Часть 5

Сегодняшний день, понедельник, выдался отвратительным. Он оставил на ресепшене приличную сумму наличных в качестве компенсации за ущерб в номере — за разбитую лампу, телефон и всё остальное — и молча уехал в аэропорт, направляясь в Саудовскую Аравию. Перелёт был недолгим, чуть больше часа, но его вымотало так, будто он совершал трансатлантический перелет. Физическое истощение наложилось на состояние после очередной сессии с доктором Мюллером. А та была особенно выматывающей. Вопросы, вечные вопросы. «Как самочувствие?», «Как проводишь дни?», «Как прошло время с семьёй?». Сегодня у него не хватило сил притворяться нормальным, что он в порядке. Сквозь трещины просочилась усталость и раздражение, и доктор Мюллер ухватился за это. Почти полчаса они обсуждали боль. Не физическую. Ту, другую — как ему больно видеть Олли на его месте. Как кто-то другой теперь живёт его жизнью, носит его цвета, ездит на его болиде. Обсуждать это было проще. Гораздо проще, чем озвучить настоящую правду, скрытую глубоко внутри,  — эта жизнь ему осточертела. Что он устал не от боли или несправедливости, а от самого факта существования. Так что Ferrari и Олли стали болезненной, но безопасной темой для них обоих — той правдой, которую можно произнести вслух. Поэтому сейчас, в отельном номере в Джидде, он лежит, свернувшись калачиком под тяжёлым одеялом в полной темноте. Пальцы одной руки сжимают фаланги другой, методично, с лёгким хрустом, заламывая сустав за суставом. Он считает. Вслух. Тихим, монотонным шёпотом. Один… два… три… Каждое число — позволяет заглушить хаос внутри него. Каждый щелчок сустава — подтверждение контроля, пусть и такого маленького, но ощутимого. Он успокаивается. Приводит свою взвинченную нервную систему и разбитое эмоциональное состояние в какое-то подобие нормы. Впереди — целых два дня. Два дня, когда никто не будет его беспокоить. Ни семья, ни врачи, ни коллеги, ни призраки прошлого. Он проведёт их в одиночестве. Наконец-то. В своей спасительной тишине и своей привычной, уютной темноте. Раз, два, три, четыре… Послышался стук. Странно… Сегодня ему уже приносили еду, так что больше некому было стучаться. Шарль глубоко вздохнул, зажмурил глаза и сильнее закутался в одеяло, пытаясь раствориться в его тяжести. Раз, два, три, четыре… Стук повторился. Настойчивее. Громче. Какого хрена? Может, если проигнорировать ещё раз, он прекратится? Может, это кто-то ошибся дверью? Раз, два, три, четыре… Чёрт возьми… Чёрт возьми! Тихий гнев, смешанный с паникой, заставил его шевельнуться. Он медленно, со стоном поднялся, опёрся на стену и заковылял к двери, чувствуя, как каждый шаг отзывается тупой болью в ноге и острым раздражением. Открыв дверь, он замер. Перед ним стоял Макс, занесший руку для очередного удара. — Привет, — сказал Макс, опуская руку. На его лице была широкая, почти неестественная улыбка. Шарль видел, как взгляд Макса медленно прошелся по его фигуре. Но ни одна мышца на лице Макса не дрогнула. Улыбка осталась на месте, будто приклеенная.  Шарль знал, что видит Макс. Он стоял в простой футболке, в слишком свободной. Рукава болтались вокруг его рук — слишком тонких, лишённых рельефной мускулатуры. Широкая горловина футболки открывала шею — не травмированную, а просто… обычную шею взрослого мужчины, слишком тонкую для гонщика. И ключицы. Ключицы, которые теперь резко выпирали над впалой грудной клеткой. И Макс видел это всё.  — Что ты здесь делаешь? — в голосе Шарля не было злости, только сильная усталость и истощение. Он спросил тихо, почти обречённо. — Не хочу быть один, — сказал Макс и, не дожидаясь приглашения, втиснулся в номер, проходя мимо Шарля вглубь комнаты. Он плюхнулся на диван, надел очки и включил планшет, будто это был его номер. — Какого хрена? — голос Шарля наконец дрогнул, появились нотки злости, пробивающиеся сквозь апатию. Шарль был слишком вымотан сегодняшним днем. Он всё ещё держал дверь открытой так, как будто Макс сейчас встанет и уйдет. Макс оторвался от экрана и посмотрел на него поверх очков. — Я же сказал. Не хочу быть один. — Я тебе не развлечение, — выплюнул Шарль, и в его словах теперь отчетливо слышалась злость. Настоящая эмоция. — У тебя пол-отеля сотрудников Red Bull. — Мне не нужна компания. Мне не хочется быть одному. Это разные вещи, и ты для этой роли идеально подходишь, — Макс усмехнулся, коротко и беззлобно. — Делай что хочешь. Ты мне не мешаешь. — Чёртов Ферстаппен, — прошипел Шарль, но сил уже не оставалось. Он отпустил дверь, и та захлопнулась с тихим щелчком. Потом, всё так же опираясь на стену, он медленно двинулся обратно к кровати, не сводя с Макса взгляда, полного немого вопроса и раздражения. Тот уже уткнулся в планшет, и на его лице снова мелькнула усмешка. Какого хрена он здесь делает? Шарль улёгся в постель, повернулся боком к ближайшей стене и натянул одеяло, полностью накрывшись. Пусть Макс делает в его комнате что угодно. Это не помешает ему считать. И сжимать кулаки с такой силой, что ногти впиваются в ладони, оставляя на бледной коже полумесяцы, которые, возможно, слегка начнут кровоточить. Это его комната. Его боль. Его одиночество. И даже присутствие другого человека не могло отнять у него этого.

***

Когда Шарль проснулся, Макса уже не было. Он ушёл. Шарль лишь тупо заметил отсутствие чужого присутствия в душном воздухе комнаты и снова провалился в сон. Последующие часы растянулись в однообразное, липкое болото существования. Сон, прерываемый болью. Пробуждение. Пристальный, немигающий взгляд в потолок. Счёт. Стук в дверь — еда. Счёт. Механическое пережевывание нескольких рисинок, пока желудок не начинал сжиматься от спазма. Снова сон.  Но сквозь этот туман пробивалась одна навязчивая мысль. Макс.  Он крутился в голове Шарля целый день, как заноза. Почему судьба так несправедлива? Они начинали вместе. Четыре года жестокой, прекрасной борьбы в картинге колесо в колесо. Они были главными соперниками, юными талантами. Обоим пророчили блестящее будущее. Но их пути разошлись. Пока Шарль покорял одну младшую формулу за другой, оттачивая мастерство, Макс уже через год ворвался в Формулу 1. К тому времени, как Шарль наконец добрался до королевы автоспорта, Макс начинал уже свой четвёртый сезон. И всё же… Спустя год Шарль оказался в Ferrari. В топ-команде. Он снова мог бороться с Максом. Казалось, они снова на равных. Снова те два мальчишки, для которых главным был чистый азарт гонки. Перед ними было, казалось, одинаковое будущее — борьба за подиум, победу, титул. Это было их будущие, которое им пророчили почти десять лет назад. Но это длилось недолго. Пока Шарль из года в год сражался с машиной, сомнительными стратегиями и собственными сдающими нервами, Макс побеждал. Гонку за гонкой. Титул за титулом. Шарль никогда не завидовал его успехам. Наоборот — они заставляли его хотеть большего. Жаждать в каждой гонке соревноваться с Максом, а потом стоять рядом на подиуме и обливать его шампанским. Обсуждать машины и трассы на пресс-конференциях, обмениваться колкостями и понимающими взглядами. Казалось, когда они начинали диалог — на трассе или вне её, — весь остальной мир исчезал. Оставались только они двое. Взаимопонимание, отточенное долгими годами проведенными бок о бок на одном треке, было особой формой близости. Безмолвным признанием в другом равного себе. Но больше этому не суждено было случиться. Теперь Шарль никогда не сядет за руль болида. А Макс… Макс продолжал побеждать. Их пути снова разошлись. На этот раз — бесповоротно, навсегда. Макс был для него олицетворением той старой, яркой, настоящей жизни. И Шарль не понимал, зачем тому теперь обращать на него внимание. Он больше не был ему ровней. Возможно, никогда по-настоящему и не был. Раз, два, три, четыре… Стук. Шарль не откроет. Больше не откроет. Он не поведётся на эту провокацию. Раз, два, три, четыре… Стук, настойчивее. Шарль зажимает уши подушкой, вжимаясь в матрас. Ещё несколько раз — и Макс уйдёт. Должен уйти. Все уходят, если их игнорировать достаточно долго. Раз, два, три, четыре… Стук. А потом — щелчок. Чёткий, механический звук отпирающегося замка. Шарль выдернул голову из-под подушки и сбросил одеяло с головы. В полумраке комнаты он увидел, как дверь открывается, и в проёме возникает силуэт Макса. Тот спокойно вошёл, прошёл мимо кровати, даже не взглянув в его сторону, и устроился на диване, как вчера. — Как ты вошёл? — голос Шарля прозвучал хрипло от недавнего сна и нарастающей ярости. Макс, уже уткнувшись в планшет, ответил, не отрывая глаз от экрана: — Вчера взял запасной ключ с твоего стола, — констатация факта. — Верни его, — потребовал Шарль, но в его тоне уже не было силы, только беспомощное раздражение. — Нет, — Макс пожал плечами, его голос был абсолютно ровным. — Спи дальше. Или чем ты тут обычно занимаешься. Он произнёс это так, будто речь шла о самом обыденном деле в мире. Как будто вторгнуться в чужое личное пространство, украсть ключ и вломиться — это просто ещё один способ сказать «привет». Шарль застыл, лежа на кровати, чувствуя, как стены его убежища, его крепости, только что были слишком легко взорваны, в них появились дыры. И защищаться было нечем.

***

Он знал, что Макс сегодня придёт. Он всё ещё не понимал, чего тот добивается, поэтому в этот раз сел на диван, на то самое место, где Макс провёл два предыдущих вечера. Он ждал его. Макс вошёл, на этот раз даже не постучав, и на его лице мелькнуло искреннее удивление, когда он увидел Шарля, сидящего на диване, а не прячущегося под одеялом. — Что ты хочешь, Макс? — спросил Шарль прямо, его голос был низким и усталым, но в нём не было прежней апатии. Был вызов. — Ничего, — пожал плечами Макс, но его глаза внимательно изучали Шарля. — Зачем ты тогда приходишь? — Я не хочу быть один, — повторил Макс то, что сказал ему в первый день. Он направился к холодильнику, открывая его.  — Нет, — резко оборвал его Шарль. — Ты хочешь что-то узнать. Так задавай свои вопросы. Спрашивай. И тогда ты оставишь меня в покое. Макс на секунду замер, бутылка с водой в руке. Он повернулся к Шарлю. — Ты ответишь? — Если я тебя здесь больше не увижу, — сказал Шарль, и это было условием. Ультиматумом. Макс кивнул, медленно откручивая крышку. Он сделал глоток, его взгляд стал серьёзным, изучающим. — Хорошо. Где Алекс? Вопрос сбил Шарля с толку. Он точно не рассчитывал услышать это имя. Его мозг, настроившийся на вопросы о боли, таблетках или Ferrari, на секунду завис. — Алекс? — переспросил он, не понимая. — Да, — подтвердил Макс, не сводя с него глаз. — Где твоя девушка? Где Алекс? — Мы расстались в начале осени. Я стал для неё обузой, — ответил Шарль, его голос был плоским, лишённым эмоций, как будто они обсуждали погоду, а не его девушку, его любовь, которой он хотел сделать предложение перед тем как всё произошло. — Сука, — вырвалось у Макса, и в этом коротком слове была ярость. — Я бы сделал то же самое, — безразлично пожал плечами Шарль. — Нет, Шарль. Ты бы не бросил человека, которого любишь, из-за трудностей, — Макс сказал это с такой уверенностью, будто он это действительно знал. — Дальше, — отрезал Шарль, жестом давая понять, что тема закрыта. Макс сделал шаг ближе, его голос стал тише, но от этого — только пронзительнее. — Как ты себя чувствуешь? — тихо спрашивает Макс, и Шарль видит, как в его глазах мелькает печаль. Не жалость, а настоящую, глубокую печаль. — Разве ты не видишь? — срывается у Шарля, в его голосе слышались нотки иронии. Он показывает рукой на лицо — синяки под глазами, впалые скулы, затем указывает на тонкую шею, виднеющиеся выступающие ключицы, наконец, останавливая руку на больной ноге. — Мне казалось, ты уже всё понял. Горькая усмешка застывает на его губах. — Я хочу услышать это от тебя, — Макс теперь стоит напротив Шарля. Их разделяет лишь журнальный столик. Макс смотрел на него сверху вниз, а Шарль всё ещё сидел, чувствуя, как всё это давит на него с невероятной силой. И в эту секунду в Шарле что-то обрывается с громким глухим треском, который слышен лишь только ему. — Что ты хочешь услышать? — его голос сорвался на крик, хриплый и разорванный. — Что я застрял в этом беспомощном теле калеки? Что врачи в ебанной клинике в Швейцарии разводили руками и говорили, что с ногой ничего нельзя сделать? Что я каждый день борюсь с ебанной болью, а таблетки давно не приносят того эффекта, что должны? Что я боюсь, что доктор Мюллер снова запрёт меня в психиатрической клинике? Что я едва держусь, пытаясь не сойти с ума? Шарль был взбешён. Чёртовски взбешён. Он поднялся на ноги — медленно, плавно, с болезненной аккуратностью, которая так контрастировала с бурей внутри. Эти движения были насмешкой над его собственной яростью. Он схватил со стола пустой стакан и с силой швырнул его на пол. Хрусталь разлетелся с оглушительным звоном, рассыпавшись на множество острых осколков по паркету, вокруг лужицы воды. — Вот что от меня осталось! — Шарль прошипел, указывая на это месиво из стекла и воды. Его рука дрожала. — Это ты хотел услышать? Доволен? Ответа не последовало. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь его собственным прерывистым дыханием. Он не смотрел на Макса. Не мог. Резко развернувшись, он заковылял в ванную, захлопнул за собой дверь и щёлкнул замком. Для того чтобы отгородиться. Чтобы стены снова появились между ним и миром, который требовал от него правды, которую он сам больше не мог выносить. Ему нужна боль. Острая, чистая, контролируемая порция боли. Та, что заберёт всё. Желательно, его душу, его жизнь, эти страдания. Возможно, пора провести линию не на внутренней стороне бедра, где это скрыто. Возможно, пора провести её там, где это будет иметь значение. Где это будет конец. Он смотрит на свое запястье. На тонкую, бледную кожу, под которой так ясно проступают синие вены, идущие вдоль сухожилий. Такие яркие. Такие отчётливые. Его конец. Одно резкое, сильное движение — и всему придёт конец. Окончательный. Безоговорочный. Никаких больше мыслей, никакого тела, никакого существования. Свобода. Это слово звучало в его голове так громко, так ошеломляюще. Так заманчиво. Так притягательно. Дрожащей рукой он прикладывает лезвие к коже. Металл холодный, почти невесомый и в то же время невероятно тяжёлый. Он так хорошо ложится вдоль синей линии вены. Такое идеальное сочетание — сталь и жизнь, которую она может перечеркнуть. Это обещание. Обещание вечного покоя. Небытия. Прекращения всех мук. Его тянет. Хочется нажать. Провести. Освободиться. Но… хватит ли у него сил? Воли? Сделать это сейчас, вот здесь, на кафельном полу чужой ванной? Даровать себе свободу? Благословить себя на небытие? Нет. Не сегодня. Не сейчас. Не когда за дверью сидит Макс, который может услышать, может вломиться, может… спасти. Последнее, чего он хочет, — это быть спасённым. Он хочет именно этого — конца. Но не того, за которым последует реанимация, ещё одна клиника, ещё больше позора и жалости. Не сейчас… Этим вечером он оставит на себе не одну полосу на бедре, а три. Слишком глубокие. Слишком болезненные. Но это единственное, что он хочет чувствовать. Что угодно, только не эту кашу из сожалений, страха и пустоты в голове. Только не эти мысли. Когда он, наконец, выходит, Макса в комнате больше нет. Исчезло и стекло. Ни лужи, ни осколков. Комната была чиста, как будто ничего и не происходило. Как будто взрыв боли, его признание — всё это было лишь дурным сном. Осталась только тишина и ощущение свежей, жгучей боли под тканью его штанов — зарубка на бледной коже означающая прожитый день.

***

Гран-при Саудовской Аравии 2026

Слишком много Ferrari на этом уик-энде. Слишком много красного. Казалось, призрак команды, начиная с прошлой гонки, начал преследовать его по-настоящему. Ferrari  привезли огромный комплект обновлений. Ferrari  доминировали в тренировках. Ferrari  открыто начали говорить о борьбе за кубок конструкторов. Везде этот ядовито-алый цвет, выжигающий сетчатку, напоминающий обо всём, что он потерял. Шарль ощущал злорадство, когда поул-позицию не смогли взять ни Олли, ни Льюис, и она ушла к Максу. Не всё на этом уикенде крутится вокруг Ferrari. Хоть какая-то справедливость. И в пост-шоу после квалификации фокус внимания наконец сместился с Ferrari на Red Bull. Шарль не хотел говорить о Максе — тот нарушил его покой, что-то в нем сломал, заставив произнести то, что было внутри него последние месяцы. Но даже это было чуть лучше, чем говорить о Ferrari. До конца эфира оставалось три минуты. Три минуты — и он сможет стянуть с лица эту застывшую, мучительную улыбку и отправиться обратно в свой тихий, тёмный номер. Где никого не будет. Только он один. — Макс, можно тебя на пару минут? — голос Рут прозвучал рядом, и Шарль увидел, как мимо них проходит Макс. В комбинезоне, спущенном до талии, в командной футболке-поло и кепке, с бутылкой воды в руке. Обычно в такой ситуации Макс отмахивался: «Спешу», «Не сегодня», «Не могу». Но в этот раз он остановился. — Поздравляем с поулом, Макс. Было проведено много работы между уикендами? Часы в симуляторе? — Рут сразу же задала стандартный вопрос. Ответ, казалось, был очевиден: «Часы за симулятором, как и всегда». Но не сегодня. — Только работа с данными по вечерам, — сказал Макс и его взгляд, скользнув мимо Рут, нашёл и остановился на Шарле, который стоял чуть в стороне, молчаливый и неподвижный. Их взгляды впервые встретились со среды. С того вечера. — Я провёл всю неделю здесь. — Какая стратегия на гонку? — Рут заметила странный взгляд Макса и поэтому сразу же задала следующий вопрос. — Чистый старт и не упустить первый поворот, — ответил Макс, наконец отведя взгляд от Шарля и снова сосредоточившись на Рут, но его ответ прозвучал уже более автоматически. — Спасибо, Макс. Удачи завтра, — улыбнулась Рут. Макс коротко кивнул им обоим, но в последний миг его глаза снова на долю секунды встретились с глазами Шарля, прежде чем он развернулся и зашагал прочь. Шарль стоял неподвижно, ощущая на себе послевкусие этого взгляда.