внутри, не было триггеров, способных выбить почву из-под ног, но это не отменяло того, что всё ещё было слишком больно здесь находится. На этой неделе у него было большое интервью с пилотами Cadillac, которое прошло спокойно и приятно. Но Рут Баскомб решила поставить точку в гоночном дне по-другому. Сказать «нет» он мог. Это было бы непрофессионально, вызвало бы много вопросов. А сил на это уже не было, было проще согласиться. Он впервые столкнётся с Олли лицом к лицу. Конечно, он видел его издалека — в той самой красной футболке, рядом с тем самым красным болидом. Но не стоял так близко. Тем более не разговаривал. А теперь он стоит в небольшой, огороженной медиазоне в паддоке, в стороне от основного потока, и ждёт, когда Олли освободится от предыдущих обязательств. Сердце стучит глухо, но ровно — не от паники, а от тяжёлого, леденящего предчувствия. Человек, который живет его жизнью, сейчас подойдёт к нему. — Привет. Поздравляю со вторым местом, — голос Шарля звучит ровно, гладко, а на лице — та самая, вымученная улыбка, когда к нему подходит Олли в сопровождении пресс-атташе. Его бывшей пресс-атташе. Женщина, которая когда-то улаживала его медийные кризисы, теперь стоит рядом с его заменой. Она едва кивает ему, и в её взгляде — смущение и лёгкая жалость. — Спасибо! — Олли сияет широкой, непринуждённой улыбкой, в его глазах — чистая, неотягощённая радость. Та самая, которая когда-то была и у него. — Было рискованно начинать на медиумах, — Шарль переходит к делу, цепляясь за профессиональный тон. — Вы понимали, что все начнут на софтах? — Да, — Олли кивает, его жесты уверены и энергичны. — Мы хотели зацепиться за приличные очки, но с девятого места на старте на стандартной стратегии это было бы тяжело. Поэтому специально пошли на альтернативную. Сейфти-кар в удачный момент, конечно, помог. Так что это был риск, который полностью окупился. Он говорит легко, без задних мыслей. Для него это — успех, тактика, будущее. Для Шарля, стоящего напротив с микрофоном, каждое слово — напоминание. Риск. Альтернативная стратегия. Всё это чаще всего для него не окупалось. И теперь он слушает, как его преемник радостно рассказывает об успехе там, где он сам уже никогда ничего не добьётся. — Кстати, про девятую позицию, — Шарль возвращается к вопросу, цепляясь за него как за якорь. — Ты не смог проехать хороший круг в Q3 из-за жёлтых флагов. Какой, по-твоему, был бы возможный результат? — Сложно сказать точно, но по оптимальным прогнозам мог бы быть старт с первого ряда, — отвечает Олли, пожимая плечами, но в его голосе нет сожаления. Есть уверенность в своих силах. Такая, какая была у Шарля когда-то. — О, это… неплохо, — говорит Шарль, и его голос звучит немного механически. — Трасса Бахрейна тебе подходит? — Я бы не сказал, что «подходит», — Олли улыбается. — За этим результатом стоят часы работы в симуляторе. Я тренировался по твоим данным, ехал по твоим траекториям, используя твою телеметрию прошлых лет. В целом это очень полезно для любого уик-энда. Фраза повисает в воздухе, как удар. По твоим данным. По твоим траекториям. Твоя телеметрия. Олли не просто занял его место. Он учился у него, чтобы стать лучшей версией Шарля. — О, как, — выдыхает Шарль, и на его лице вспыхивает что-то, что должно сойти за улыбку. — Мне… приятно. — Ложь. Это было мучительно. — Спасибо и ещё раз со вторым местом. Шикарный результат. — Приятно было поговорить с тобой, приятель, — легко говорит Олли, и его рука на секунду касается плеча Шарля в дружеском жесте, прежде чем он разворачивается и уходит. А Шарль остаётся стоять. Микрофон тяжелеет в руке. Олли Берман ездит на его машине. Носит его красный цвет. Ходит с его пресс-атташе. Живёт его жизнью. Он больше не может игнорировать очевидное: теперь именно Олли называют надеждой Ferrari, принцем Маранелло. На его, а не на плечи Шарля, возложена миссия — вернуть легендарную команду на вершину. Он не злится на Олли. Олли — всего лишь деталь, яркая и удачливая, встроившаяся в механизм, который выбросил его, Шарля, как бракованную шестерёнку. Его ярость направлена не на человека, а на судьбу. На жизнь. На слепую, насмешливую удачу, которая в решающий момент встала не на его сторону. Ему нужно в отель. Нужно спрятаться. Нужно, чтобы стены сомкнулись вокруг него и отрезали этот мир, где его жизнь так легко и успешно присваивают другие. Прямо сейчас.

***

Чёртова жизнь! Как можно жить, когда от тебя остались только осколки, которые больше никогда не собрать воедино? Шарль подошел к кровати, его тело, обычно скованное болью, на секунду забыло о ней, затопленное волной невыносимой, белой ярости. Он схватил подушку и швырнул её в стену изо всех сил. Она мягко, беззвучно шлёпнулась об обои и сползла на пол. Недостаточно. Никакого удовлетворения. Никакого облегчения. Только жалкая тишина. Его взгляд метнулся к прикроватному столику. Стационарный телефон. Белый, тяжёлый, привязанный к стене проводом, как он сам привязан к своей трости и боли. Он рванул его. Провод выдернулся из стены с душераздирающим, сухим треском, сопровождаемым искрой. Он размахнулся и запустил телефон в противоположную стену, туда, куда секунду назад упала подушка. Глухой удар, треск пластика. Но аппарат, чёрт возьми, не разбился. Он лишь отскочил и упал на пол. Недостаточно. Он доберётся до него позже, бросит снова. Но сначала... Его взгляд упал на настольную лампу. Стеклянный абажур, металлическое основание. Он сорвал её со стола и, не целясь, швырнул в стену рядом. Звон бьющегося стекла, металлический лязг, упавшее на пол основание. Хорошо. Наконец-то звук разрушения. Наконец-то что-то ломается так, как должно ломаться. Он подошёл к столу, где стояли хрустальные стаканы, стеклянный кувшин, керамический чайник. Его дыхание стало прерывистым, зрачки расширились. Это следующее.  Это всё полетит и разобьётся. На тысячи осколков. Превратится в хрустящую крошку. Как и он сам. Как его карьера, его тело, его будущее. Он протянул дрожащую руку к краю стола, готовый одним движением смахнуть всё это, создать наконец хаос, который остался от него. Он ненавидит тишину. Но в то же время отчаянно хочет, чтобы она окружала его всегда — густая, абсолютная, поглощающая. Чтобы больше ничего не слышать. Потому что любой звук — смех, рёв мотора, голос врача — это боль. А тишина… тишина хоть и пугает, но это его тишина. Правда, в ней нет спасения. В ней мысли начинают метаться, натыкаясь на стены черепа, отскакивая и набирая скорость. Тишина не заглушает — она усиливает этот лихорадочный стук внутри. Так же, как и темнота. В темноте мерещатся страшные вещи: тени прошлого, силуэты болидов, лицо врача в свете операционной лампы. Но, возможно, самое страшное наступает тогда, когда темнота рассеивается. Когда уступает место свету. Потому что тогда фантазии, какими бы кошмарными они ни были, отступают. И их место занимает реальность. Реальность, которой лучше бы никогда не существовало. Реальность, где ты лежишь в кровати и не можешь пошевелить ногой. Где ты не узнаешь в зеркале себя. Где ты — только осколки. Ведь именно реальность и разбила его. Не авария сама по себе, а то, что за ней последовало. Она разбила его на множество кусочков — так же безвозвратно, как он только что разбил эти стеклянные стаканы. Осколки карьеры, осколки тела, осколки души. Они лежат теперь на полу его жизни, острые и непригодные ни для чего. Нельзя склеить разбитое. Можно попытаться собрать, но трещины останутся навсегда. Они будут пропускать боль. В них будет скапливаться горечь. Нельзя починить то, что сломано. Можно заменить детали, но это будет уже другой механизм. Можно научиться жить с отсутствующими частями, но это будет уже другая жизнь. Не его.