Часть 5

Шедоу зашёл на кухню, потому что кофеин больше не ждал. Он ждал всегда — чёрный, горький, единственное вещество, которое понимало его без лишних слов. Он включил чайник, достал турку, отмерил ложку с горкой. Всё по ритуалу. Никаких отклонений. И только когда он потянулся за кружкой в верхний шкаф, его взгляд случайно упал вниз — в мусорное ведро. Сверху, на газетном комке, лежала тарелка. Нет, не просто тарелка. Та самая тарелка. С едой, которую он оставил Тессе перед уходом. Рис, овощи, кусок рыбы — всё это теперь выглядело как безликая масса, присыпанная кофейной гущей и обрывками бумаги. Он поставил кружку на стол и нахмурился. Еда была нетронутой. Не надкусанной, не попробованной — просто аккуратно, с каким-то почти ритуальным омерзением переложенной в мусор. Шедоу закрыл крышку ведра. Помедлил. Открыл снова. Нет, ему не показалось. — Почему? — спросил он пустоту. Пустота не ответила. Зато из коридора донёсся очередной писк резиновой утки, и Шедоу понял, что ответов на свои вопросы он сегодня, вероятно, не получит. Он всё же заварил кофе. Взял чашку и вернулся в комнату. Сесть на диван было ошибкой. Потому что с дивана отлично было слышно всё. А именно: Тесса, судя по звукам, устроила в ванной нечто среднее между концертом ударных и спасательной операцией. Писк утки раздавался с периодичностью метронома, иногда сбиваясь на тревожное: «пи-пи-пи-пи-ПИИИИ!» — будто резиновое создание пыталось передать сигнал SOS. Шедоу сжал чашку так, что кофе едва не перелился через край. Он закрыл глаза. Доверие, — напомнил он себе. — Доверие и никаких электрошокеров. ПИИИИИ! — Она бессмертная, значит? — пробормотал он сквозь зубы. Пи. — Это не смешно. Пи-пи. — Я серьёзно. ПИИИ-ПИ-ПИИИ! Шедоу сделал очень долгий глоток. Кофе был горячим. Ему показалось, что кровь в жилах нагрелась сильнее. Он поставил чашку на стол и принялся ждать. Три минуты. Пять. Семь. Утка издала финальный, какой-то победный писк — и наконец вода перестала шуметь. Дверь в ванную открылась. Шедоу поднял голову и… замер. Тесса вышла. Волосы — длинные, с рыжим локоном — были мокрыми. Настолько мокрыми, что с них всё ещё капало на пол. Она их даже не выжала нормально. Просто вышла, как есть, оставляя за собой мокрую дорожку. Но это было не главное. Главное было в том, что одежда подошла. Чёрная толстовка — чуть великовата в плечах, но мягкая, почти уютная. Штаны — самое то, не жмут, не спадают. Даже тапки — и те были впору. Тесса выглядела почти… нормально. Если не считать того, что она сжимала в руках жёлтую резиновую утку. — Ты её… вынесла? — спросил Шедоу, стараясь, чтобы голос звучал как обычно. — Она не хотела оставаться, — ответила Тесса совершенно серьёзно. — Утка не хочет? — Она молчала, когда я её спросила. Но я подумала, что молчание — это знак согласия. Или протеста? Я уже забыла, как там в лаборатории. Там молчание всегда означало «ты умрёшь через пять минут». Она плюхнулась на диван, не вытирая головы. Утку поставила на подлокотник. — Кстати, — добавила она, — у тебя вода кончилась. — В смысле кончилась? — В смысле её больше нет. Я набрала полную ванну, посадила утку, потом решила набрать ещё, чтобы утка могла плавать по кругу, а потом кран сказал «пшшш» и всё. Шедоу посмотрел на потолок. — Я закажу воду, — сказал он. — Потом. Тесса кивнула и начала выжимать волосы прямо на ковёр. — Не делай так, — сказал Шедоу. — Почему? — Потому что ковёр — не полотенце. — А где полотенце? — Там же, где и было. Висело на двери. Тесса обернулась. Полотенце действительно висело. Белое, пушистое, совершенно сухое. — А, — сказала она. — Я думала, это для декора. Шедоу сделал ещё один глоток. Очень глубокий. — Тесса, — начал он осторожно. Как можно более нейтральным тоном. — Я хотел спросить. — М? — она склонила голову, и с волос слетели капли прямо на утку. Та не возражала. — Еда. Которую я оставил на столе. Тесса замерла. Ровно на секунду. Потом её лицо стало непроницаемым — таким же, каким было в первую ночь. Пустым. Осторожным. — А, эта, — сказала она слишком ровно. — Да. — Ты её выкинула. — Да. — Почему? Она не отвечала несколько секунд. Потом вдруг повернулась к нему и спросила — без злобы, без страха, скорее с практичным любопытством: — А там ничего не было? — То есть? — Шедоу нахмурился. — Ну, яда? Радиации? Кислоты? — Тесса перечисляла так, будто говорила о приправах. — Бывает ещё нейротоксин, но его обычно добавляют в воду. Или мышечный релаксант, чтобы мы не могли сопротивляться во время забора биоматериала. Но это скорее в уколах. Шедоу медленно поставил чашку. — Зачем, по-твоему, я должен был добавлять в еду яд? — спросил он. Тесса посмотрела на него как на ребёнка, который задал очень глупый вопрос. — Затем, — сказала она терпеливо, — что в еду всегда добавляли. Повисла тишина. Даже утка молчала. — В лаборатории, — продолжила Тесса, глядя куда-то в сторону, — еда никогда не была просто едой. Это был тест. Или лекарство. Или яд. Чаще всего — яд. Она подтянула колени к подбородку. — Понимаешь, на нас ставили опыты. Чтобы сделать нас неубиваемыми. Оружием. И для этого кормили… разным. Тем, от чего обычный человек умер бы за минуту. А мы — не умирали. Сначала болело горло. Потом живот. Потом начиналась рвота, — её голос чуть дрогнул. — За рвоту ругали. Говорили: «организм пытается вывести токсины, рвотные позывы нужно задерживать». Если тебя вырвало — ты слабак. Тебя наказывали. Она машинально коснулась своей руки — той самой, что умела становиться чёрной и когтистой. — Потом болело всё тело. Кости, мышцы, даже иглы. И тогда начинались изменения. У кого-то — как у меня с рукой. У кого-то — кожа становилась броней. У кого-то — глаза начинали светиться в темноте. Мы все были разными. Но боль — одинаковой. Она замолчала. Шедоу сидел неподвижно — высеченный из гранита и злости. — Не все выживали, — добавила Тесса тихо. — Многие умирали. И не только «такие как мы», как ты говоришь. Там были и дети. Обычные дети. И взрослые. И старики. И младенцы. Её голос сорвался на шёпот. — Младенцы умирали сразу почти все. Их маленькие тела не справлялись. Только некоторые… некоторые выживали. Как я. Но это редкие случаи. Очень редкие. Шедоу смотрел на неё. На её мокрые волосы, на резиновую утку, на слишком большую толстовку. И думал о том, что она не сказала главного. — Тесса, — произнёс он медленно. — Ты поэтому не ешь? Потому что боишься, что я… как они? Она покачала головой. — Не поэтому. — А почему? Она подняла на него глаза. Красные, уставшие, но живые. — Потому что, — сказала она, — если бы там был яд… я бы почувствовала боль. А потом меня бы стошнило. А потом ты бы назвал меня слабачкой и наказал. Она помолчала. — Я устала быть слабачкой, Шедоу. Он не ответил. Встал, забрал со стола пустую чашку, ушёл на кухню. Вернулся через минуту. В руках у него была новая тарелка. Такая же, как та, что ушла в мусор. Рис. Овощи. Рыба. Он поставил тарелку перед Тессой. Потом сел напротив. — Смотри, — сказал он. Он взял ложку, зачерпнул немного риса и отправил в рот. Прожевал. Проглотил. — Еда. Не яд. Без радиации. Без кислоты. Без нейротоксинов, — перечислил он. — Я не лаборатория, Тесса. Я тоже был образцом. И клянусь всем, что осталось от моей совести: я никогда не сделаю с тобой того, что делали они. Он отодвинул ложку. — Но я не буду тебя заставлять. Хочешь — ешь. Хочешь — выкинь. Хочешь — скорми утке. Тесса посмотрела на утку. Утка молчала. — Она не ест, — сказала Тесса. — Откуда знаешь? — Она резиновая. — Значит, не голодная. Тесса фыркнула. Потом взяла ложку. Потом замерла. — А если меня вырвет? — спросила она шёпотом. — Вырвет — уберу. И не назову слабачкой. — Поклянись. — Клянусь своей репутацией самого злого ежа в городе. Тесса подумала. Видимо, репутация показалась ей убедительной. Она отправила ложку в рот. Жевала долго. Осторожно. Прислушиваясь к себе. Потом проглотила. — Ну? — спросил Шедоу. — Горло не болит, — сказала она удивлённо. — Ещё бы. — Живот не болит. — Феноменально. Она взяла ещё. — Вкусно, — сказала она с набитым ртом. И тут же добавила подозрительно: — Это точно не вкусовая добавка, маскирующая цианид? — Тесса. — Ладно, ладно. Она ела медленно, но с какой-то жадностью. Будто не ела ничего нормального очень долго. Что, впрочем, было правдой. Шедоу смотрел на неё. И где-то глубоко внутри, в том месте, которое он считал давно атрофированным, что-то почти оттаяло. Он отвернулся к ноутбуку. С экрана мигала база данных. Он уже взломал двадцать четыре лаборатории. Двадцать пять на подходе. — Ничего, — сказал он тихо, чтобы она не слышала. — Я найду их. И они ответят. Из-за спины раздался писк. Шедоу резко обернулся. Тесса сидела с уткой в одной руке и ложкой в другой. Утка смотрела на него своим резиновым глазом. — Она тоже хочет, — сказала Тесса. — Чего? — Еды. — Утка не хочет еды. — Она сказала. — Утки не говорят. — Эта говорит. Она нажала на брюшко. Утка издала пронзительное: «ПИИИИИ!» Шедоу закрыл глаза. — Я спасаю не ту, — прошептал он в клавиатуру. Из ванной всё ещё капало. Тесса доедала рис. Утка смотрела с подозрением. Где-то там, в секретных лабораториях, люди в белых халатах даже не подозревали, что чёрный ёж только что объявил им войну. Из-за девушки с мокрыми волосами и резиновой уткой. — Пи, — сказала утка. Шедоу вздохнул и начал взламывать двадцать пятую лабораторию.