Глава 34. Порог

Солнечный луч, густой и тягучий, как мед, упал на веко Эммы. Он был полновесным, летним, и нес в себе не просто свет, а тепло, обещающее еще один знойный день. Эмма медленно открыла глаза.  Ее тело было другим. Не просто большим, а монументальным. Живот, огромный и тугой, как спелый арбуз, возвышался бугром, мешая лежать, сидеть, дышать. Малыш пинался не просто активно, а с размахом, будто разминаясь перед главным матчем жизни. Толчок под ребро заставил ее тихо ахнуть. Она повернулась на бок с усилием, чувствуя, как напрягаются каждые связки, как ноет поясница, отдавая тупой болью в ногу. Она лежала, прислушиваясь к себе. Помимо пинков, был еще и зуд — растянутая кожа на животе чесалась нестерпимо. И изжога, подкатывающая к горлу от самой мысли о еде. И постоянная, фоновая усталость, будто она только что пробежала марафон, не останавливаясь. Из гостиной доносился голос Олега, громкий и с хорошо поставленными, «телевизионными» интонациями. — ...и представь, этот бренд хочет, чтобы я не просто рекламировал их новый энергетик, а «провел ритуал на заряжение»! — смеялся он. — Говорю им: «Ребята, я медиум, а не шаман! Я могу поговорить с вашим прадедушкой-основателем, но заставлять его дух благословить банку с кофеином — это уже слишком!» Эмма поставила ноги на пол и с трудом поднялась. Походка ее стала утиной, вразвалочку, таз уходил вперед, снимая нагрузку с позвоночника. Она накинула сверху на ночнушку легкий халат, не завязывая его на животе — было не застегнуть. На кухне царило оживление. Олег, сияющий в яркой футболке с принтом несуществующего бренда, жестикулировал, рассказывая что-то Марку. На столе стояла коробка от местного кондитера, из нее торчали хвостики эклеров и безе. — Эмма, солнышко! — Олег подскочил к ней, осторожно, по-братски обнял за плечи, избегая касаться живота. — Смотри, что я тебе привез! Твои любимые «радости беременной» — безе и эклеры с заварным кремом. Холестерин, сахар и полное отсутствие угрызений совести! Эмма улыбнулась. Его энергия была заразительной. — Спасибо, Олег. Только от одного вида меня уже мутит, — честно призналась она, садясь на стул с низкой спинкой, который Марк специально для нее притащил из гостиной. — Ничего, ничего, — засуетился Олег. — Я тебе чаю слабого заварю, с мятой. От тошноты помогает. Кристина, моя умница, научила. Она у меня сейчас на очередном велнес-марафоне, очищает карму и чакры. Говорит, нашла новую технику дыхания для снятия стресса. Я ей: «Дорогая, мой главный стресс — это твои счета от спа-салонов!» Он с актерским flair-ом принялся за дело. Марк тем временем подвинул к сестре свою чашку. — Как спалось? По закону сохранения энергии, если он ночью так активно пинался, то днем должен накопить потенциал для покоя. — Надеюсь, твои формулы его убедят, — вздохнула Эмма. Олег, поставив перед Эммой чашку, снова повернулся к Марку. — Так вот, о чем я... Этот новый продюсер моего шоу хочет добавить больше «визуальной драмы». Предлагает, чтобы я во время сеансов связывался с духами в полной темноте, с одним лишь лучом лазера! Я ему: «Миша, духи — это не кошки, за лазером они бегать не будут! Им подавай достойный антураж!» Марк фыркнул. — С точки зрения физики, луч лазера в задымленном помещении — это красиво. А с точки зрения педагогики... мои старшеклассники бы точно оценили. Наглядное пособие по оптике. — Вот! — обрадовался Олег. — Марк, ты гений! Так и скажу: «Это не пошлый трюк, это наглядное пособие по тонкоматериальной оптике!» Гениально! В этот момент в кухню влетела Лия. — Дядя Олег! Ты привез пирожные! — Привез, моя будущая покорительница сердец! — Он подхватил девочку на руки. — И для тебя есть, с клубничной начинкой, заряженной на радость!  Эмма смотрела на них и думала, как важен этот его шумный, немного наигранный, но искренний позитив. Он был как порыв свежего, хоть и сильно запарфюмеренного, ветра в ее довольно затхлой сейчас реальности. После завтрака Олег, посмотрев на часы, всплеснул руками. — Все, я бегу! У меня съемки. Нужно успеть настроить свою «внутреннюю антенну» на нужную частоту. Эмма, держись! Помни, твоя аура сейчас сияет, как два солнца! Марк, если что, зови — примчусь и проведу сеанс по удалению дурных мыслей. Бесплатно, по дружбе! И он исчез, оставив после себя шлейф дорогого парфюма и легкое ощущение циркового представления. Марк, достав свою папку с бумагами, устроился на кухне. Эмма осталась с Лией в гостиной. Она сидела в кресле, положив ноги на пуфик. — Мама, а дядя Олег правда разговаривает с приведениями? — спросила Лия, увлеченно раскрашивая единорога. — Он... помогает людям, которым грустно, — осторожно ответила Эмма.— А он может поговорить с моим братиком? Чтобы он меньше пинался? Марк, услышав из кухни, улыбнулся. — По законам физики, для обмена информацией нужен канал связи. Пока этот канал — только твоя мама, Лия. Эмма положила руку на живот. Малыш ворочался. В эти моменты все — и физика Марка, и мистика Олега — отступало перед простым чудом жизни. ————————— Дорога до женской консультации была частью ритуала. Эмма ехала в душной маршрутке, уступившее место у окна не спасало от спертого воздуха, пахшего бензином и чужими телами. Она сидела, расставив ноги из-за живота, и двумя руками прижимала к себе сумку с документами и бутылкой воды, создавая хоть какой-то барьер между собой и окружающим миром. Каждая кочка отзывалась в пояснице тупым эхом, а малыш, недовольный тряской, ворочался и упирался ногой куда-то в область печени, вызывая не боль, а странное, давящее ощущение полного внутреннего органа. Само здание консультации было старым, из желтого кирпича, с облупившейся краской на рамах высоких окон. Эмма, запыхавшись, поднялась по скрипучим деревянным ступеням на второй этаж. Дверь в регистратуру с силой тянулась на себя, и ее встречал тот самый, ни с чем не сравнимый запах — коктейль из хлорки, старого линолеума, лекарств и легкого, сладковатого аромата валерианы, впитавшегося в стены за десятилетия. В регистратуре, за стеклом, испещренным мелкими царапинами, сидела женщина с усталым, невозмутимым лицом и нависшей на лоб седой челкой. Эмма молча протянула ей свою потрепанную карточку и полис. — Ждите, вызовут, — буркнула регистратор, не глядя, шлепнув штампик на какую-то бумагу. Очередь в коридоре была привычной частью пейзажа. Эмма нашла свободный стул у стены, окрашенной масляной краской цвета горохового супа. Она сидела, положив руки на живот, и слушала окружающий гул. Разговоры женщин, сдавленный смех, плач младенцев из кабинета здорового ребенка, доносящийся из-за двери напротив. Ритмичный, монотонный стук колес картотеки из регистратуры. Она смотрела на свои опухшие лодыжки, на кроссовки, которые сегодня с трудом налезли на ноги. — Эмма Дмитриевна, кабинет триста восемнадцать, — раздался наконец голос из репродуктора, скрипучий и безличный. Кабинет гинеколога. Прохладный, пахнущий спиртом и одноразовыми пеленками. Та самая знакомая медсестра, Валентина Петровна, с руками, навсегда покрасневшими от антисептика, жестом пригласила ее на весы. Стрелка заколебалась и остановилась на отметке, от которой у Эммы екнуло сердце. Прибавка за неделю была больше нормы. — Раздевайтесь, ложитесь, — сказала Валентина Петровна, уже занося цифры в карту. Ее голос был ровным, без эмоций. Эмма, с трудом сняв одежду, взобралась на кушетку, застеленную жесткой, шуршащей клеенкой. Холодок от нее пробежал по спине. Она легла, согнув ноги в коленях, и уставилась в потолок, где кружилась муха, отчаянно бьющаяся о матовый плафон люминесцентной лампы. Дыхание ее участилось. Этот момент, перед самым осмотром, всегда был самым тревожным. Вошла врач, Ирина Леонидовна. Женщина лет пятидесяти, с короткой практичной стрижкой и внимательными, усталыми глазами за очками в тонкой металлической оправе. — Ну что, как самочувствие? — ее голос был низким, спокойным, и в нем звучала неподдельная теплота. Она села на табурет, надела перчатки. Щелчок резины. Осмотр был бережным, но тщательным. Прохладные пальцы, знакомые движения. Эмма зажмурилась, стараясь дышать ровно и глубоко, как учили на курсах. — Шейка хорошая, плотная, — проговорила Ирина Леонидовна. — Головка прижалась. Все как надо. А вот вес... Эмма Викоровна, солнышко, вам бы соль и жидкость ограничить. Видите, отеки на ногах есть. И давление, давайте померяем. Манжета тонометра туго сжала ее руку. Эмма смотрела, как стрелка прыгает, и мысленно умоляла ее остановиться пониже. Щелчок, стук в ушах, еще щелчок. — Сто сорок на девяносто, — констатировала врач, снимая манжету. — Выше нормы. Белок в моче в прошлый раз был чистый, сегодня пересдадим. Но это уже звоночек. Гестоз не шутка. Нужно очень внимательно следить. Слово «гестоз» повисло в воздухе, тяжелое и угрожающее. Эмма почувствовала, как по спине пробежал холодок страха. Потом было УЗИ. Другой кабинет, пахнущий гелем и озоном. Она легла на кушетку, натянула блузку до подбородка. Врач УЗИ, молодая девушка с сосредоточенным лицом, нанесла на ее живот холодный, липкий гель. Эмма вздрогнула. На экране, в черно-белом мареве, возникло знакомое изображение. Но сегодня оно было другим. Это был уже не просто плод, а почти готовый человек. Она видела не просто очертания, а детали: пухлые щеки, сжатые в кулачки руки, ногу с крошечными, четкими пальчиками. Он сосал большой палец, и на экране было видно, как двигаются его губы и щеки. Сердце билось частой, ясной точкой в центре экрана. — Все соответствует сроку, — бормотала врач, замеряя параметры.  — Бедренная кость... окружность головы... вес примерно две тысячи семьсот грамм. Плацента... ммм, есть небольшое уплотнение, но в пределах нормы. Кровоток в норме. — Она перевела датчик. — Смотрите, вот он, ваш сынок. Профиль. И Эмма увидела. Четкий, ясный профиль с курносым носом и выступающим подбородком. Совсем как на детских фотографиях... Она резко оборвала эту мысль. Нет, это был ее сын. Только ее. — Он совсем большой, — прошептала Эмма, и голос у нее дрогнул. — Да, — улыбнулась врач. — Скоро уже на ручках держать будете. Все у вас хорошо. Главное — теперь режим и покой. Слышали, что Ирина Леонидовна сказала? Выйдя из кабинета УЗИ с влажным от геля животом и бумажной салфеткой в руке, Эмма чувствовала себя опустошенной и наполненной одновременно. Страх от слов о давлении и гестозе боролся с восторгом и умиротворением от увиденного личика. Она шла по коридору, уже не замечая ни шума, ни запахов, прижимая к груди снимок УЗИ — тот самый, с профилем. Она зашла в туалет, чтобы привести себя в порядок. В крошечной, тесной кабинке, облокотившись лбом о прохладную дверь, она позволила себе несколько глубоких, прерывистых вдохов. Потом вытерла остатки геля с живота, выбросила салфетку в переполненную корзину и посмотрела на себя в потрескавшееся зеркало над раковиной. — Все будет хорошо, — сказала она своему отражению тихо, но твердо. — Мы справимся. И, выходя из консультации на летнее солнце, она несла в себе не просто медицинские заключения, а сложную, живую смесь страха и надежды, усталости и невероятной, животной силы. Она шла домой, к Лие, к Марку, к своей новой, сложной, но настоящей жизни. —————————— Вечером, укладывая Лию, Эмма прочла ей сказку. Дочка заснула. В комнате стало тихо. На телефон пришло сообщение от Олега. Не текст, а веселое голосовое: «Эмма, привет! Съемки прошли на ура! Дух одной дамы из XIX века так хорошо подсказал ей, где заначка зарыта, что она чуть со стула не упала! Шучу. Отдыхай, думай о хорошем. Целую ваш живот аж с двумя жителями!» Эмма улыбнулась. Он не лез с расспросами, не пытался быть глубоким. Он просто был рядом в своей привычной роли — шута и генератора позитива. Она погасила свет и легла рядом с Лией. Положила руку на живот. Сын затих. Завтра будет новый день. Он принесет новые толчки, изжогу и усталость. Но он же принесет и смех Олега и Мирославы, спокойные шутки Марка, и объятия Лии. И этот микс, странный и неидеальный, был ее жизнью. И она потихоньку училась в ней быть счастливой. Следующее утро началось с трели соловья за окном и странного, щемящего чувства тревоги в груди у Эммы. Она лежала, уже проснувшаяся, но не решаясь пошевелиться, словно любое движение могло спровоцировать неотвратимое. Лия сопела рядом, зарывшись носом в подушку. Вчерашний визит к врачу оставил после себя тяжелый осадок: слова «гестоз», «давление», «отеки» висели в сознании темным облаком. И на фоне этого физического неблагополучия любое эмоциональное потрясение казалось особенно опасным. И вот он зазвонил. Не сообщение, не голосовая почта. Прямой звонок. Телефон завибрировал на тумбочке, замигал назойливым светом. Имя «Александр» горело на экране, как обвинение. Эмма замерла. Сердце заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Рука сама потянулась к аппарату, пальцы дрожали. Она увидела свое отражение в темном экране телефона — испуганное, бледное, с огромным животом. Мысли пронеслись вихрем:  «Не сейчас. Я не готова. У меня давление. Это вредно для малыша. Положить трубку. Выключить телефон. Сказать Марку...» Но другая часть ее, та, что все эти месяцы тихо хоронила свое прошлое, вдруг зашевелилась. Любопытство? Жалость? А может, та самая, неистребимая надежда, что пройдя через ад, можно найти хоть какой-то выход, не обязательно назад, но хотя бы к миру? Ее палец, холодный и неуверенный, дрогнул и провел по зеленой иконке. Она поднесла телефон к уху. Молча. Не сказав ни слова. Только прерывистое дыхание выдавало ее. В трубке царила тишина, потом — сдавленный вздох. И его голос. Не тот, громкий, уверенный, что вещал с экранов. И не тот, истеричный и полный ярости, что звучал в их последнем разговоре в Москве. Это был тихий, низкий, почти беззвучный голос, в котором слышалась такая бездна осторожности и усталости, что у Эммы сжалось сердце. — Эмма... — произнес он, и это было не вопрос, а констатация чуда. — Спасибо. Что взяла трубку. Она молчала, сжимая телефон так, что пальцы белели. — Я... я не буду тебе мешать. Я просто... — он сделал паузу, подбирая слова. — Как Лия? Здорова? Весела? Эмма кивнула, забыв, что он не видит. Потом прошептала, и ее голос прозвучал хрипло и непривычно: — Да... все хорошо.  — А ты? — его голос стал еще тише, почти интимным. — Как твое самочувствие? Ты... как ты? Последнее УЗИ... все в порядке? Она закрыла глаза. Он знал. Конечно, знал. От Олега, от родителей. Но он спрашивал именно ее. — В норме, — коротко бросила она. — Вес большой. Давление скачет. — Я читал, что при гестозе нужно лежать, почти не двигаться, — тихо сказал он. И в его голосе не было ни капли совета, лишь глубокая, выстраданная озабоченность. — Пожалуйста, береги себя. Эти слова, такие простые и лишенные его привычного напора, растрогали ее больше, чем любые извинения. Она молчала, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза. — Эмма, — снова заговорил он, и теперь в его голосе послышалась робкая, но твердая решимость. — Я... я не прошу прощения. Потому что мои слова... они не прощаются. Я это понял. Я прошу о другом. Об одной встрече. Только одна. Никаких оправданий, никаких сцен. Я... я просто хочу увидеть тебя. Услышать. Убедиться своими глазами, что с тобой и с... с нашим сыном все в порядке. Я обещаю, это будет только по твоим правилам. Где и когда ты скажешь. На пять минут. На одну. Пожалуйста. Эмма сидела, не двигаясь, и слушала тишину в трубке, нарушаемую лишь его ровным дыханием. Она смотрела на свои опухшие ноги, на огромный живот, на спящую дочь. Она думала о вчерашнем УЗИ, о личике сына. Один. Всегда одна. А он... он его отец. Как бы там ни было. — Хорошо, — выдохнула она, и это слово сорвалось с губ почти против ее воли. — Но не сейчас. Договоримся о встрече через неделю. Я... мне нужно подготовиться. В трубке послышался резкий, сдавленный вздох, будто он долго не дышал. — Спасибо, — его голос дрогнул. — Просто... спасибо. Я буду ждать твоего звонка. Он положил трубку первым. Эмма сидела еще с минуту, затем медленно опустила телефон на колени. Руки тряслись. Внутри все перевернулось. Но странным образом, та тяжелая, давящая тревога, с которой она проснулась, немного отступила, уступив место онемению и странному, щемящему предвкушению. —————————— Инцидент с телефоном был еще свеж в памяти, когда днем на пороге снова появился Олег. Но на этот раз его вид был совершенно иным. Никакой яркой одежды, громких шуток. Он был в простых темных джинсах и футболке, лицо его было бледным, а глаза бегали по сторонам с выражением панической озабоченности. — Тревога! — объявил он, едва переступив порог. — Сбор всех свободных единиц в штабе! То есть на кухне. Вопрос стратегической важности! Марк как раз заканчивал мыть посуду, Мира читала на диване, а Эмма, все еще находясь под впечатлением от звонка, пыталась заставить себя съесть что-то несоленое. — Что случилось? — нахмурился Марк, вытирая руки. — Опять с продюсером поссорился? — Хуже! — Олег провел рукой по волосам. — Гораздо, гораздо хуже! Я... я хочу сделать предложение Кристине. В кухне на секунду воцарилась тишина. Даже Эмма отвлеклась от своих мыслей. — Олег, это же прекрасно! — первая пришла в себя Мира, откладывая книгу. — Наконец-то, давно пора. — сказала Эмма. — Прекрасно — Олег смотрел на них с ужасом. — Но это и катастрофа! Я не знаю, как! Где! Когда! Что говорить! Я же все испорчу! Я представляю себе эту картину: я на коленях, дрожу, кольцо роняю, оно под диван закатывается, а она смотрит на меня как на идиота и говорит «нет»! Олег рухнул на стул и схватился за голову. — Я все продумал до мелочей! Хотел на крыше небоскреба, на закате, с оркестром и лебедями! А потом понял — это же не мы! Это для какого-нибудь нефтяного магната! А мы... мы обычные. Ну, почти обычные. И я не знаю, что для нас «правильно»! Марк прислонился к косяку двери, скрестив руки. — С точки зрения логики, самое уязвимое место в твоем плане — это лебеди, — заметил он. — Они агрессивные и гадят где попало. Может испортить весь эффект. — Марк, не помогаешь! — простонал Олег. Эмма смотрела на него, и ее собственные проблемы вдруг показались мелкими. Она видела в его глазах настоящий, животный страх. Не страх отказа, а страх все испортить, не соответствовать моменту, не донести до любимой женщины всю глубину своих чувств. — Олег, — тихо сказала она. — А что хочет Кристина? Олег уставился на нее. — Что? — Ты сказал: «Это не мы». А что для вас двоих «ваше»? Где вам лучше всего вместе? Где вы чувствуете себя счастливыми и настоящими? Олег задумался, его паника немного поутихла.— Ну... она любит тишину. И природу. И наши самые дурацкие и счастливые вечера — это когда мы просто валяемся на диване, смотрим старые фильмы и едим попкорн. Без всякого пафоса. — Вот видишь, — улыбнулась Мира. — Никаких небоскребов. Может, просто устроить ей такой идеальный вечер? А в самый подходящий момент... ну, ты понял. — Но как понять, какой момент подходящий? — заныл Олег. — Не поймешь, — пожала плечами Мира. — Просто почувствуешь. Сердцем. — А кольцо? — Олег с надеждой посмотрел на Эмму. — Ты же женщина! Какое оно должно быть? Большое? Маленькое? С бриллиантом? С сапфиром? — Олег, — Эмма покачала головой, но улыбка не сходила с ее губ. — Ты же ее любишь. Ты должен знать, что она наденет с удовольствием. Что будет отражать ее, а не твой статус. Олег замер, и в его глазах что-то щелкнуло. — Она... она не любит пафос. Носит простые, но изящные вещи. У нее есть тонкая серебряная цепочка... — он вдруг вскочил. — Я понял! Я все понял! Спасибо! Вы лучшие! И он помчался к выходу, чуть не снес по пути вазу с искусственными цветами. — Только без лебедей! — крикнул ему вдогонку Марк. Дверь захлопнулась. На кухне воцарилась тишина. — Вы думаете, он справится? — спросила Эмма. — Если не будет переигрывать — справится, — уверенно сказала Мира. — С точки зрения теории вероятности, шансы fifty-fifty, — скептически хмыкнул Марк. — Но за благоразумие Олега я бы не поручился. —————————— Вечером того же дня Олег привез Кристину к себе домой. Квартира была прибрана, но без излишней стерильности. На столе стояли ее любимые пионы, горели свечи, а на проекторе был запущен их общий любимый фильм — «День сурка». Все шло по плану идеального, ничем не примечательного вечера. Они ели попкорн, смеялись над знакомыми шутками, комментировали действия героев. Олег был немного нервным, но старался этого не показывать. И вот, в тот момент, когда на экране герой в очередной раз просыпался под песню «I Got You Babe», Кристина, смеясь, обернулась к Олегу, чтобы сказать какую-то ремарку. И замерла. Олег смотрел на нее не как зритель на фильм, а так, словно она была единственным человеком во вселенной. В его глазах не было ни пафоса, ни наигранной романтики. Была только тихая, безграничная нежность и тот самый, животный страх, который он не смог полностью скрыть. — Крис, — сказал он, и голос его был низким и немного хриплым. — Помнишь, ты как-то сказала, что все в этой жизни — это просто энергия? Любовь, страх, надежда... Так вот... — Он медленно опустился перед ней на одно колено на мягкий ковер. — Вся моя энергия, все мое электричество, вся моя, прости Господи, метафизическая ерунда... она всегда будет стремиться только к тебе. Ты — мое единственное заземление в этом безумном мире. Он достал из кармана джинсов не бархатную шкатулку, а маленькую, старую, потертую коробочку из-под его первого, купленного на первые деньги, набора красок. Внутри, на вате, лежало не огромное кольцо с бриллиантом, а изящное, платиновое кольцо с небольшим, но удивительно чистым розовым сапфиром, окруженным крошечными бриллиантами. Оно было утонченным, легким и идеально отражало стиль Кристины. — Будь моей женой, — выдохнул Олег, глядя ей прямо в глаза. — Пожалуйста. Давай будем вместе всегда. Со всеми нашими дурацкими спорами, с моими истериками по поводу работы, с твоими велнес-марафонами. Давай просто будем. Кристина смотрела то на кольцо, то в его лицо. Слезы медленно потекли по ее щекам, но она улыбалась. Это была не слезы драмы, а слезы безмерного, тихого счастья. — Да, — сказала Кристина просто, обнимая его за шею. — Тысячу раз да. Они сидели на полу, в свете проектора, обнявшись, а на экране герой наконец-то вырвался из своего бесконечного дня. И казалось, что и для них двоих в этот момент началась новая, настоящая жизнь. Позже Олег, сияя, как новогодняя елка, разослал в общий чат фото: их с Кристиной счастливые лица и ее руку с кольцом на фоне застывшего кадра из «Дня сурка». Подпись: «Она сказала ДА! И никаких лебедей!» Эмма, глядя на это фото, улыбнулась. В мире, полном боли и неопределенности, все еще случалась настоящая, чистая радость. И это придавало ей сил для ее собственного, предстоящего через неделю, трудного разговора.