Часть 9

Наступила середина ноября. Макс приехал в Монако между Гран-при Сан-Паулу и Гран-при Лас-Вегаса. Возможно, он предпочёл бы остаться на той стороне земного шара — не совершать два трансатлантических перелёта за полторы недели, не тратить силы, которые так нужны в борьбе за титул. Но Шарль выписался из больницы. Шарль снова в Монако. И Максу было необходимо быть здесь, он не мог не приехать, не мог игнорировать щемящее чувство в груди, которое тянуло его сюда. Он не видел Шарля с того самого вечера, когда нашёл его на холодном кафеле ванной. С того вечера, когда сердце Шарля остановилось, а потом чудом забилось вновь. Не разговаривал с ним. Только редкие, короткие сообщения Лоренцо — сухие, по делу, без лишних подробностей. Но каждое слово Макс перечитывал по несколько раз, пытаясь убедится, что в них нет негативных новостей. Ближе к концу лета пришло сообщение, которое он надеялся увидеть долгое время, это первое сообщение Лоренцо за три месяца, которое смогло его успокоить: «Шарль в норме. Действительно в норме». Макс перечитывал эти шесть слов снова и снова, пока они не отпечатались в сознании, пока его мозг не смог понять их значение. А потом впервые с конца мая сделал глубокий вдох — такой, от которого расправились лёгкие и отпустило что-то внутри, сжатое в тугой узел долгие месяцы. В ту ночь он впервые за долгое время заснул спокойно. Без снов. Без писка мониторов в голове. Просто — провалился в темноту. Через месяц было ещё одно сообщение: «Мы не видели Шарля таким после аварии. Он принимает себя. Находит радость в мелочах». Максу больше ничего не было нужно. Главное, что Шарль выбирается со дна бездны, в которую загнал себя, в которую загнала его жизнь, судьба. Что он учится жить в новой реальности — не истязает себя, не усугубляет, снова находит свет, который когда-то в нём горел так ярко. Но одно дело — читать чужие слова. И совсем другое — увидеть своими глазами. Посмотреть в его лицо, в его глаза — и понять, что там действительно снова горит свет.  Наперерез логике, наперекор графику подготовки и здравому смыслу, он прилетел в Монако, когда Шарля спустя шесть месяцев выписали из психиатрической клиники. Впереди было три Гран-при, где он должен сражаться за титул с Джорджем Расселом. Три гонки, которые требовали максимальной концентрации, упорной подготовки. Длительные перелёты и смена часовых поясов были не лучшей идеей, они вредили организму. Но Макс не мог иначе. Потому что есть вещи важнее титулов. Потому что он должен убедиться, что Шарль действительно живёт, а не существует как раньше. Он стоял у двери в квартиру Шарля, и сердце билось где-то в горле, заглушая все остальные звуки. Поднял руку. Постучал. Раз, два, три. Дверь открыл Лоренцо. Он встретился взглядом с братом Шарля. В этом взгляде было всё: и благодарность, и усталость минувших месяцев, и тихая радость от того, что Макс здесь. Что он приехал. — Привет, — Макс протягивает руку Лоренцо, и их рукопожатие выходит крепким. — Привет, — Лоренцо улыбается, и в этой улыбке — тёплое, почти отеческое спокойствие, которое приходит только после долгих месяцев ада и осознания, что самое страшное позади. — Он в порядке, Макс. Правда в порядке. — Хорошо. Это хорошо, — кивает Макс, но внутри всё ещё комом сидит тревога. Перед глазами у него всё ещё тот вечер, то как он зашел в эту темную квартиру, то как выносил его на руках в сопровождении врачей. — Он сейчас в душе. Мне нужно ехать, так что посидишь один, пока Шарль занят? — Лоренцо уже накидывает куртку, двигаясь с той особенной уверенностью человека, который знает: здесь больше не нужна нянька. — За ним не нужно присматривать, серьёзно. Но если вдруг что — пиши. Они ещё раз пожимают друг другу руки, обмениваются короткими хлопками по спине — жест, в котором уместились все слова, что не были сказаны вслух. И Лоренцо уходит, оставляя Макса одного в прихожей. Макс проходит в гостиную и опускается на диван. В руках телефон, но строчки сообщений расплываются перед глазами. Он пытается избавиться от этого дурацкого мандража, который сдавил горло при одной мысли о предстоящей встрече. Отвлечься. А не просто сидеть и ждать. Он знает, что Шарль сейчас в норме. Лоренцо сказал. Смски подтверждали. Но вопрос в том, какая это норма. Как он выглядит? Что у него в голове? Увидит ли Макс в его глазах тот самый свет, о котором писал Лоренцо — или внутри его всё ещё прячется пустота? Шум воды в квартире внезапно стихает. Макс замирает. Сердце пропускает удар, потом набирает бешеный ритм. Совсем скоро Шарль выйдет и обнаружит, что в его гостиной сидит Макс. Макс его увидит. И тут — грохот. Что-то тяжёлое с глухим стуком падает на пол, звук разносится по тишине квартиры. Макс вскакивает с дивана раньше, чем успевает подумать — тело срабатывает быстрее разума, он помнит Шарля лежащего на кафеле и не хочет это увидеть вновь. Ноги сами несут его в спальню, в ту самую ванную комнату. В голове пульсирует только одна мысль: только не снова, только не снова. — Шарль, ты в порядке? — голос громкий, встревоженный, и Макс не пытается скрыть свое беспокойство. — Да, — доносится из-за двери.  Макс уже стоит перед дверью в ванную. Рука замирает в воздухе, не решаясь толкнуть. Сердце колотится где-то в горле. — Тебе нужна помощь? Я войду? Пауза. Секунда. Две. Тишина давит. — Да. Макс толкает дверь. И замирает на пороге. Шарль сидит на полу, прислонившись спиной к стеклянной стенке душевой кабины. На нём только боксеры, а серые спортивные штаны бесформенной кучей спутались где-то в районе лодыжек. Макс смотрит на него — и невольно отмечает перемены, которые невозможно пропустить. Правая нога по-прежнему испещрена шрамами, грубыми линиями, рассказывающими историю боли, но сейчас Макс почти не обращает на них внимания. Главное — другое. Тело Шарля изменилось. Оно стало шире, плотнее, наполненнее. Если раньше под одеждой скрывался скелет, кожа, натянутая на кости, то теперь кости больше не выпирают так отчаянно. Это не рельефные мышцы спортсмена, каким он был когда-то. Но и не те истощённые остатки от прежнего тела, каким он был ранее. Просто тело мужчины, который постепенно, шаг за шагом, возвращается к жизни. Он больше не похож на человека, сознательно морящего себя голодом. И от этого беспокойство внутри Макса немного успокаивается. — Ты в порядке? — голос звучит тихо, но в нём явственно слышится облегчение — после того, как взгляд успел пройтись по Шарлю. — Да, — Шарль поднимает глаза. Они влажные, блестят в мягком свете ванной. — Садись рядом. Макс подчиняется. Опускается на холодный кафель в каких-то двадцати сантиметрах от Шарля, тоже опирается спиной о прохладное стекло.  — Ты плачешь, — замечает Макс.  Шарль проводит ладонью по щеке, будто сам удивляется мокрым дорожкам, оставленным слезами. На его губах появляется слабая улыбка. — Это скорее слёзы облегчения. Теперь я могу показывать эмоции. Говорить, когда мне плохо, больно, невыносимо. И это помогает. Правда помогает. Так что да, я сижу здесь и плачу, потому что мне тяжело. Потому что запутался в собственных штанах и грохнулся. Моему телу всё ещё нужна физиотерапия. Восстановление. Макс смотрит на него и видит не просто изменившееся тело. Он видит живого человека — с настоящими эмоциями, с живыми интонациями, с речью, в которой снова появились краски. Не ту пустую оболочку, которую он наблюдал долгие месяцы, не те стеклянные, мертвые глаза. Это тот Шарль, которого он знал. — Ты выглядишь лучше, — произносит Макс, то, что крутится в его голове. — Я правда рад. Несколько минут они сидят в тишине, и она не давит, не гнетёт — она успокаивает. Слёзы на лице Шарля высыхают сами собой. В ванной тихо, тепло, интимно.  — Знаешь, я понял одну вещь, — голос Шарля тихий, но в нём больше нет той отрешенности, что была раньше. — Моя смерть никогда не будет принадлежать только мне. Она принадлежит моей семье, близким… тебе. Я причинил слишком много боли всем вам. Перед мамой и братьями я уже извинился. Теперь мне нужно извиниться перед тобой. — Ты не должен, — Макс качает головой. — Должен. Я прошу прощения за то, через что тебе пришлось пройти, когда ты нашёл меня здесь, — Шарль обводит рукой пространство ванной, и в этом жесте — горькая ирония. — Что ты пережил по дороге в больницу. Я сожалею. Я был зациклен на себе, на своих мыслях, был настолько эгоистичен, что сам решил: я — обуза, ноша, которая вам не нужна. Что доставляю только боль и что без меня всем станет легче. Я ошибался. — Ты никогда не будешь обузой, — голос Макса звучит твёрдо. Он смотрит прямо, не отводя взгляда. — Вокруг тебя столько людей, которые тебя любят. Которые хотят знать, что ты в порядке. Которые заботятся о тебе, — он делает паузу, и следующие слова звучат как-то по особенному. — Я забочусь о тебе. — Теперь я это понимаю. Тогда… — Шарль замолкает на секунду, и в этой паузе умещаются все те долгие, тяжелые месяцы, которые остались позади. Он подбирает слова осторожно. — Тогда нет, — ещё одна пауза, вздох. — Я не вернусь в паддок. — Хорошо, — просто отвечает Макс. В этом слове нет ни капли осуждения или разочарования — только принятие. Сейчас он может дать только одно: поддержку и пространство, чтобы Шарль наконец выговорил всё, что копилось так долго. — Мне нужно понять, кто я без красного комбинезона, без болида, без гонок, — голос Шарля звучит ровно, но в нём слышна та особенная решимость, которая появляется только после того, как человек коснулся дна и оттолкнулся от него. — Что я из себя представляю. Найти своё место. — Я рад, что ты готов найти себя, — Макс поворачивается к нему, и в его глазах — искреннее, тёплое облегчение. — Какой план? — Себастьян звонил, — на губах Шарля появляется лёгкая, почти робкая улыбка. Такая, от которой у Макса чуть сжимается сердце — потому что он помнил эту улыбку. Настоящую. Живую. — Предложил пожить у него. — И что ты думаешь? — Макс не сводит с него глаз, ловя каждое изменение в лице. — У него небольшая ферма в Швейцарских Альпах, — в голосе Шарля проскальзывает что-то похожее на детское любопытство. — Думаю, это именно то, что мне нужно. Тишина, спокойствие, никакого внимания. Огород, животные — займут меня, — он чуть наклоняет голову, представляя. — Думаю, Лео там понравится. — Ты заберёшь Лео? — в голосе Макса слышно одобрение. — Пора. Мне он необходим, — кивает Шарль, и в этом кивке — вся та боль и беспомощность, которую Шарль пережил, когда он не мог заботиться о своем любимом существе и ему пришлось отдать его своей матери. — Дети Себа будут от него в восторге. — Надолго? — осторожно спрашивает Макс. — Не знаю. — Шарль пожимает плечами, и в этом жесте — не безразличие, а скорее принятие того, что жизнь больше не подчиняется чётким графикам и расписаниям. — Попробую научиться жить в этом теле. Найти с ним общий язык. Попытаюсь быть счастливым, — он смотрит куда-то вперёд, как будто сквозь стены ванной, сквозь время и пространство. — Просто… жить. Макс смотрит на него долгим, изучающим взглядом. На этого человека, который прошёл через ад и теперь сидит на холодном полу в одних боксерах, обсуждая фермерство с Феттелем. И вдруг не может сдержать усмешку. — Из тебя выйдет отвратительный фермер. Шарль фыркает — и в этом звуке слышится что-то очень знакомое, очень живое. Тот самый смех, который Макс не слышал целую вечность. Короткий, искренний, чуть хрипловатый. — О, я знаю, — Шарль улыбается уже шире, и в уголках его глаз появляются мелкие морщинки — те самые, что всегда появлялись, когда он смеялся по-настоящему. Они сидят рядом на холодном кафеле, плечо к плечу, и впервые за долгое время между ними — не боль, не неловкость, не недосказанность. Что-то тёплое и хрупкое, что-то настоящее. — Макс, — когда смех стихает, Макс ловит взгляд Шарля. В его глазах больше нет той озорной искры, что мелькнула мгновение назад. Там только тихая печаль и что-то, похожее на страх. Шарль смотрит на него так, будто знает, что это причинит боль им обоим. — Я не знаю, как это сказать. — Всё в порядке, — отвечает Макс мягко, и его голос звучит уверенно. Что бы Шарль ни сказал сейчас, он готов услышать это. Главное — Шарль жив. Он выглядит лучше, чем прежде, и в нём снова теплится жизнь. Остальное неважно. — Мне тяжело находиться рядом с тобой, — тихо произносит Шарль, и каждое слово дается слишком сложно, как будто через боль. — Ты… ты был рядом почти с самого начала. С подросткового возраста. На протяжении всей моей жизни, которую я знал, всей моей гоночной карьеры. Ты и спорт для меня — одно целое. Макс молча кивает. Он понимает. Внутри, где-то глубоко, начинает ныть, тянуть. Но он не отводит взгляда — смотрит прямо, вбирая в себя каждое слово, каждую эмоцию Шарля. Пытается ему безмолвно показать, что он готов его слушать, дать Шарлю уверенность продолжить свою речь. — Я хочу понять, кто я без гонок, — голос Шарля чуть дрожит, но он продолжает, будто. — Но ты — олицетворение гонок в моей жизни. Я не смогу начать заново, если ты будешь рядом, потому что ты будешь постоянно возвращать меня в прошлое, которого у меня больше нет, — он сглатывает, на секунду он перестает дышать. — Я бы хотел, чтобы это было иначе. Правда хотел. Но ты — это гонки, а гонки — это то, без чего мне нужно научиться быть счастливым. — Я понимаю, — голос Макса ровный, хотя внутри всё сжимается от боли. Он чувствует, как сердце пропускает удар, но заставляет себя дышать. — Не беспокойся обо мне. — Я знаю, что сейчас делаю тебе больно, — шепчет Шарль, и в его глазах блестят слёзы. — Прости. — Шарль, это не имеет значения. — Макс выдавливает улыбку — ту самую, которая должна выглядеть искренней, за которой можно спрятать разрывающееся сердце. — Всё, на чём ты должен сосредоточиться — твой собственный комфорт и здоровье. Если я приношу тебе дискомфорт… я всё понимаю, — он делает паузу, позволяя словам осесть в тишине. — Для меня главное, чтобы ты был в порядке. Неважно, буду ли я рядом. — Я дорожу тобой, — теперь несколько одиноких слез текут по щекам Шарля. — Ты всегда был рядом, ты стал огромной частью моей жизни. Но сейчас… — Сейчас тебе нужно начать новую жизнь, — тихо говорит Макс. Он не продолжает свою фразу, не говорит, что для него в жизни Шарля больше нет места, но они оба это понимают. Он чувствует, как по собственной щеке скатывается предательская слеза. От боли. От понимания. Шарль хочет жить, хочет быть счастливым — и если для этого нужно, чтобы Макса не было рядом, значит, так тому и быть. Он смахивает слезу большим пальцем быстрым движением. Макс злится на себя, что позволил Шарлю увидеть себя слабом, свою боль, но он быстро отгоняет эти мысли прочь. Поднимается на ноги и протягивает руку: — Хватит здесь сидеть. Шарль принимает его ладонь. Пальцы смыкаются — тёплые, живые, настоящие. Макс помогает ему встать, на секунду задерживаясь, встречаясь взглядом. В глазах Шарля — всё: благодарность, боль, надежда и что-то ещё, чему нет названия. Макс молча выходит из ванной, оставляя его одного. Чтобы мог привести себя в порядок без лишних глаз. Чтобы мог собрать себя после этого диалога. В гостиной Макс садится на диван и смотрит в стену. Всё о чем он может думать. это то, что это правильно. Это единственное правильное решение. Он должен найти свой путь. И если для этого нужно отпустить — значит, Макс отпустит. Шарль должен идти дальше сам. Когда Шарль появляется в дверях гостиной,  Макс встаёт. Сердце на секунду замирает, разглядывая его. Шарль такой живой. — Мне пора. Шарль кивает, и они молча идут в прихожую. В воздухе витает благодарность за этот разговор, за всё, чтобы между ними на протяжении долгих лет. Грусть, так как пришло время прощаться, их жизненные пути расходятся навсегда. Тихая радость от того, что сейчас всё в порядке. И вера в то, что каждого из них ждет целая, счастливая жизнь. — Ещё когда-нибудь увидимся? — голос Макса тихий. Вопрос дающей надежду, которой, вероятно, не суждено сбыться. — Да, — Шарль смотрит ему прямо в глаза, и в этом взгляде — обещание, которое он не в силах исполнить.  Шарль видит, как Макс мнётся в дверях, переминается с ноги на ногу, будто не решаясь на что-то. В его глазах — борьба. Сказать ещё что-то? Уйти просто так? Или... — Ты можешь меня обнять. Макс делает шаг вперёд и притягивает его к себе. Крепко. Так крепко, будто хочет запомнить это мгновение навсегда. Сжимает в объятиях так, словно пытается запомнить каждую клетку этого тела — его тепло, его запах, то, как ровно и спокойно бьётся сердце Шарля у его груди. И эти глаза. Те самые, в которых сейчас теплится настоящая, искренняя жизнь. Та, которая появилась только после того, как Шарль достиг дна.  Он не знает, когда они увидятся снова. Может быть, через месяц. Может быть, через год. А может быть — никогда. Но это уже не важно. Главное, что Шарль готов учиться жить заново. И Макс сделал для этого всё, что мог. Макс разжимает объятия, коротко улыбается — той самой улыбкой, за которой прячется слишком много чувств — и выходит за дверь. Не оглядываясь.  Только выйдя на улицу, Макс позволяет себе остановиться. Прислониться спиной к стене дома и закрыть глаза. В груди — пустота и свет одновременно, странная смесь потери и надежды. Он только что отпустил одного из самых важных людей в своей жизни. Но, отпуская, наконец обрёл покой. Потому что Шарль справится. Найдёт свой путь, научится жить заново. А значит — справится и он.