Часть 8 "Страшная правда на его столе"

Комната Дотторе была темной и затхлой — смесь лекарств и химии висела в воздухе, как густой туман. Коллеи подошла к столу, где он обычно разбирал документы и экспериментальные отчёты. На этот раз на столе лежала стопка бумаг — одна из них была развернута, и взгляд невольно упал на крупно написанное имя: "Элла". Её сердце сжалось, когда она заметила подчёркнутые слова и завуалированные заметки, едва понятные непосвящённому. Потом взгляд упал на страшную строчку — слово, которое не должно было звучать здесь: «страчено». Вдруг она услышала шаги. Дотторе вошёл в комнату — резко и точно. — Что это ты читаешь, Коллеи? — его голос был тихим, но пронзительным, будто острый нож. — И почему, изволь спросить, ты позволяешь себе такую наглость — рыться у меня на столе? Она с перепугу схватила бумагу и спрятала её за спиной. — Н-ничего, Доктор... — сбивчиво ответила она. Он подошёл ближе, лёгкой рукой взял её за щеки и, поддувая губки, передразнил её: — «Ничего»? Хм... Ты так серьезно выглядишь. Что же тебя так впечатлило, милая? Его глаза горели ледяным огнём, он ждал, что она скажет. Коллеи замерла. Сердце колотилось в груди, дыхание сбилось. Она понимала, что здесь гораздо больше, чем просто бумага на столе. Она знала, что теперь ничего не скроешь. Его ледяной взгляд пронизывал её насквозь. Она чувствовала, как внутри сжимается комок страха, и одновременно — что-то тянет, будто невидимая нить, заставляя слушать и подчиняться. — Отдай бумагу, — голос его стал мягче, но в нем звучала непреклонность. — Медленно. Без сопротивления. Коллеи без осознания, будто пленённая гипнозом, отпустила ладони и аккуратно, почти робко, достала спрятанный лист. Руки дрожали, но она отдала. — Хорошо, — улыбнулся Дотторе, опуская бумагу на стол. — Теперь... садись. Он отступил на шаг, и Коллеи, будто в трансе, послушно взобралась на край стола. Её сердце бешено колотилось, но она не могла пошевелиться. Дотторе подошёл к ней, слегка раздвинул её ноги, открывая доступ. — Не двигайся, — прошептал он, доставая шприц с прозрачной жидкостью. Коллеи видела иглу, но не могла ничего сделать. Он осторожно ввёл укол в её бедро. Прохлада лекарства тут же растеклась по телу, заставляя дрожать каждую клетку. — Это… для твоего спокойствия, — сказал он, убирая шприц. — Но и для контроля. Он снова взглянул на неё, улыбаясь хищно и вызывающе. Прошло всего несколько минут после укола, но Коллеи уже чувствовала, как лёгкое тепло медленно распространяется по её телу — сначала нежное, почти приятное, потом всё более настойчивое и всепоглощающее. Её дыхание сбилось, губы приоткрылись, а руки бессильно опустились вдоль тела. Взгляд помутнел, звуки вокруг начали приглушаться, становиться далекими и расплывчатыми. — Доктор… — прошептала она, но голос звучал совсем иначе — мягче, уязвимее. Её сердце рвалось из груди, а в голове крутились вихри тревоги и странного, запретного желания. Тело будто предавалось самой себе — каждой дрожи, каждому приливу. Она не могла сосредоточиться, не могла понять, где кончается страх и начинается что-то иное. Она хотела встать, уйти — но ноги будто приросли к столу. Он смотрел на неё с тихой, почти хищной улыбкой. — Всё в порядке, — шептал он, — просто отпусти себя. Коллеи медленно закатила глаза, ощущая, как мир вокруг размывается, а единственное, что остаётся — это он и это чувство, что она теперь в его полной власти. Коллеи сидела на краю стола, ноги раздвинуты, дыхание прерывистое, руки слабеют. Внутри разливался жар — густой, липкий, томительный. Препарат плыл по венам, заставляя сердце биться громче и ощущать всё. Кожа стала чувствительной до болезненности. Ткань рубашки — невыносимо раздражала. Кончики пальцев дрожали. Она ощущала, как бедра подрагивают сами по себе. Он всё ещё стоял рядом, спокойно наблюдая, как она тает. И тогда её ноги дрогнули, повинуясь странному, смазанному порыву — она медленно потянулась ими к нему. Пальцы ног коснулись его халата, колен. Осторожно. Неловко. Он поднял бровь, но не отшатнулся. Коллеи зажмурилась. Она не понимала, что делает — только знала, что хочет ближе. Хочет, чтобы этот голос был ближе, чтобы не только жар внутри… чтобы он тоже. И её ноги, с неуверенной смелостью, обвили его бёдра, притягивая. Он не двинулся. Только тихо засмеялся, низко, хрипло. — Милая моя… — прошептал он, склоняясь ближе, — теперь ты даже не притворяешься. Коллеи прикусила губу. В груди мешался стыд, страх… и волна влажной дрожи между ног. — Что же ты хочешь, Коллеи? Чтобы я остался?.. Или чтобы я сделал то, что ты не осмеливаешься попросить вслух? Она не ответила. Но её ноги не отпускали. Он склонился к её уху, голос стал почти ласковым: — Ты уже выбрала, — и приложил ладонь к её бедру, чуть сжав, — теперь осталось лишь сдаться. Его ладонь на её бедре была холодной, но в этом касании было всё. Власть. Контроль. Уверенность. И намерение. Коллеи дрожала. Сердце било в груди, будто хотело вырваться наружу. Препарат всё ещё плавал в её венах, заставляя чувства пульсировать в каждой точке тела. Всё было ярче, глубже, ближе. Он был ближе. Её ноги продолжали удерживать его у себя между бедер. Он стоял, не спеша. Смотрел на неё, не мигая. — Скажи это, — прошептал он, — скажи, что ты хочешь. Коллеи сглотнула. Губы дрожали. Она не могла смотреть в глаза, но голова сама кивнула. — Я… т-твоя. Он медленно выдохнул, словно давно этого ждал. Его рука скользнула выше по её бедру, под ткань. Пальцы горячие, осторожные, почти ласковые, но не было в них ни нежности, ни сострадания — только власть. — Вот и хорошо, — прошептал он. — Тогда ты не будешь возражать, если я возьму то, что ты уже отдала. Коллеи зажмурилась, сжалась в комок — не от страха, а от того, как сильно её ломало изнутри. Он наклонился, поцеловал её в висок. И уже не спрашивал. Он брал. Медленно. Спокойно. Без спешки, с тем же вниманием, с каким он записывал в дневнике каждую её реакцию. Пальцы скользнули глубже. Коллеи выдохнула — коротко, захлёбываясь. И всё, что она могла, — это сжимать край стола, дышать часто и тихо шептать: — П-пожалуйста… ещё… Её бедра дрожали. Спина выгибалась. Пальцы сжимали край стола до побелевших костяшек. Он касался её так, будто изучал — подушечками пальцев, кончиком ногтя, краем перчатки. Ни спешки, ни жалости. И каждый раз, когда дыхание Коллеи срывалось в тихий, судорожный стон — он останавливался. Она задыхалась, вся влажная, пульсирующая, доведённая до грани… и снова — тишина. Пустота. — Пожалуйста… — всхлипнула она, почти беззвучно. Он склонился ближе, его голос гладил ухо, словно шёлк с лезвием под ним: — Пожалуйста что? Она сжалась, не зная, что сказать. Горло пересохло. Он снова коснулся — на долю секунды — и снова отнял прикосновение, оставив тело в пытающем ожидании. — Я не понимаю тебя, Коллеи. Ты должна быть точной. Как в отчёте. Он провёл пальцем вдоль внутренней стороны её бедра — медленно, дразняще. — Скажи, чего ты хочешь. Целиком. Без стыда. Или я остановлюсь. Она задрожала. Ноги едва держали. Тело звало. Боль от сдержанного желания копилась, срываясь во влажное пульсирование. Он снова приблизился, губы касаются шеи. — Говори. Либо ты признаешься, либо я оставлю тебя на этом столе — горячую, мокрую, и совершенно одну. Коллеи зажмурилась, губы сжались. Потом — сдалась. — П-пожалуйста… — шепнула она, дрожа, — дотронься. Ещё. Пожалуйста… я хочу… кончить… Он выпрямился. Посмотрел на неё — и улыбнулся. — Вот и хорошо. Слушай, как красиво ты звучишь, когда молишь. И только после этого — он дал ей то, чего она просила. Резко. Глубоко. Без остатка. Коллеи вскрикнула, выгнулась, а внутри всё сорвалось — боль, желание, стыд, отчаяние — всё слилось в один, пылающий, долгожданный взрыв. Он держал её, пока тело не обмякло. А потом, спокойно, хладнокровно, как ни в чём не бывало, вытер перчатку и произнёс: — Я записал твою реакцию. Очень… перспективно.))