Глава 15. Пустота и надежда

Пустота. Она была густой, тягучей и невероятно громкой. Она звенела в ушах, отдавалась эхом в слишком просторной гостиной и притаилась в углах, где еще недавно стояли игрушки Лии. Александр стоял посреди прихожей, на том самом месте, где час назад замолкли ее шаги и тихо щелкнула дверь. Тело его было тяжелым, как из чугуна, а в груди бушевала странная, леденящая буря — смесь невыносимой боли, животного страха и гнева, в первую очередь, на самого себя. Он провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть с себя следы только что отгремевшего урагана. Его пальцы дрожали. Фраза «провинциальный городишко» жгла ему губы, как раскаленное железо. Он не думал этого. Нет, он никогда так не думал. Ее мир, ее дом, ее преданная, честная жизнь были для него откровением, глотком свежего воздуха после удушья пафосных приемов и показной мистики. Но усталость и стресс сделали свое дело — они нашли самое слабое, самое больное место в его душе, его вечный страх быть не «достаточно хорошим», и выстрелили в того, кто был ближе всех. Он медленно прошел в гостиную. Его взгляд упал на оставленный на дивае Лиин плюшевый дракон. Он подошел, поднял его и прижал к лицу. От игрушки пахло детским шампунем, печеньем и Эммой — ее духами, ее теплом. От этого простого, такого знакомого запаха в горле встал ком. «Я сама прекрасно справлялась и буду справляться». Ее слова, холодные и отточенные, как лезвие, вонзились в него с новой силой. Да, она справлялась. Она справлялась с потерей брата, с одиночеством, с ответственностью за младшую сестру и чужого ребенка, которого сделала своим. Она была сильнее его, несмотря на всю его славу и способности. И он, вместо того чтобы ценить эту силу, попытался ее сломать. Телефон в его кармане завибрировал. Олег. Наверняка с вопросами о завтрашней съемке. Александр с силой швырнул телефон на диван. Он не мог. Не мог сейчас говорить ни с кем. Весь его мир, такой прочный и надежный еще утром, рухнул за один вечер. Он опустился на колени перед пустым диваном, уткнувшись лицом в мягкую ткань, все еще хранившую след их с Эммой вечеров. И впервые за долгие-долгие годы Александр Шепс, сильнейший медиум страны, человек, бесстрашно вглядывающийся в лицо смерти и темноте, зарыдал. Тихими, надрывными, безнадежными рыданиями, от которых сжималось горло и не хватало воздуха. Он плакал о своей глупости, о своей гордыне, о том тепле, которое он так легкомысленно отпустил от себя. «Не звони. Мне нужно время». Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Он должен был звонить. Должен был мчаться на вокзал, валиться ей в ноги, умолять, клясться… Но ее последний взгляд, полный не боли, а ледяного, обидного разочарования, остановил его. Она не хотела его видеть. Ее просьба была четкой и ясной. Он поднял голову, его взгляд упал на большую фотографию в рамке на стене. Они втроем, всего месяц назад, в зоопарке. Лия смеется у него на плечах, а Эмма прижалась к нему, и ее глаза сияют таким безмятежным счастьем, что сейчас на это было больно смотреть. «Нет», — прошептал он в тишину. — «Нет, я не позволю этому случиться». Он не будет звонить. Не сегодня. Но он сделает все. Все, что в его силах, чтобы исправить эту чудовищную ошибку. Он должен был доказать ей, что он — не тот испуганный, уставший мальчик, который прячется за грубостью. Что он — тот мужчина, которого она полюбила. Тот, кто может быть ее опорой, а не обузой. ————————— А в это время поезд, мерно постукивая на стыках рельс, увозил Эмму и Лию прочь от Москвы, прочь от того места, которое она уже успела назвать домом. Лия, убаюканная движением, наконец уснула на ее руках, прижимая к себе дракона. Эмма сидела у окна, глядя на мелькающие в темноте огоньки неизвестных поселков. Внутри у нее была та самая ледяная пустота, которая приходит после бури, когда все чувства уже выжжены дотла. Она не плакала. Слезы пришли бы позже, когда адреналин утихнет, а боль станет глухой и ноющей. Сейчас же ею двигала лишь одна мысль — бежать. Бежать от этой боли, от этого унижения, от осознания того, что ее любовь и доверие были так легко растоптаны. Она вспоминала его лицо в последние секунды — испуганное, потерянное, детское. И ей, черт возьми, было его жаль. Но эта жалость была слабее жгучего стыда за то, что она позволила себе надеяться. Позволила поверить в сказку о принце-экстрасенсе, который увезет ее в свой идеальный мир. «Обеспечиваю тебе эту жизнь…» Эхом отзывались в памяти его слова. Она сжала руку Лии чуть крепче. Вот что он на самом деле думал. Что он — благодетель, а она — облагодетельствованная. Эта мысль была ядом, разъедающим все светлые воспоминания. Поезд резко дернулся, входя в поворот. Эмма инстинктивно прижала к себе дочь. Лия всхлипнула во сне. «Все хорошо, котенок, все хорошо», — прошептала она, целуя ее в макушку. — «Мы едем домой». Но где теперь был ее дом? В той старой квартире с Марком и Мирой? Или он остался там, в московской высотке, с человеком, который одним росчерком перечеркнул все их общее будущее? Она закрыла глаза, стараясь заглушить эту мысль. Сейчас ей нужно было одно — стены ее старой крепости. Брат. Сестру. Привычные стены. А там… там она будет думать. Или пытаться не думать вовсе. ———————— Марк проснулся от настойчивого, тихого звонка в дверь. Взглянув на часы, он нахмурился — пять утра. Он накинул халат и, потянувшись, пошел открывать, проклиная всех гостей и думая о невыспавшихся учениках на завтрашних уроках. Щелчок замка — и на пороге он увидел ее. Эмма. Бледная, с огромными, пустыми глазами, с спящей Лией на руках и с дорожной сумкой через плечо. — Эмма? — его сон как рукой сняло. — Что случилось? Почему ты…? Она не ответила. Она просто шагнула через порог, и он инстинктивно раскрыл объятия, принимая на себя тяжесть дочери и прижимая к себе сестру. Она не плакала. Она просто стояла, окаменевшая, и мелко дрожала. — Марк, — это было все, что она смогла выговорить, и в этом одном слове была вся вселенская усталость и боль. — Тихо, тихо, сестренка, — он завел ее в квартиру, усадил на диван в гостиной, забрал у нее Лию и сумку. — Тихо. Я здесь. Все в порядке. Из своей комнаты вышла сонная Мирослава, протирая глаза. — Что такое? Эмма? — ее глаза расширились. — Ты почему здесь? Где Саша? — Мира, не сейчас, — строго сказал Марк, кивая на спящую Лию. — Помоги, уложи ее в кровать, осторожно. Мира, кивнув, с серьезным, взрослым выражением лица взяла племянницу на руки и унесла в комнату. Марк сел рядом с Эммой, взял ее ледяные руки в свои. — Рассказывай, — мягко, но настойчиво приказал он. И она рассказала. Обрывками, с паузами, но рассказала все. О его усталости, о своем одиночестве, о ссоре, о тех страшных, нелепых словах, которые все перевернули. — Он сказал… сказал, что мои проблемы выдуманные, — голос ее наконец дрогнул, и первая слеза скатилась по щеке. — Что я должна быть благодарна за «крышу над головой». А когда я… когда я собралась уходить, он упал на колени… Но было уже поздно, Марк. Слишком поздно. Я не могу… я не могу после этого. Марк слушал, не перебивая. Его лицо было мрачным. Он знал Александра не так долго, но считал его хорошим человеком. Человеком, который сделал его сестру счастливой. И сейчас ему яростно хотелось найти этого человека и хорошенько встряхнуть. Но он видел состояние Эммы. Ей нужна была не месть, а поддержка. — Дурак, — тихо и с неподдельной злостью произнес Марк, когда она закончила. — Огромный, самодовольный дурак. Усталость — не оправдание. — А я? — прошептала Эмма. — Я тоже кричала. Говорила обидные вещи. Я не ангел. — Ты защищалась, — поправил он ее. — Есть разница. — Он тяжело вздохнул. — Эмма, что ты хочешь делать? — Я не знаю, — она закрыла лицо руками. — Я просто хочу, чтобы все это исчезло. Хочу проснуться и понять, что это был дурной сон. — Хорошо, — Марк обнял ее за плечи. — Значит, так и сделаем. Сейчас ты идешь спать. Завтра утром мы с Мирой возьмем выходной, позвоним в школу. А там… посмотрим. Никаких решений до тех пор, пока ты не выспишься и не придешь в себя. Договорились? Она молча кивнула, чувствуя, как от его спокойной, братской уверенности по телу разливается долгожданное, слабое тепло. Она была дома. Ее крепость стояла неколебимо. Когда она наконец уснула, укутанная в старое, знакомое одеяло в своей бывшей комнате, Марк вышел на кухню. Мира сидела за столом, с двумя кружками горячего чая. Ее глаза были красными от слез. — Как она? — тихо спросила Мира. — Спит. Вымоталась. — Я ему кости переломаю, — сдавленно прошипела Мирослава, сжимая свою кружку так, что костяшки пальцев побелели. — Я ему устрою такую порчу… Ой, я не то хотела сказать. Но он… как он мог? — Люди могут, — устало сказал Марк, садясь рядом. — Особенно уставшие и запутавшиеся. Не оправдываю его. Ни в коем случае. Но… я видел, как он на нее смотрит. Это не то. Он не хотел этого говорить. — А сказал! — вспылила Мира. — И Эмма сейчас сломлена! А Лия… бедная Лия, она уже звала его папой! — Я знаю, — Марк отпил глоток чая. — Но это их жизнь, Мира. Их боль и их ошибка. Наша задача — быть здесь для нее. Не мстить, не подливать масла в огонь. А просто быть рядом. Мира угрюмо кивнула, понимая, что он прав, но кипящая внутри обида за сестру не находила выхода. — А что, если он не передумает? Что, если он и правда такой… такой козел? — ее голос дрогнул. — Тогда он недостоин ее, — твердо сказал Марк. — И мы поможем ей это пережить. Как пережили все остальное. Мы — семья. Мы всегда справлялись. Они допили чай в гнетущем молчании. За окном начинал светать. Предрассветный ноябрьский туман окутывал город, скрывая очертания домов, словно стирая границы реальности. Для Эммы одна реальность рухнула. Что ждало ее в новой, они не знали. Но что бы это ни было, они были готовы встретить это вместе. ———————— Прошло три дня. Семьдесят два часа тягучего, мучительного ожидания для Александра и семьдесят два часа глухой, онемевшей боли для Эммы. Она почти не выходила из своей комнаты. Механически ела, когда Марк или Мира буквально силой заставляли ее, играла с Лией, которая, чувствуя общую напряженность, стала капризной и плаксивой. Она старалась не думать, но мысли, как назойливые мухи, возвращались к одному и тому же — к его лицу, к его словам, к той пустоте, что осталась внутри. На четвертый день утром, когда Марк и Мира были в школе, а она сидела на кухне, пытаясь заставить себя съесть хоть кусочек тоста, в квартире раздался звонок домофона. Сердце ее бешено заколотилось. Она подошла к панели, боясь взглянуть на экран. Но на нем была не его фигура. На экране стоял курьер в униформе престижной московской цветочной службы. В руках он держал не просто букет, а целую оранжерею. Нежные, почти белые розы, ветки эвкалипта, белоснежные эустомы и пышные гортензии цвета сливок. Это был не крик, а тихий, изысканный шепот. Букет, полный смирения, нежности и надежды. — Эмма Дмитриевна? — послышался голос курьера. — Вам доставка. Она молча нажала кнопку, открывая дверь подъезда. Через несколько минут раздался звонок в дверь. Она открыла. Курьер протянул ей тяжелую, изящную композицию. Среди цветов лежал небольшой конверт из плотной, кремовой бумаги. На нем не было имени. — Подписать, пожалуйста. Она машинально расписалась в планшете, взяла букет и закрыла дверь. Аромат роз и эвкалипта наполнил прихожую. Он был таким знакомым. Таким… его. Она поставила композицию на стол в гостиной и долго смотрела на нее. Потом, сделав глубокий вдох, взяла конверт. Внутри лежал не листок, а сложенный в несколько раз лист бумаги формата А4. И на нем… на нем не было ни слова. Весь лист был покрыт одним единственным, мастерски выполненным карандашным рисунком. Это была она. Не фотография, а рисунок. Она сидела на их диване в московской квартире, склонившись над книгой, которую читала Лие. Свет от торшера падал на ее лицо, выхватывая из полумрака сосредоточенное, нежное выражение ее глаз, мягкий изгиб губ, прядь волос, выбившуюся из хвоста. Рисунок был настолько живым, тактильным, что, казалось, вот-вот, и она поднимет голову и улыбнется. В каждом штрихе, в каждой тени читалось такое бесконечное, безмолвное обожание, такое глубокое знание каждой ее черточки, что у Эммы перехватило дыхание. Она перевернула лист. На обороте, в самом низу, была всего одна короткая фраза, выведенная тем же карандашом, что и рисунок: «Прости. Я слушаю. Жду. Столько, сколько потребуется.» И подпись — не размашистая и уверенная, как обычно, а какая-то сжатая, робкая: «Твой Саша». Слезы, которых не было все эти дни, хлынули из ее глаз потоком. Не истеричные, не горькие, а тихие, очищающие. Она плакала, глядя на этот рисунок, на эту безмолвную просьбу о прощении, в которой было больше красноречия, чем в тысяче слов. Он не звонил. Не писал смс. Он прислал ей молчаливое доказательство своей любви. Доказательство того, что он видит ее. Не ее обиды или гнев, а ее саму. Ту, которую он полюбил. Она не знала, что будет дальше. Рана была еще слишком свежа и глубока. Но впервые за эти четыре дня лед вокруг ее сердца дал крошечную трещину. Он слушал. Он ждал. А это уже было началом.