Глава 16. Разбитая маска и последний шанс

Прошла неделя. Семь долгих дней, каждый из которых был похож на предыдущий — серый, безрадостный, наполненный тягучим ожиданием и гнетущей тишиной. Цветы, присланные Александром, стояли в вазе на кухонном столе, постепенно увядая. Их нежный аромат смешался с запахом домашнего печенья и стал частью фона, напоминанием о щемящей боли, которая из острой превратилась в глухую, ноющую. Эмма жила на автопилоте. Она вставала, кормила Лию, пыталась заниматься домашними делами, которые Марк и Мира взвалили на Эмму, чтобы занять ее. Но ее мысли были далеко. Рисунок, присланный Александром, она спрятала в ящик стола. Не потому что хотела забыть, а потому что боялась его разрушительной силы. Каждый раз, глядя на него, она чувствовала, как лед вокруг ее сердца тает, а за этим следовал страх — страх снова оказаться уязвимой, снова довериться и снова получить удар. Марк и Мира старались ее поддерживать, но их тактика разнилась. Марк был сдержан и практичен, предлагая «взять паузу» и «все обдумать без эмоций». Мира же кипела от возмущения. — Он вообще хоть раз позвонил? Написал? — шипела она вечером на кухне, пока Эмма мыла посуду. — Нет! Прислал цветочки и картинку, и все! Как будто этого достаточно! — Он выполняет ее просьбу, Мира, — спокойно заметил Марк, просматривая газету. — Она сказала «не звони». Он не звонит. Дал ей пространство. Это, по-своему, уважение. — Уважение? — фыркнула Мирослава.— А я называю это трусостью! Настоящий мужчина должен был примчаться сюда, извиняться, бороться за нее! — продолжала Мирослава. — Настоящий мужчина должен слышать, чего хочет женщина, — парировал Марк, заглядывая поверх газеты на Эмму. — Даже если это причиняет ему боль. Эмма молчала. Оба были по-своему правы. Часть ее, та самая, что так отчаянно скучала по нему, жаждала, чтобы он «примчался и боролся». Но другая, более рациональная и покалеченная, ценила эту паузу. Она давала ей возможность собрать по кусочкам свое «я», растоптанное его словами. Но самым тяжелым испытанием были не ее собственные мысли, а вопросы Лии. Девочка, сначала сбитая с толку сменой обстановки, постепенно начала скучать по привычному укладу. И по Александру. Она уже твердо ассоциировала его со словом «папа», и его внезапное исчезновение не укладывалось в ее детском мире. — Мама, — подошла к ней Лия в субботу утром, пока Эмма пыталась собрать разбросанные кубики. Ее большие, карие глаза были серьезными. — Где папа? Эмма замерла, чувствуя, как в горле снова встает знакомый ком. Она взяла дочь на руки, прижала к себе. — Папа… папа в Москве, солнышко. У него работа. — Хочу к папе, — упрямо заявила Лия, утыкаясь носом в ее шею. — Хочу домой. К нашему дому. Эти слова «к нашему дому» стали ножом в сердце. Для Лии их московская квартира уже стала домом. Настоящим. А здесь, в старых стенах, она чувствовала себя в гостях. — Мы скоро… скоро поедем, — соврала Эмма, сама не веря в свои слова. — Сначала нужно тут дела переделать. — Какие дела? — не унималась Лия. — Ну… разные, — растерянно ответила Эмма, понимая всю нелепость своего оправдания. Весь день прошел в тягостном ожидании. Суббота тянулась невыносимо долго. К вечеру Мира ушла гулять с друзьями, Марк засел в своей комнате за проверкой тетрадей. Эмма, уложив наконец-то уснувшую Лию, осталась одна в гостиной.  Тишина в квартире снова стала громкой, навязчивой. Она бродила по комнате, не в силах найти себе места. Руки сами потянулись к пульту от телевизора. Она редко его включала, предпочитая тишину. Но сегодня тишина была невыносима. Она нуждалась в фоне, в любом звуке, который заглушил бы голоса в ее голове. Она включила телевизор. Мелькали каналы — новости, сериалы, юмористические шоу. Ничто не цепляло. И вот, почти машинально, она переключила на ТНТ. Шла «Битва сильнейших экстрасенсов». Тот самый выпуск, который снимался на прошлой неделе. Сердце Эммы екнуло. Рука потянулась к пульту, чтобы переключить, но что-то остановило ее. Любопытство? Желание увидеть его? Или мазохизм? На экране царила привычная атмосфера мистики и напряжения. Все девять экстрасенсов стояли в ряд в готическом зале. Ее взгляд был прикован к нему. Александр стоял между Надеждой Шевченко и Дмитрием Матвеевым. Его поза была такой же, как всегда — уверенной, собранной. Но что-то было не так. Его лицо… оно было маской. Совершенно бесстрастной, высеченной из камня. Ни тени его фирменной, немного хитрой улыбки. Ни вспышек интереса в глазах, когда он чувствовал сильную энергетику. Его взгляд был пустым, устремленным в никуда. Он был похож на красивую, идеально сделанную куклу, в которую вдохнули жизнь, а потом снова вынули душу. «Он… потухший», — пронеслось в голове у Эммы. Именно это слово пришло на ум. Весь его внутренний огонь, та самая харизма, что притягивала к нему миллионы зрителей, — исчезли. Марат Башаров - ведущий, пытался расшевелить его, задавая вопросы, но Александр отвечал односложно, низким, ровным голосом, лишенным всяких интонаций. И вот настал момент выставления оценок Виктории Райдос за испытание. В студии воцарилась атмосфера легкого возбуждения. Марат, довольный, улыбался.  Все, абсолютно все поставили «10» И вот Виктория начала танцевать танец «ламбада», все экстрасенсы хлопали пританцовывали и только Александр стоял смирно, без единой эмоции на лице. Когда очередь дошла оценивать Марьяну Романову и все показали свои оценки, кто-то обосновал причину такой выставлении оценок и, то ведущий решил узнать мнение Александра, за что он поставил такую оценку Марьяне — А сейчас, десерт и вишенка на торте…  Камеры крупно сняли Александра. Все ждали его вердикта, его проницательного, часто жесткого, но всегда точного комментария. Но он не изменился. Его лицо осталось непроницаемым. Он медленно перевел пустой взгляд на ведущего. — Я не десерт, — прозвучал его голос. Тихий, плоский, без единой эмоциональной ноты. — И не вишенка на торте. Я — Александр Шепс. И вот моя оценка. Больше я ничего говорить не хочу и не буду. Всё? Ведущий, опытный профессионал, на секунду растерялся, но быстро взял себя в руки, переведя внимание на других участников. Эмма сидела, не двигаясь, с пультом в оцепеневшей руке. Она видела его грубым. Видела уставшим. Но таким… таким опустошенным, таким безжизненным она не видела его никогда. Это была не просто усталость после ссоры. Это было что-то глубже. Что-то сломленное. И в этот момент ее собственная обида, ее гнев, ее правота — все это вдруг показалось таким маленьким и незначительным на фоне этой тихой, но такой явной агонии, которую он транслировал на всю страну. «Он переживает из-за меня», — с предельной ясностью осознала она. Эта грубость, эта отстраненность — не были проявлением высокомерия. Это был крик о помощи. Крик человека, который загнал себя в ловушку собственной гордости и усталости и теперь не знал, как из нее выбраться, как исправить содеянное. Она выключила телевизор. Гробовая тишина снова наполнила комнату, но теперь она была другой. Она была наполнена этим образом — его пустым взглядом, его плоским голосом, его уходом в никуда. Она подошла к окну. На улице шел мелкий, противный ноябрьский дождь. Он стекал по стеклу, оставляя мокрые, кривые следы, словно слезы. Лия во сне позвала: «Папа…» Эмма закрыла глаза, чувствуя, как по ее щекам медленно скатываются горячие слезы. Теперь она плакала не только за себя. Она плакала за него. За них обоих. За ту боль, которую они причинили друг другу. Она все еще не была готова мириться. Рана была слишком глубока. Но теперь она знала, что его молчание и эта публичная маска опустошенности — не были игрой или манипуляцией. Это была цена, которую он платил за свою ошибку. И эта цена, как она понимала, была невероятно высока. ———————— Тишина, последовавшая за выключенным телевизором, была оглушительной. Она звенела в ушах Эммы, вторила пустоте в его глазах, которую она только что увидела на экране. Образ «потухшего» Александра, его деревянный голос, отрезавший все попытки ведущего к диалогу, — все это сложилось в картину такой безысходной тоски, что ее собственная обида на мгновение отступила, уступив место чему-то более острому и щемящему — горю и страху за него. «Он не просто устал. Он сломлен», — пронеслось в ее голове. И она знала, что причина этого надлома — она. Их ссора. Ее уход. Те самые слова, что сорвались с его языка и с которых все началось. Она медленно поднялась с дивана, ее ноги были ватными. Подойдя к окну, она уперлась лбом в холодное стекло. За окном моросил дождь, превращая ноябрьскую ночь в размытое полотно из тусклых фонарей и мокрого асфальта. В этой серости и безысходности было что-то знакомое, созвучное ее внутреннему состоянию. Вдруг из спальни донесся тихий, прерывистый плач. Лия. Эмма мгновенно встрепенулась и бросилась в комнату. Девочка сидела в своей кроватке, всхлипывая, ее маленькие плечики вздрагивали. В свете ночника Эмма увидела слезы на ее пухлых щечках. — Мамочка… — протянула Лия, увидев ее, и разрыдалась сильнее. — Папа… где папа? Я звала-звала, а он не пришел! Эмму будто ударили под дых. Она подхватила дочь на руки, прижала к себе, ощущая, как бьется ее маленькое, испуганное сердечко. — Тихо, солнышко, тихо, — зашептала она, качая ее, сама едва сдерживая слезы. — Папа… папа далеко. Он работает. — Не хочу, чтобы он работал! Хочу, чтобы он здесь был! — Лия уткнулась лицом в ее шею, ее голос был полон настоящего, детского отчаяния. — Он читал мне про дракона… Он смеялся… Почему он не смеется теперь? Почему он не приезжает? Каждое ее слово было иглой, вонзающейся в сердце Эммы. Девочка не просто скучала. Она чувствовала разлад, ощущала исчезновение привычного тепла и безопасности. — Он… он очень хочет быть здесь, котенок, — попыталась найти нужные слова Эмма, сама не веря в них. — Но у взрослых иногда… иногда бывают такие дела, которые мешают. — Какие дела? — всхлипнула Лия, поднимая на нее заплаканное личико. — Скажи ему, чтобы он бросил эти дела! Они плохие! Они забрали моего папу! Эмма не могла сдержаться. Слезы хлынули из ее глаз ручьем. Она прижала дочь еще крепче, качая ее и себя, пытаясь успокоить. — Я… я попробую, рыбка, — прошептала она сквозь рыдания. — Я обязательно попробую. Она укачивала Лию почти час, пока та, истощенная слезами, не уснула, крепко вцепившись ручонкой в ее халат. Эмма осторожно уложила ее, поправила одеяло и еще долго сидела рядом, глядя на ее спящее, заплаканное лицо. Внутри нее бушевала война. Обида и гордость кричали одно. А материнское сердце, разрывающееся от боли дочери, и та самая, не умершая до конца любовь — другое. Она вышла из комнаты, словно в тумане. Подошла к столу, где лежал ее телефон. Он был черным, холодным прямоугольником, молчаливым свидетелем ее недельного затворничества. Она взяла его в руки. Пальцы сами потянулись к номеру, который она знала наизусть, но который за последние дни ни разу не высветился на экране. «Не звони. Мне нужно время». Ее же слова. Ее просьба. Он ее выполнял. Слепо, безропотно. И, как она теперь понимала, ценой собственного душевного покоя. Она провела пальцем по экрану. Разблокировала. Набрала номер. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Она почти не дышала. Гудки. Один. Два. Пять. Она уже была готова положить трубку, решив, что он не возьмет, что, возможно, так будет лучше… — Алло? — его голос прозвучал на том конце. Он был тихим, глухим, безжизненным. Именно таким, каким она слышала его по телевизору. В нем не было ни надежды, ни удивления, ни вопроса. Просто констатация факта. Эмма на мгновение потеряла дар речи. Она слышала его дыхание — ровное, но какое-то слишком контролируемое. — Это я, — наконец выдохнула она. На том конце воцарилась пауза. Казалось, он даже перестал дышать. — Эмма, — наконец произнес он, и в его голосе впервые прорвалась едва уловимая трещина. Одна-единственная нота, выдававшая колоссальное напряжение. — Ты… все в порядке? Лия? — Мы… дома, — сказала она, не в силах сказать «у себя», понимая, что для Лии это уже не было правдой. — Я… я видела передачу. Только что. Снова пауза, более тяжелая. — Ясно, — он произнес это слово так, словно оно было отлито из свинца. — Александр… — она закрыла глаза, собираясь с силами, чувствуя, как ее горло сжимается. Она говорила не только от своего имени. Она говорила от имени своей дочери, которая плакала во сне из-за него. — Я не буду ничего объяснять. И не буду слушать объяснений. Сейчас. Я скажу тебе только одно. Она сделала глубокий вдох, заставляя свой голос звучать твердо, без дрожи. — Если ты приедешь ко мне. Сюда. В ближайшее время… то, возможно, у нас с тобой есть шанс. Шанс все обсудить. Попытаться найти какие-то точки соприкосновения. Она сделала паузу, давая ему и самой себе осознать вес этих слов. — Если же нет… — ее голос дрогнул, но она продолжила, — то считай, что этого шанса больше не будет.Никогда. Она не стала ждать ответа. Не сказала «до свидания». Она просто положила трубку. Руки ее тряслись, а по лицу снова текли слезы, но на этот раз — слезы не боли, а какого-то странного, горького облегчения. Шар был на его стороне. Теперь все зависело от него. От его выбора. ———————— Александр стоял посреди своей студии, в которую превратилась гостиная его московской квартиры. Повсюду лежали книги, записи, раскиданные листы с черновиками. Он работал, вернее, пытался работать, с того самого дня, как она ушла. Но работа не шла. Слова путались, образы не складывались. Внутри была лишь одна сплошная, оглушающая пустота. Его телефон зазводел, разрывая тишину. Он вздрогнул. На экране горело ее имя. Тот самый номер, который он заносил в память с таким трепетом и который теперь молчал уже неделю. Сердце его замерло, а потом забилось с такой силой, что в глазах потемнело. Он сглотнул ком в горле и принял вызов. — Алло? Услышав ее голос, он едва не рухнул на колени. Она звонила. Она жива. Она сказала «мы дома». Не «у меня», а «мы». Значит, Лия была с ней. А потом она заговорила о передаче. Он сжал телефон так, что стекло затрещало. Он знал, какой он был сегодня. Он видел запись. Он видел это пустое, отрешенное лицо в мониторе и не мог заставить себя изобразить хоть какую-то эмоцию. Ему было все равно. Абсолютно. И вот она произнесла свой ультиматум. Четкий, холодный, без права на апелляцию. «Если ты приехаешь… то, возможно, у нас есть шанс… Если нет… шанса больше не будет. Никогда». Он стоял, не двигаясь, еще долго после того, как в трубке зазвучали короткие гудки. Его мозг, обычно такой быстрый и цепкий, с трудом обрабатывал информацию. «Приехать. Сейчас. Ближайшее время». Это означало бросить все. Съемки, которые были на пике, встречи, обязательства. Все то, что он так яростно защищал в их ссоре, называя «реальными проблемами». Ирония судьбы била его с невероятной силой. Теперь именно эти «реальные проблемы» стояли между ним и единственным шансом вернуть его настоящую, единственно важную реальность. Он опустился на ближайший стул, уронив голову на руки. Перед ним стоял выбор. Между долгом, который он сам на себя взвалил, и… всем. Между карьерой, славой, деньгами — и семьей. Между Александром Шепсом, медиумом с телеэкрана, и Сашей, который был нужен Эмме и Лие. Он сидел так, может, минуту, а может, час. Вспоминал ее лицо на своем рисунке. Вспоминал, как Лия звала его «папа» и доверчиво засыпала у него на груди. Вспоминал ее слезы в голосе, когда она говорила об ультиматуме. И тогда он поднял голову. Его глаза, еще недавно пустые, загорелись знакомым огнем. Огнем решимости. Он схватил телефон и одним движением набрал номер Олега. — Саш? — брат ответил почти мгновенно, его голос был настороженным. Он знал, в каком состоянии Александр был все эти дни. — Что случилось? — Олег, слушай внимательно, — голос Александра был хриплым, но твердым, впервые за неделю. — Отменяй все. Абсолютно все на ближайшие… я не знаю, несколько дней. Все съемки, все интервью, все встречи. — Что? Саш, ты в своем уме? — Олег был в шоке. — Продюсеры… — К черту продюсеров! — перебил его Александр, и в его голосе прорвалась вся накопившаяся боль и ярость. — К черту «Битву»! К черту все! Я уезжаю. — Уезжаешь? Куда? — в голосе Олега слышался неподдельный ужас. — Туда, где мой дом, — коротко бросил Александр. — Туда, где моя семья. Или то, что от нее осталось. И я должен успеть. Понял? Я ДОЛЖЕН успеть. В трубке повисла пауза. Олег, всегда такой болтливый и ироничный, молчал, переваривая услышанное. — Понял, — наконец сказал он, и его голос стал серьезным, деловым. — Я все беру на себя. Говоришь «отменить» — значит, отменяем. Есть какие-то указания? — Никаких, — Александр уже встал и направлялся в спальню, чтобы собрать вещи. — Просто… сделай это. И, Олег… спасибо. — Да ладно тебе, — буркнул брат. — Тащи свою задницу туда и исправляй все, что натворил. А здесь я прикрою. Я же гениальный менеджер, не забыл? Александр почти улыбнулся. Почти. — Не забыл. Я свяжусь. Он бросил трубку и начал лихорадочно собирать сумку. Он не думал о том, что скажут продюсеры. Не думал о штрафах, о срыве контрактов. В его голове звучал только один голос — Эммы, произносящей слово «никогда». И детский плач Лии, спрашивающей «где папа?». Он должен был успеть. Он не мог опоздать. Цена была слишком высока. ——————— Эмма не спала всю ночь. Она лежала рядом с Лией, прислушиваясь к ее ровному дыханию и к гулу в собственных ушах. Она совершила поступок. Бросила ему вызов. А теперь ждала. И это ожидание было хуже любой определенности. ——————— Утро принесло с собой лишь усилившееся напряжение. Лия проснулась капризной и снова принялась расспрашивать о папе. На этот раз Эмма не стала уклоняться от ответов. — Папа… папа, может быть, скоро приедет, — осторожно сказала она, подавая дочери завтрак. Глаза Лии расширились от надежды. — Правда? Сегодня? — Не знаю, котенок, — честно ответила Эмма. — Но он очень старается. — Я тоже буду стараться! — серьезно заявила Лия. — Буду очень-очень хорошая! Тогда он точно приедет! Эмма снова почувствовала, как сжимается сердце. Дети все понимали буквально. Они верили, что стоит только сильно захотеть, и все исполнится. Марк и Мира, видя ее подавленное состояние и слушая бесконечные вопросы Лии, старались создать видимость нормальной жизни. Марк предложил сходить в парк, несмотря на промозглую погоду. — Свежий воздух полезен, — сказал он, глядя на ее бледное лицо. — И Лию отвлечет. Она согласилась. Сидеть в четырех стенах в ожидании было невыносимо. Прогулка была унылой. Парк встретил их голыми, мокрыми от дождя ветками и пустыми дорожками. Лия сначала бегала, пытаясь поймать падающие листья, но скоро заскучала и снова начала хныкать, что хочет к папе. — Мама, а он точно знает дорогу? — спросила она, дергая Эмму за руку. — А то он живет далеко-далеко. В большом городе. — Знает, солнышко, — устало ответила Эмма. — Он взрослый. Он найдет дорогу. — А если заблудится? — Не заблудится. — А если… — Лия, хватит! — не выдержала Эмма, и в ее голосе прозвучала раздраженная нота. Девочка испуганно смолкла и надула губки. Эмма тут же пожалела о своей вспышке. Она присела перед дочерью, стараясь сгладить вину. — Прости, котенок. Мама просто устала. Папа не заблудится. Он очень умный. Он найдет нас. Но сама она в этом не была уверена. А что, если он не приедет? Что, если его работа, его обязательства окажутся важнее? Что она скажет тогда Лие? Как будет жить с этим сама? Вернувшись домой, они пообедали. Время тянулось невыносимо медленно. Три часа дня. Четыре. Пять… Эмма уже почти потеряла надежду. Она представляла, как он, вероятно, на съемочной площадке, как решает какие-то важные вопросы, как его ультиматум кажется ему сейчас нелепым и несвоевременным. Гордость и обида снова поднимали голову, шепча, что она поступила правильно, дав ему этот шанс, и он им не воспользовался, подтвердив тем самым все ее худшие опасения. В половине шестого, когда уже совсем стемнело, а Эмма собиралась начинать готовить ужин, в квартире снова раздался звонок домофона. Сердце у Эммы замерло. Она бросилась к панели. На экране снова был не он. Стоял тот же курьер, но на этот раз он держал в руках не цветы, а большую, плоскую, тщательно упакованную в картон и пузырчатую пленку коробку. Словно во сне, она нажала кнопку, открыла дверь. Через несколько минут раздался звонок в дверь. Она открыла. Курьер протянул ей коробку. — Эмма Дмитриевна? Вам. Тяжелая. Она взяла посылку. Она и вправду была увесистой. Расписалась и закрыла дверь. Поставила коробку на пол в прихожей и смотрела на нее, боясь открывать. — Мама, что это? — подбежала Лия, с интересом тыча пальчиком в картон. — Не знаю, рыбка. Она взяла ножницы, дрожащими руками разрезала скотч. Под слоем пузырчатой пленки оказалась… картина. Не рисунок на бумаге, а настоящая картина, натянутая на подрамник, в простой, но элегантной темной раме. Она вытащила ее. И ахнула. На холсте маслом была изображена она. Но не одна. Она сидела на полу их московской гостиной, а на ее коленях, прижавшись к ней и заливаясь счастливым, беззубым смехом, была Лия. Эмма на картине смотрела не на дочь, а прямо на зрителя. И ее взгляд… ее взгляд был полон такой всеобъемлющей, тихой, безмятежной любви и счастья, что смотреть на это было почти больно. Художник, а она не сомневалась, что это был он, уловил то самое выражение, которое бывало на ее лице в те редкие моменты полного покоя и гармонии, когда она чувствовала себя по-настоящему дома, любимой и защищенной. Это был не просто портрет. Это была исповедь. Это была его тоска по тому, что они потеряли. И, возможно, надежда на то, что они смогут это вернуть. Лия, увидев картину, замерла. — Это мы! — прошептала она. — Мама, смотри, это мы с тобой! И я смеюсь! Эмма не могла оторвать взгляд от картины. Он написал это. Маслом. На это нужны были дни, если не недели. Значит… значит, все это время, пока она была здесь, в своей обиде, он там… он там писал это. Вкладывал в каждый мазок свою боль, свое раскаяние, свою любовь. В этот момент ее телефон завибрировал. Одно единственное смс. «Я в пути. Осталось недолго. Прошу, дождись.» Больше ничего. Ни оправданий, ни объяснений. Только факт. Он ехал. Эмма опустилась на пол в прихожей рядом с картиной, обхватив колени руками. И снова заплакала. Но на этот раз это были слезы не боли и не отчаяния. Это были слезы катарсиса, очищения. Он выбрал их. Он бросил все и ехал. Лия прижалась к ней, обняла за шею. — Он едет, да, мама? — прошептала она. — Папа едет к нам? — Да, котенок, — выдохнула Эмма, прижимая дочь к себе и глядя на их счастливые изображения на холсте. — Он едет. Скоро будет здесь. И впервые за долгие дни в ее душе воцарилось не тихое отчаяние, а хрупкая, но настоящая надежда.