Глава 22. Благословение

...Тишина, наступившая после того, как Эмма произнесла свое «да», была оглушительной и прекрасной. Она звенела в ушах, смешиваясь с бешеным стуком ее сердца и тихим, счастливым смехом Александра. Они стояли, обнявшись, в центре волшебной беседки, а вокруг них бушевал поток поздравлений, объятий и слез радости. Олег, Кристина, Марк, Мира и Виктория с Лией на руках — все были частью этого хрупкого, сияющего пузыря счастья. Но по мере того как первая волна эйфории спада, в самый центр этого пузыря стала просачиваться тревожная мысль. Она зародилась в глубине глаз Эммы, когда та смотрела на сияющее лицо Марка. Она отразилась во внезапно нахмуренных бровях Александра, когда он перехватил ее взгляд. Олег, с его врожденной чувствительностью к атмосфере, первым почувствовал смену настроения .— Ну что, молодожены? — весело спросил он, поднимая бокал. — Готовы к первому испытанию в качестве жениха и невесты? К звонкам родителям? Слово «родители» повисло в воздухе, словно гиря. Сияние на лицах Эммы и Александра померкло. Лия, чувствуя напряжение, притихла и крепче обняла Викторию. — Они... ничего не знают, — тихо произнесла Эмма, глядя на кольцо на своем пальце. Внезапно оно показалось ей невероятно тяжелым. — Мы... мы не готовили их. Мы вообще не говорили им, что мы... всерьез. — Мама и папа думают, что мы просто друзья, — мрачно добавил Александр. — Я звонил им на днях, говорил о работе, о погоде... ни словом не обмолвился об Эмме. А уж о том, что мы живем вместе... Он провел рукой по волосам, и в его глазах мелькнуло знакомое выражение — смесь вины и раздражения, которое всегда появлялось при разговорах о семье. — А мои... — Эмма горько усмехнулась. — Мои до сих пор уверены, что Александр — мой любезный начальник, который помог мне с жильем в Москве после... после всего. Я боялась их расстроить, если что-то пойдет не так. Боялась сглазить. Наступила тягостная пауза. Волшебство вечера таяло на глазах, уступая место суровой реальности. — Ой, — прошептала Мирослава, первой осознав весь масштаб грядущего шторма. — То есть вы хотите сказать, что ваши родители узнают, что у вас не только серьезные отношения, но и помолвка, одним махом? Без предисловий? — Именно так, — кивнул Александр. Его взгляд упал на Лию. — И о том, что у них вот-вот появится зять и официальный папа для Лии. — Боже правый, — выдохнул Марк, всегда такой сдержанный. — Ну, вы даете. Это как бомбу подложить. Наши-то родители... мама, наверное, в обморок упадет. А твои, Саша? Александр сжал губы. Образ его матери, Людмилы Шепс, встал перед ним как живой — ее пронзительные, слишком всевидящие глаза, ее спокойные, взвешенные фразы, за которыми всегда скрывалась бездна невысказанного. Людмила не была просто женщиной с тонкой интуицией. Как и он, она обладала Даром. Но если его дар был направлен вовне, на связь с потусторонним, на чтение энергии мест и людей, то ее talent был более приземленным, бытовым и оттого, возможно, более острым — она чувствовала людей. Обман, фальшь, скрытые мотивы. Она видела суть сквозь любые маски. И он годами выстраивал вокруг своей личной жизни высокую, непроницаемую стену, чтобы оградить ее от этого взгляда. — Моя мама... — начал он и замолча, подбирая слова. — Она почуяла неладное еще несколько месяцев назад. Спросила по телефону: «Ты встретил кого-то, кто изменил твое энергетическое поле. Она... раненая душой, но очень светлая». Я отшутился. Сказал, что увлекся новой методикой медитации. Он посмотрел на Эмму, и его взгляд был полон неизбывной вины. — Я солгал ей. Потому что боялся. Боялся ее оценки. Боялся, что она увидит в тебе... я не знаю что. Боялся, что ее дар спугнет это хрупкое счастье, которое у нас только начиналось. Эмма слушала, и ей становилось все холоднее. Она знала, что мать Александра — экстрасенс, он как-то обмолвился вскользь, но она не придала этому значения, решив, что это просто метафора. Теперь же это обретало зловещие очертания. — А теперь, — горько усмехнулся Александр, — мне предстоит позвонить и сказать: «Здравствуйте, мама, папа. Помните ту раненую душу? Так вот, я жених. Поздравьте». В мастерской, куда они в конце концов перебрались, царила гнетущая атмосфера. Шампанское было допито, но веселья как не бывало. Все сидели вокруг большого дубового стола, и единственным по-настоящему счастливым человеком была заснувшая на руках у Виктории Лия. — Ладно, — решительно сказал Олег, ломая молчание. — Откладывать нельзя. Чем дольше тянете, тем хуже. Нужно звонить. Прямо сейчас. Сначала твоим, Эмма. Потом твоим, Саш. Мы все тут будем. Моральная поддержка. Эмма и Александр переглянулись. В его глазах она увидела ту же готовность встретить удар, что и в своих. Они были одной командой. И сейчас им предстояла первая настоящая битва. ————————— Они уединились в маленькой комнате, примыкавшей к мастерской. Комната была звукоизолированной, тихой и душной. Эмма сняла свой телефон, дрожащими пальцами пролистала контакты и нажала на видео-вызов родителям. Александр сел рядом, чтобы тоже попасть в кадр. Его рука нашла ее колено и сжала его — жест поддержки и причастности к общей судьбе. Трубку взяла Анна, мать Эммы. Ее лицо, испещренное морщинами от солнца и ветра, осветилось улыбкой. — Доченька! Эмочка! Какая радость! А мы тут как раз... — она замолчала, увидела ее заплаканное, но сияющее лицо и напряглась. — Что случилось? Ты плачешь? С Лией все в порядке? — С Лией все хорошо, мам, лучше некуда, — голос Эммы дрогнул. Она перевела камеру на Александра, сидевшего рядом. — Мама, папа, это... это Александр. Дмитрий Вилсон втиснул свое суровое, обветренное лицо в кадр рядом с женой. — Здравствуйте, Александр, — кивнул он сдержанно. По его нахмуренным бровям было видно, что он чувствует неладное. — Здравствуйте, Дмитрий Анатольевич, Анна Петровна, — четко сказал Александр. — У нас к вам очень важный разговор. — Мы слушаем, — голос Дмитрия стал жестким, как сталь. Эмма сделала глубокий вдох, собираясь с духом. Она посмотрела в глаза матери, таким родным и полным тревоги, и выдохнула: — Мама, папа... мы с Александром... мы любим друг друга. Мы живем вместе уже почти четыре месяца. И сегодня... сегодня он сделал мне предложение. Я сказала «да». Эффект был сокрушительным. Лицо Анны побелело, словно ее осыпали мукой. Она беззвучно пошевелила губами. Дмитрий замер, его глаза сузились до щелочек. В трубке стояла такая тишина, что был слышен лишь треск поленьев в печи где-то у них в доме. — Повтори, — наконец прохрипел Дмитрий. — Ты сказала... предложение? Женитьба? — Да, папа, — Эмма подняла руку с кольцом к камере. Сапфир вспыхнул в свете ламп. — Мы помолвлены. Анна ахнула, прижала ладонь к груди. По ее лицу потекли слезы, но это были не слезы радости. Это были слезы шока и неподдельного страха. — Эмма... детка... как? Почему ты ничего не сказала? — ее голос сорвался на высокой ноте. — Мы же думали... он твой начальник! Он же... он с телевизора! Из другого мира! Что ты о нем знаешь? Что он о тебе знает? У тебя же ребенок! Чужой для него ребенок! — Лия не чужая! — тут же, резко парировал Александр, его пальцы впились в колено Эммы. — Лия — моя дочь. Я ее удочерил юридически.(давайте представим что он уже удочерил её) Я люблю ее как родную. И я люблю вашу дочь. Больше жизни. — Удочерил? — Дмитрий опешил. Его мозг, привыкший к ясным, понятным вещам — посеву, уборке, починке забора, — отказывался воспринимать эту информацию. — То есть ты... ты теперь ее отец? По документам? — Да, — твердо сказал Александр. — И по зову сердца. — Сердце... — Анна размазала слезы по щекам. — Сердце, оно, милый, такое ненадежное. Сегодня любит, а завтра... Ой, Эмочка, да как же ты так? Опять в омут с головой? Не успела от одного прийти в себя, как сразу к другому? Да он же... медиум! Колдун! Люди про него всякое говорят! Эмма почувствовала, как ее собственная обида и гнев поднимаются комом в горле. — Мама, папа, он не колдун! Он хороший, честный человек! Он спас меня! Он спас нас с Лией! Он подарил мне дом, любовь, уверенность! Он заботится о нас каждый день! Он читает Лие сказки на ночь и учит ее лепить из пластилина! Он тот, с кем я хочу прожить всю жизнь! Ее слова, полные искренней страсти, на секунду ошеломили родителей. Они смотрели на нее, на ее горящие глаза, на ее руку, сжатую в руке Александра, и постепенно их выражения стали меняться. Гнев и страх стали уступать место растерянности и робкой надежде. — Дочка... — тихо сказал Дмитрий. — Ты действительно счастлива? По-настоящему? Не придумываешь? — Да, папа, — выдохнула Эмма, и слезы снова потекли по ее лицу, но на этот раз — слезы облегчения. — Я так счастлива, как никогда не была. Анна, всхлипывая, кивнула. — Ладно... ладно, дочка. Раз ты так говоришь... — она посмотрела на Александра, и ее взгляд был полон мольбы. — Александр... вы уж... береги ее. Она у нас... хрустальная. После всего... — Я обещаю, Анна Петровна, — его голос был низким и абсолютно искренним. — Я сделаю все, чтобы она и Лия никогда больше не знали горя. Вы получите не зятя, а второго сына. Дмитрий тяжело вздохнул, и его могучие плечи немного опустились. — Что ж... Поздравляю, что ли, — пробурчал он. — Раз уж на то пошло... Здоровья вам. А приезжать когда будем? Эту... помолвку вашу посмотреть? — Конечно, папа! — Эмма засмеялась сквозь слезы. — Обязательно! Скоро! Я же хочу, чтобы вы познакомились по-настоящему! После звонка она рухнула на стол, спрятав лицо в руках. Это было изматывающе. Но первая битва была выиграна. Ее крепость, ее тыл, дал трещину, но устоял. Теперь очередь была за Александром. Он сидел, бледный, глядя на свой телефон, как на орудие пытки. — Хочешь, я останусь? — тихо спросила Эмма, кладя руку ему на плечо. Он покачал головой.— Нет. Это... это я должен сделать один. Там будет... сложнее. Он вышел из студии, оставив ее одну. Эмма сидела, прислушиваясь к стуку своего сердца, и молилась всем богам, которых только знала. ———————— Александр прошел в самую дальнюю комнату мастерской — кладовку с тканями. Воздух здесь пах пылью и краской. Он прислонился лбом к прохладной стене, пытаясь собраться с мыслями. Звонок родителям был для него всегда чем-то вроде сеанса связи с неведомым. Не потому что они были плохими, а потому что связь эта была искажена его Даром. Людмила чувствовала его, как никто другой. И он чувствовал ее. Через сотни километров. Он набрал номер. Сердце бешено колотилось. Трубку взял отец, Олег Григорьевич. — Саш? Нежданно-негаданно. Что случилось? — его голос был спокойным, но Александр уловил легкую нотку тревоги. Отец всегда чувствовал, когда сын звонит не просто так. — Пап, все в порядке. У меня... новость. Большая. Можно маму к телефону? — Конечно, сынок. Люда! Саша звонит, что-то важное! Послышались шаги, шепот, и вот в трубке послышался голос матери. Тихий, мелодичный, но с той самой металлической ноткой, которая всегда заставляла его внутренне сжиматься. — Сашенька. Я тебя слушаю. Твое энергетическое поле... оно сегодня сверкает. Но в нем есть вибрация страха. Что случилось? Александр сглотнул. Она уже все почувствовала. — Мама, я... я жених. Пауза. Не оглушительная, как у родителей Эммы, а тяжелая, густая, наполненная не мыслями, а именно что ощущениями. Он буквально физически чувствовал, как ее сознание на другом конце провода обрабатывает эту информацию, сканирует его эмоции сквозь расстояние. — На ком? — ее голос оставался ровным, но в нем появилась жесткость. — На той? На раненой душе? — Да, мама. На Эмме. — Эмма, — она произнесла это имя, словно пробуя его на вкус. — Ты живешь с ней. Уже несколько месяцев. И у нее есть ребенок. Девочка. Лия. Александр закрыл глаза. У него перехватило дыхание. Она знала. Все знала. Все это время.— Почему ты не сказал? — в ее голосе впервые прозвучала боль. Настоящая, человеческая боль. — Почему скрывал? Стыдился? Боялся? — Я... я не хотел тревожить. Пока не был уверен. — Не ври, Александр, — ее голос стал ледяным. — Ты боялся моего мнения. Ты всегда боишься его. Ты выстроил стену между нами еще в том возрасте, когда твой Дар начал проявляться. Ты думаешь, я не вижу? Он молчал. Слова матери били точно в цель. — И что теперь? — продолжала она. — Ты решил, что уверен? Или это очередной твой порыв? пока не надоедала. — Она не такая! — вырвалось у него, и его собственный голос прозвучал грубо и резко. — Эмма... она другая. Она не смотрит на мои деньги, на мою славу. Ей нужен я. Просто я. И я... я стал другим с ней. Настоящим. Он услышал, как отец что-то тихо говорит на заднем плане, но Людмила его игнорировала. — Расскажи мне о ней, — приказала она. — Не то, что она скромная и добрая. Все они такие в начале. Расскажи мне правду. Кто ее родители? Чем она жила до тебя? Почему она «раненая»? И Александр рассказал. Сжато, но честно. О смерти ее брата Томаса. О ее жизни в провинции. О работе учительницы. О ее родителях — Анне и Дмитрии, простых людях из деревни. Он говорил, а сам ждал колкости, осуждения, снисходительного молчания. Но вместо этого, когда он закончил, в трубке воцарилась долгая, раздумчивая тишина.— Сильная духом девушка, — наконец произнесла Людмила, и в ее голосе появилась неуловимая теплота. — Прошедшая через огонь и не сломавшаяся. Искренняя. В ее энергии нет фальши. Только боль... и огромная, тихая любовь. К тебе. И к девочке. Александр выдохнул, не осознавая, что задерживал дыхание. — Да, — прошептал он. — Именно такая. — Но почему молчал, Сашенька? — снова, уже мягче, спросила она. — Мы же твои родители. Мы всегда на твоей стороне. — Я знаю, мама. Прости. Я... я привык справляться один. — Ты не один, — твердо сказала она. — Ты никогда не был один. Ты просто оттолкнул нас. Своим страхом быть непонятым. Олег-старший снова взял трубку. — Сын, поздравляю, — его голос гремел уже без тени сомнения. — Раз мама говорит, что девушка стоящая, значит, так оно и есть! Когда познакомимся? Облегчение, хлынувшее на Александра, было таким мощным, что у него подкосились ноги. Он прислонился к стене.— Скоро, папа. Очень скоро. Мы... мы хотим, чтобы вы приехали. Познакомились с Эммой. С Лией. — Обязательно! — обрадовался Олег. — Люда, собирай чемоданы! Едем смотреть на невестку и внучку! На том конце послышалась сдержанная улыбка в голосе Людмилы. — Да, Сашенька. Мы приедем. Мне нужно... почувствовать ее. Не через тебя. А лично. Когда Александр вернулся в основное помещение, он был бледен, но в его глазах горел огонь. Эмма, увидев его, бросилась к нему. — Ну? — прошептала она, впиваясь в него взглядом. Он обнял ее и прижал к себе так крепко, что у нее захватило дух. — Все в порядке, — прошептал он ей в волосы. — Они... они знали. Мама все чувствовала. Но они принимают. Они хотят с тобой познакомиться. Эмма расплакалась, на этот раз — от счастья и от того, что кошмарный сценарий, который она рисовала в голове, не сбылся. Но Александр, держа ее в объятиях, смотрел в одну точку. Самое страшное было позади. Но впереди была личная встреча. И его мать, Людмила Шепс, с ее безошибочным даром, которая приедет, чтобы «почувствовать» его невесту. И он не знал, чего бояться больше — ее неодобрения или того, что она увидит в Эмме что-то, чего не видит он сам. Какую-то скрытую боль, какой-то страх, который мог разрушить их хрупкое счастье. Путь к алтарю только начинался, и первым испытанием на нем стала не организация свадьбы, а предстоящий визит родителей. Визит, который должен был либо окончательно скрепить их союз, либо расколоть его навсегда. ————————— Решение было принято: родители Александра приезжали в Москву через две недели. Эти четырнадцать дней превратились для Эммы и Александра в марафон тревожной подготовки. Их счастье, такое полное и безоблачное еще несколько дней назад, теперь было омрачено тенью предстоящего испытания. Квартира подверглась тотальному пересмотру. Эмма, движимая странным чувством, что ее будут оценивать по чистоте полок в шкафу и блеску сантехники, вымыла все, до чего могла дотянуться. Она переставляла вазы, покупала новые шторы, подушки, пытаясь создать образ безупречного, стильного, но в то же время уютного гнездышка. Ее преследовал образ Людмилы Шепс — элегантной, проницательной женщины, чей взгляд, как ей казалось, будет видеть каждую пылинку и каждую скрытую трещину в их отношениях. Александр наблюдал за ее метаниями со смесью жалости и раздражения. — Эм, успокойся, — говорил он, забирая у нее из рук тряпку для пыли. — Они приезжают не на смотр хозяйства. Им важно увидеть нас. Нашу жизнь. — А наша жизнь должна быть идеальной! — почти истерично восклицала она. — Твоя мама... она же все видит! Она почувствует, если что-то не так! — Она почувствует, если ты будешь вести себя как загнанная белка, — мягко парировал он. — Пожалуйста, просто будь собой. Но «быть собой» было сейчас самой сложной задачей. Эмма репетировала перед зеркалом улыбки, фразы, манеры. Она выспрашивала у Александра о предпочтениях его родителей, о том, что им нравится, о чем говорить, а о чем нет. — Мама не любит пафос, — сказал как-то Александр. — И пустые разговоры. Она ценит искренность. Но... — он замолчал. — Но что? — Но ее искренность иногда бывает... ранящей. Она говорит то, что чувствует. Без преград. От этих слов Эмме стало еще холоднее. Особенной головной болью стал вопрос с Лией. Как представить ее? Как объяснить бабушке и дедушке, что это их внучка, но не по крови? Они учили девочку: — Лия, помнишь, мы говорили, что к нам приедут бабушка и дедушка из далекого города? Папины мама и папа. — А они будут мне читать про дракона? — спрашивала Лия. — Конечно, будут, — улыбался Александр. — Но ты должна вести себя хорошо. И... называть их бабушка Люда и дедушка Олег.— А почему не просто бабушка и дедушка, как у мамы? — Потому что... они другие. Но они тоже будут тебя очень любить. Лия хмурилась, чувствуя подвох, но потом соглашалась. Детский ум быстро схватывал новые правила игры. Наконец, настал день приезда. Александр поехал встречать родителей на вокзал. Эмма осталась дома, доделывая последние приготовления и пытаясь справиться с паникой, которая сжимала ее горло ледяным кольцом. Она стояла посреди безупречно чистой гостиной, в своем самом элегантном, но, как ей теперь казалось, ужасно простом платье, и ждала. Каждая секунда тянулась как час. Лия, чувствуя напряжение, сидела на диване, не сводя глаз с двери. И вот послышался щелчок ключа в замке. Сердце Эммы замерло. Дверь открылась, и первым вошел Александр. Его лицо было напряженным. За ним... Первой в квартиру вошла Людмила Шепс. Она была невысокого роста, стройная, с прямой спиной. Одетая в простое, но безупречно скроенное серое платье и жемчужное ожерелье, она выглядела так, словно сошла со страниц глянцевого журнала о светской жизни 70-х годов. Ее волосы, уложенные в элегантную седую прическу, не были тронуты краской. Но главное — это были ее глаза. Светло-серые, почти прозрачные, они не бегали по квартире, не оценивали обстановку. Они сразу, как два лазера, нашли Эмму. И остановились на ней. Эмма почувствовала, как под этим взглядом ее охватывает странное ощущение — будто ее просвечивают насквозь. Она увидела каждую морщинку на лице Людмилы, каждую седую прядь, и поняла, что эта женщина не просто смотрит. Она видит. Видит ее страх, ее неуверенность, ее боль от потери брата, ее безграничную любовь к Александру и Лие, ее тайные сомнения в себе. Все. Абсолютно все. За Людмилой вошел Олег Шепс-старший. Крупный, седовласый мужчина с добрыми, уставшими глазами и простым, открытым лицом. Он нес чемодан и улыбался нерешительной, но доброжелательной улыбкой. — Мама, папа, это Эмма, — голос Александра прозвучал слишком громко в натянутой тишине.— Эмма, это мои родители, Людмила и Олег. Эмма сделала шаг вперед, пытаясь улыбнуться, но улыбка получилась напряженной. — Здравствуйте, очень приятно. Проходите, пожалуйста. Людмила медленно подошла к ней. Она не протянула руку для рукопожатия. Она просто стояла и смотрела. Казалось, прошла вечность. — Здравствуй, Эмма, — наконец произнесла она. Ее голос был тихим, но он заполнил собой всю комнату. — Я много о тебе... чувствовала. Она перевела взгляд на Лию, которая сжалась в комочек на диване.— А это... Лия, — сказала Людмила, и в ее голосе впервые прозвучала неподдельная, теплая нота. — Здравствуй, девочка моя. И тогда произошло нечто удивительное. Лия, обычно стеснявшаяся незнакомцев, медленно сползла с дивана и подошла к Людмиле. Она не сказала ни слова, просто подняла на нее свои огромные глаза. Людмила присела перед ней, чтобы быть с ней на одном уровне. Она не улыбалась, не пыталась ее обнять. Она просто смотрела ей в глаза. — Ты очень похожа на свою маму, — тихо сказала Людмила. — Та же сила. Та же чистота. И тогда Лия улыбнулась. Широко, беззаботно. — Ты папина мама? — спросила она. — Да, я папина мама. — А ты будешь мне читать про дракона? — Обязательно буду, — Людмила коснулась пальцами ее щеки, легкое, почти невесомое прикосновение. — У меня даже есть одна старая-престарая книга. С картинками. Лед был сломан. Но не для Эммы. Для нее лед только сгустился. Та легкость, с которой Людмила нашла общий язык с Лией, лишь подчеркивала ту пропасть, которая лежала между ними. Людмила общалась с ребенком на его языке — языке чувств и образов. Со взрослой же Эммой она говорила на языке безмолвного, пронизывающего анализа. Олег-старший тем временем обнял Эмму, похлопал по спине. — Не волнуйся, девочка, все хорошо, — пробурчал он. — Мы не кусаемся. Спасибо, что приютили. Вечер прошел в тщательно отрепетированных, вежливых беседах. Людмила была корректна, задавала вопросы об учебе Эммы, о ее работе учительницы, о родителях. Но каждый ее вопрос, каждый взгляд был словно скальпелем, вскрывающим самые потаенные уголки души Эммы. Та чувствовала себя лабораторной мышью под пристальным взором ученого. Александр видел ее мучения и пытался помочь, переводил разговор на нейтральные темы — о Самаре, о новых проектах. Но напряжение не спадало. Перед сном, когда Лию уже уложили, а Олег-старший ушел в свою комнату, Людмила остановила Эмму в коридоре. — Эмма, — сказала она. — Ты не должна меня бояться. Эмма вздрогнула.— Я... я не боюсь. — Врешь, — мягко сказала Людмила. — Твой страх — это густой, липкий туман вокруг тебя. Он мешает мне увидеть тебя настоящую. Ты все время пытаешься быть той, кокой, как ты думаешь, я хочу тебя видеть. Но это не имеет значения. Мне важно, кто ты есть на самом деле. Для Александра. Для Лии. Эмма стояла, не в силах вымолвить ни слова. Эта женщита читала ее как открытую книгу. — Он стал спокойнее, — продолжала Людмила. — Глубины в его энергии прибавилось. Раньше она была как яркая, но хаотичная вспышка. Теперь... теперь это ровное, теплое пламя. Это твоя заслуга. Она повернулась и ушла в свою комнату, оставив Эмму одну в темном коридоре, с бьющимся как птица сердцем и смешанным чувством облегчения и еще большей тревоги. На следующее утро, за завтраком, Людмила объявила: — Сегодня я хочу пойти погулять. Одна. По городу. Почувствовать его. И вас... в вашей естественной среде. Александр и Эмма переглянулись. Что это значило? Людмила ушла после завтрака и вернулась только к вечеру. Она была задумчива и молчалива. За ужином она внезапно сказала: — Вы бывали в парке, что недалеко от здесь? Там есть старая беседка. Эмма и Александр снова обменялись взглядами. Беседка. Место его предложения. — Бывали, — осторожно сказал Александр. — Там витает очень сильная энергия, — задумчиво произнесла Людмила. — Энергия любви. Решимости. Слез. И огромного счастья. Это было недавно. Эмма похолодела. Она ничего не сказала о беседке. Никто не говорил. — Мама... — начал Александр. — Не нужно объяснений, — она подняла руку. — Я просто констатирую факт. Это... красивое место. Оно вас благословило. После ужина Людмила попросила Эмму помочь ей разобрать чемодан. В комнате гостей она достала небольшую, потрепанную временам шкатулку из темного дерева. — Это для тебя, — сказала она, протягивая ее Эмме. — Не подарок на помолвку. Это... семейная реликвия. От моей бабушки. Она тоже была... чуткой. Эмма с благоговением взяла шкатулку. Внутри, на бархатной подкладке, лежала тонкая серебряная цепочка с подвеской — каким-то причудливым, абстрактным символом, похожим на сплетенные друг с другом кольца. — Это символ защиты, — пояснила Людмила. — И верности. Он помогает... не потерять себя. Оставаться честной с самой собой. Носи его на здоровье. Эмма была тронута до слез. Этот жест был больше, чем просто подарок. Это было признание. Признание ее как части семьи. — Спасибо, — прошептала она. — Я... я не знаю, что сказать. — Ничего не говори, — Людмила улыбнулась своей первой по-настоящему теплой улыбкой. — Я вижу тебя теперь. Не ту, что ты пыталась мне показать. А ту, что есть. Ты — его счастье. И моего внука. Этого достаточно. Когда Эмма вышла из комнаты с цепочкой в руке, она чувствовала себя так, словно с нее сняли тяжелейшие оковы. Она нашла Александра в гостиной и, не говоря ни слова, просто обняла его. — Все хорошо? — тихо спросил он. — Да, — она прижалась к его груди. — Теперь — да. Визит родителей продлился еще три дня, и с каждым днем атмосфера становилась все теплее и непринужденнее. Людмила и Олег-старший оказались не снобами из провинциальной Самары, а умными, интересными людьми, которым было что рассказать и которые умели слушать. Они полюбили Лию всем сердцем, а та отвечала им взаимностью. В день отъезда, на перроне, Людмила обняла Эмму на прощание. — Ты сильная, — сказала она ей на ухо. — Сильнее, чем сама думаешь. И твоя сила — его опора. Берегите друг друга. Когда поезд тронулся, Эмма и Александр стояли, держась за руки, и смотрели ему вслед. — Ну что, — выдохнул Александр. — Выдержали. — Да, — улыбнулась Эмма. — И знаешь, я поняла одну вещь.— Какую? — Что у нас самые необычные родители на свете. И, возможно, самые лучшие. Они повернулись и пошли к выходу с вокзала, к своей машине, к своей жизни. Первое и, возможно, самое главное препятствие на пути к свадьбе было позади. Они прошли его вместе. И это делало их союз еще крепче. Но впереди их ждала новая задача — объедить два этих таких разных мира за одним столом. И Эмма с Александром уже знали, что справятся. Потому что теперь они были не просто парой. Они были семьей. Семьей, которую благословила даже такая суровая церемониймейстерша, как сама судьба, в лице Людмилы Шепс.