Глава 33. Будни

Первый луч солнца, пробившийся сквозь щель между шторами, упал не на лицо Эммы, а на синий бумажный конфетти, прилипший к рукаву ее халата, висящего на спинке стула. Эмма открыла глаза. Первое ощущение — не радость и не грусть, а густая, физическая усталость, будто она не спала, а всю ночь разгружала вагоны. В горле першило от вчерашних смеха и сдержанных слез. Она медленно, с тихим стоном, повернулась на бок, положив ладонь на живот. Малыш отозвался немедленно — не шевелением, а скорее легким, волнообразным перекатом, будто потягиваясь после сна. «Доброе утро, сынок», — мысленно прошептала она. Из гостиной доносился приглушенный гул голосов и запах кофе. Олег и Кристина, видимо, уже поднялись. Эмма прислушалась: доносился голос Олега, что-то рассказывавшего на повышенных тонах, и сдержанный смех Кристины. Потом скрипнула дверь ванной — это Марк. Она не спеша поднялась, ее тело ныло. На тумбочке лежал телефон. Экран был усеян уведомлениями о пропущенных звонках и сообщениях с поздравлениями от дальних родственников и знакомых. И одно имя выделялось среди прочих. Александр. Он звонил вчера поздно вечером, уже после их разговора. И сегодня утром, всего полчаса назад. Она смотрела на его имя, и внутри все сжималось в холодный, твердый ком. Вчерашняя уступчивость, позволившая ей взять трубку, испарилась, оставив после себя лишь осадок стыда за свою слабость и злость на него за эту слабость. Она провела пальцем по экрану, очистила уведомления, не открывая их, и положила телефон лицом вниз. Воздух на кухне был густым и многослойным, словно сотканным из разных ароматов. Главной доминантой был горьковатый, обжигающий запах свежесмолотого и только что сваренного кофе. Он перебивал все остальные запахи, задавая бодрый, деловой тон утру. Но под ним, как подводное течение, чувствовались и другие ноты: сладковатый дух вчерашнего торта, доносившийся из приоткрытой крышки картонной коробки на столе, и едва уловимый, но стойкий аромат дорогого мужского парфюма, который Олег, видимо, не пожалел с утра. Сама кухня представляла собой картину мирного, но хаотичного утра после вторжения. На столе, застеленном на скорую руку ситцевой скатертью с изображением петухов, стояла наполовину пустая прозрачная кофейная турка. Рядом — открытая упаковка сливочного масла с остатками крошек на фольге, коробка с сахаром-рафинадом, из которой торчала маленькая щипчики, и развернутая пачка галетного печенья, которую, судя по всему, достали на закуску к кофе. Олег стоял спиной к входу, сосредоточенно наклонившись над сковородой с высокими бортами. На нем были темно-серые тренировочные штаны из мягкого, дорогого трикотажа и простая белая футболка, на которой, однако, угадывался логотип какой-то редкой итальянской марки. Он держал длинную деревянную лопатку и с важным видом поддевал ею края огромной, пузырящейся глазуньи. На плите рядом шипели на другой сковороде две сосиски, их кожица уже начинала покрываться аппетитной золотистой корочкой. — А вот и наша Эмма ! — провозгласил он, не оборачиваясь, лишь наклонив голову, чтобы краем глаза увидеть входящую Эмму. Его голос был немного хриплым от сна, но переполненным энергией. — Кофе? Сок? Глазунья? Омлет? Я сегодня в роли шеф-повара! Командовать парадом буду я! Кристина, сидевшая за столом с раскрытым на коленях тонким ноутбуком, подняла на Эмму уставшие, но добрые глаза и улыбнулась. На ней был длинный шелковый халат цвета спелой вишни, и она по-домашнему поджала под себя ноги. — Он уже успел разбить два яйца мимо сковороды, — сообщила она тихим, насмешливым голоском, указывая взглядом на небольшую желтую лужу на столешнице рядом с плитой. — Говорит, это творческий процесс. — Это креативный подход! — немедленно парировал Олег, наконец повернувшись к Эмме. Его лицо было свежевыбритым и сияющим. — Ты же не хочешь завтракать скучно, как в столовой? Эмма, присаживайся, не стой в дверях, как приглашенный актер на неподходящей сцене. Сейчас все будет. В этот момент скрипнула дверь ванной, и на кухню вышел Марк. На его мокрые от воды темные волосы было наброшено маленькое банное полотенце болотного цвета. Он был в простых спортивных штанах и старой футболке с выцветшей надписью, из-под которой угадывался контур какого-то рок-фестиваля. Его лицо выражало легкое утреннее отупение и раздражение. — Кто-нибудь, — произнес он хрипло, протирая глаза костяшками пальцев, — видел мое зарядное устройство? То, с синим проводом. Олег, — он уставился на друга, — это не ты его снова, в лучших традициях, утащил в гостиную? Олег, помешивая сосиски, сделал преувеличенно-невинное лицо и воздел лопатку к потолку. — Я? Никогда! Я человек порядка. У меня все зарядки лежат в специальном органайзере. А твой вечный бардак — это твои личные проблемы, братан. Но, произнося это, он не смог удержаться и украдкой бросил быстрый, скользящий взгляд в сторону гостиной, что не ускользнуло от внимания Марка. Эмма, все это время молча стоявшая в дверях, наконец сделала неуверенный шаг вперед. Она чувствовала себя немного посторонней, призраком в этой шумной, пахнущей кофе и жареной едой реальности. Ее тело все еще ныло, а в висках слегка стучало. Ей не хотелось ни кофе, ни яичницы. Ей хотелось тишины и чего-то простого, нейтрального. Она молча подошла к столу, ее босые ноги бесшумно ступали по прохладному ламинату. Она обошла стул Кристины и протянула руку к деревянной вазе с фруктами, стоявшей на дальнем конце стола. Внутри лежали яблоки — зеленые, глянцевые, с мелкими коричневыми крапинками. Она выбрала одно, самое большое и, как ей показалось, самое твердое. Оно было прохладным и гладким на ощупь. Не садясь, она прислонилась бедром к столешнице и откусила небольшой кусочек. Хруст был громким и сочным в утренней кухонной суматохе. Сладковато-кислый сок наполнил рот, и Эмма почувствовала, как по телу разливается приятная прохлада. Она закрыла глаза на секунду, просто стоя, жуя и слушая, как Олег что-то рассказывает Марку на повышенных тонах, как Кристина щелкает клавишами ноутбука, как за стеной послышался сонный лепет Лии. Это был ее способ вернуться в настоящее. Через простой вкус, через простые звуки. Через это яблоко, которое не требовало от нее ни сил, ни эмоций, а просто было. После завтрака Олег умчался по делам, пообещав вечером «завезти чего-нибудь эдакого, для поднятия настроения». Марк ушел на работу. А Мирослава пошла провожать Лию в садик. Эмма стояла посреди гостиной, ощущая физическую тяжесть в конечностях и странную пустоту в мыслях. Просто лечь и смотреть в потолок казалось заманчивой, но опасной перспективой — она боялась, что в тишине ее настигнут все те мысли и эмоции, которые она старательно отгоняла. Кристина, прибрав на кухне и закрыв ноутбук, вышла к ней. Она была уже одета в простые, но хорошо скроенные джинсы и легкую белую блузку, ее волосы были собраны в небрежный, но элегантный пучок. — Не хочешь прогуляться? — предложила она мягко. — Солнце чудесное. Свежий воздух тебе и малышу будет только на пользу. Сидеть в четырех стенах после вчерашнего — не лучшая идея. Эмма колебалась, ее взгляд скользнул по окну, за которым действительно играло майское солнце. — Я не знаю, Крис... Я вся разбитая. — Мы просто пройдемся до парка. Медленно. Никуда не торопясь, — настаивала Кристина, и в ее голосе была такая неподдельная забота, что Эмма сдалась. — Хорошо, — вздохнула она. — Только далеко не уйдем. Они оделись молча. Эмма натянула свое самое простое и свободное платье и мягкие балетки. Кристина накинула легкий тренч. Они вышли из подъезда, и теплый, почти летний воздух обнял их. Пахло прогретым асфальтом, первой скошенной травой из ближайшего сквера и сладковатым ароматом цветущих где-то деревьев. Они шли медленно, как и договаривались. Эмма чувствовала, как солнечное тепло прогревает ее плечи, и это было приятно. Они миновали шумную улицу и свернули в тихий, старый парк. Здесь было немноголюдно: пара молодых мам с колясками катили их по главной аллее, под раскидистыми дубами старики с азартом стучали фигурами по шахматным доскам, а где-то вдалеке слышался смех детей. Они нашли свободную скамейку у небольшого, слегка заросшего ряской пруда. Солнечные блики играли на темной воде, а с противоположного берега доносилось кряканье уток. Эмма опустилась на скамью с легким стоном облегчения, откинув голову на спинку и закрыв глаза. — Как ты? — снова спросила Кристина, садясь рядом. — Устала, — Эмма открыла глаза и посмотрела на воду. — И... будто выжатая. Пусто. Вчера было столько всего... а сегодня — просто тишина. — Это нормально, — Кристина положила сумочку на колени. — После такой эмоциональной встряски всегда наступает откат. Организм защищается. Они сидели молча несколько минут, слушая, как ветер шелестит листьями старых кленов. Потом Кристина тихо, почти про себя, сказала: — Знаешь, я тебе завидую. Эмма с искренним удивлением повернулась к ней.— Прямо сейчас? — она с легкой иронией указала на свой живот. — С моим-то «интересным положением» и полной неопределенностью в жизни? — Не положению, — Кристина покачала головой, ее взгляд был устремлен куда-то вдаль, за пруд. — А... той самой определенности. Ты знаешь, ради чего все это. Ради кого. У тебя есть Лия. И вот он, — она кивнула на живот Эммы. — Это — твой главный проект. Твоя миссия. А у меня... — она горько усмехнулась, и впервые Эмма увидела на ее обычно умиротворенном лице следы глубокой, скрытой неудовлетворенности. — А у меня есть Олег. Который, я не сомневаюсь, любит меня. Но который живет в формате бесконечного «сейчас». Эмма слушала, и ей стало жаль подругу. В двадцать пять лет Кристина была не по годам зрелой и собранной, и контраст с вечным мальчишеством Олега был иногда слишком очевиден. — А ты с ним говорила об этом? — осторожно спросила Эмма. — Намекала, — Кристина пожала плечами. — Он отшучивается. Говорит: «Кристина, дорогая, давай сначала в Италию макароны есть съездим, потом в Японию на суши, а там видно будет». Он строит планы на отпуск, на покупку новой машины, на ремонт в мастерской. Но он никогда не говорит о нашем будущем. О том, что будет через пять, десять лет. О семье. Она произнесла последнее слово с такой тоской, что Эмма невольно положила свою руку поверх ее руки, лежавшей на сумочке. — Может, он просто боится? — предположила Эмма. — Олег всегда был таким — легким, беззаботным. Живет одним днем. — А я устала быть единственной взрослой в наших отношениях, — прошептала Кристина, и ее голос дрогнул. — Мне двадцать пять. Я готова... готова думать о другом. Хочу знать, что наше «мы» — это не просто красивая и веселая история, а фундамент. Для чего-то большего. Для того, чтобы однажды вот так сидеть на скамейке и смотреть, как наш ребенок кормит уток. Она замолчала, и по ее щеке скатилась одна-единственная скупая слеза. Она смахнула ее с досадой, словно сердясь на свою слабость. Эмма сжала ее руку. Она понимала. Ее собственная ситуация была сложной и болезненной, но в ней была своя, пусть и выстраданная, ясность. А у Кристины была неопределенность, затянувшаяся и незаметная для окружающих, но оттого не менее тяжелая. — Он тебя любит, Крис, — тихо сказала Эмма. — По-своему. Но по-настоящему. — Я знаю, — кивнула Кристина, вытирая глаза. — Но иногда любви недостаточно. Нужны еще и общие цели. И я не знаю, есть ли они у нас. Они посидели еще немного, пока солнце не начало припекать сильнее. Молчание между ними было теперь другим — не неловким, а полным понимания и тихой, общей грусти. Две женщины, два разных типа одиночества: одно — громкое и очевидное, другое — тихое и скрытое за благополучным фасадом. И в этот момент они были нужны друг другу как никогда. Вечером того же дня, уложив Лию спать, Эмма села в кресло с ноутбуком для запланированного звонка родителям. Анна Петровна и Дмитрий Анатольевич появились на экране почти мгновенно, их лица, pixelированные из-за слабого интернета в деревне, были полны ожидания. — Доченька! Здравствуй! — голос матери звучал громко и радостно. — Как ты? Как малыш? Лия? — Все хорошо, мам, — улыбнулась Эмма. — Лия спит, нагулялась. Малыш пинается вовсю. — Покажи животик! — попросила Анна Петровна. Эмма отодвинула ноутбук, чтобы они увидели ее округлившийся живот. — Ой, какой большой! — ахнула мать. — Это хорошо, значит, богатырь растет! Дмитрий Анатольевич, молчавший до этого, хмуро спросил: — А ты хорошо питаешься? Не этими городскими булками, а нормальной едой? Супчик? — Пап, конечно. Сегодня Марк щи варил, как ты учил, на косточке.Лицо отца просветлело. — Молодец. Мужиком растет. А... — он замялся, — тот... не беспокоит больше? Эмма почувствовала, как улыбка застывает на ее лице. — Нет, пап. Все тихо. — И правильно, — сурово сказал он. — Держись от него подальше. Ты сильная. Справишься. Мы с мамой всегда на подхвате. Как только надо — мы в тот же день выезжаем. Они поговорили еще около часа. Родители подробно расспрашивали о каждом ее дне, давали советы по поводу отеков и болей в спине, рассказывали деревенские новости — о новом приплоде у коз, о том, как соседский кот поймал огромную крысу. Эти простые, бытовые разговоры были для Эммы глотком свежего, неиспорченного воздуха. Это была ее реальность. Простая, честная и надежная. —————————— Прошло три дня. Будни вошли в свое русло. Эмма старалась заниматься делами — разбирала старые вещи, заказывала через интернет первые детские вещички, читала книги о беременности. Но фоном ее жизни стал телефон. Александр звонил. Каждый день. Иногда один раз, иногда два-три. Он не писал сообщений, только звонки. Словно пытался пробить брешь в ее обороне не текстом, а самим фактом своего настойчивого присутствия. Эмма выработала свой ритуал. Она не отключала звук, чтобы не пропустить звонки от врача или из садика Лии. Но когда на экране загоралось его имя, она замирала. Сердце начинало биться чаще, в горле пересыхало. Она смотрела на вибрирующий аппарат, лежащий на столе, на диване, на тумбочке, и ждала. Она давала ему прозвонить до конца. Иногда, в особенно трудные моменты, она брала телефон в руку, чувствуя его вибрацию в ладони, и большой палец невольно тянулся к зеленой кнопке. Но она останавливала себя. Воспоминание о его словах, о той боли, что сквозила в его голосе в последний раз, были одновременно и магнитом, и непреодолимым барьером. После того как звонок обрывался, наступала тишина, более громкая, чем сам звонок. И тогда она брала телефон и отправляла короткое сообщение Марку или Мире: «Как ты?» или «Во сколько заберешь Лию?». Это был ее способ вернуться в реальность, напомнить себе, что ее жизнь — это здесь и сейчас, а не тот человек на том конце провода. ————————— День приема у гинеколога был отмечен в календаре красным фломастером. Эмма собиралась туда с особым чувством — это была ее территория, ее ответственность. Никаких посторонних. Олег, узнав о визите, настоял, чтобы её отвезти. — Никаких обсуждений! — заявил он. — Ты там будешь вся в мыслях, в лифте головокружение случится, а потом мне Марк устроит экзекуцию. Я тебя довезу до двери и буду ждать в машине. Как шофер. В консультации пахло антисептиком и тишиной. Эмма заполнила карту, сдала мочу, прошла взвешивание. Медсестра, женщина с усталыми глазами, пробормотала: «Прибавка хорошая, все в норме». Потом был кабинет УЗИ. Эмма легла на кушетку, натянув блузку на живот. Холодный гель заставил ее вздрогнуть. Врач, немолодая женщина с добрым лицом, водила датчиком, и на экране возникали размытые тени. — Ну, вот, смотрите, — врач указала на экран. — Головка здесь, спинка... А вот, видите, стучит? Сердечко. И снова, как и в прошлый раз, из динамика послышался частый, настойчивый стук. Ту-ту-ту-ту-ту... Эмма смотрела на это черно-белое изображение своего сына, слушала его сердце, и все тревоги отступали. Это было чудо. Настоящее, осязаемое. Никакие обиды и ссоры не могли его затмить. — Все прекрасно, — улыбнулась врач, вытирая ей живот салфеткой. — Растет ваш богатырь. По всем параметрам соответствует сроку. Продолжайте в том же духе. Выйдя из кабинета, Эмма чувствовала себя не просто беременной женщиной, а хранительницей самой жизни. Она села в машину к Олегу, и он, увидев ее сияющее лицо, улыбнулся. — Ну что, все в порядке? — Все, — кивнула Эмма. — Абсолютно. —————————— Вечера были посвящены Лие. Это был их священный ритуал. После садика девочка, заряженная как батарейка, требовала маминого внимания, и Эмма с радостью его давала. Они строили замки из конструктора. Не просто башни, а целые крепости с мостами и подземными ходами. — А здесь будет жить принц? — спрашивала Лия, водружая маленькую фигурку рыцаря на верхнюю башню. — Нет, здесь будет жить твой брат, — отвечала Эмма, устанавливая рядом фигурку младенца из другого набора. — И ты будешь его охранять. — Я его научу дракона побеждать! — серьезно заявляла Лия и тут же начинала атаковать воображаемого дракона (в роли которого выступала плюшевая игрушка). Потом были рисунки. Лия рисовала семью: большую девочку (себя), маму с огромным круглым животом, дядю Марка с молотком (видимо, он всегда ассоциировался у нее с работой) и... маленького голубого человечка в углу листа .— Это братик, — объясняла она. — Он еще маленький, поэтому он синий и живет у мамы в животике. Эмма смотрела на эти рисунки, и ее сердце наполнялось такой нежностью, что казалось, вот-вот выпорхнет из груди. В этом детском, простом мире все было на своих местах. Не было сложных взрослых проблем, обид и невысказанных слов. Была только любовь. ————————— Спустя неделю после дня рождения раздался еще один видеозвонок. На экране появились Людмила и Олег Шепс. Эмма, увидев их, на секунду замешалась, но все же взяла трубку. — Эмма, здравствуй, дорогая, — начала Людмила, ее голос был, как всегда, спокоен, но в нем слышалась неуверенность. — Мы недолго. Просто хотели узнать, как ты. Как малыш. — Здравствуйте, — ответила Эмма сдержанно. — У меня все хорошо. Спасибо. — Мы... мы видели фотографии с праздника, — сказал Олег-старший. Его лицо на экране казалось усталым. — Олег скинул. Очень... радостно было. Поздравляем с мальчиком. Возникла неловкая пауза. Все понимали, о ком все думают, но не решаются сказать. — Спасибо, — снова сказала Эмма. — Александр... — начала Людмила и запнулась, подбирая слова. — Он... он знает. Ты ему сказала. И он очень счастлив. Он не дает нам покоя, все расспрашивает, все ли с тобой в порядке. — Со мной все в порядке, — повторила Эмма, и ее голос прозвучал чуть более холодно. — Мы понимаем, — тихо сказала Людмила. — Мы ничего не просим. И не оправдываем его. Мы просто... мы любим тебя. И нашего будущего внука. И мы всегда на твоей стороне, что бы ни случилось. Запомни это, пожалуйста. Эти слова, сказанные так искренне, тронули Эмму. Она кивнула. — Я... я ценю это. Спасибо. — Береги себя, дочка, — сказал Олег-старший, и в его глазах стояла неподдельная забота. После звонка Эмма долго сидела в тишине. Она снова чувствовала себя разорванной. С одной стороны — ее боль и обида на их сына. С другой — их безусловная любовь и поддержка, которые она, как ни странно, чувствовала совершенно искренне. ————————— Олег стал ее личным ангелом-хранителем. Его забота была не такой тотальной и удушающей, как у Александра, а более тактичной и практичной. Как-то раз он привез ей целую коробку книг. — Смотри, — сказал он, выкладывая их на стол. — Это не скучные медицинские справочники. Это про психологию материнства. Как оставаться в гармонии с собой. Как справляться со стрессом. В другой раз он, узнав, что у нее болит спина, примчался с массажером для спины и шеи, дорогим и многофункциональным. — Вот, — сказал он, вручая его. — Говорят, помогает. Только не переусердствуй. Но самая большая его забота проявлялась в мелочах. Он мог позвонить среди дня и сказать: «Эм, я тут мимо твоего любимого суши-бара проезжаю, тебе роллы с авокадо и огурцом завернуть? Без рыбы, я помню». Или, забирая Лию из садика, завозил ее к Эмме с мороженым «для поднятия настроения». Он никогда не говорил при ней об Александре. Никогда не пытался его оправдать или намекнуть на примирение. Он просто был рядом. Как друг. Как брат. Как дядя для ее будущего сына. ————————— Марк был ее тихой гаванью. Они могли молча сидеть на кухне допоздна, каждый со своим чаем, и это молчание было комфортным. — Как дела с Катрин? — как-то спросила Эмма. Х— Нормально, — Марк улыбнулся в свою кружку. — Она... она не такая, как все. Не пытается меня переделать. Принимает таким, какой есть. Со всеми моими тараканами. — Это ценно, — сказала Эмма. — Да, — согласился он. Помолчал. — А ты? Держишься? — Держусь, — кивнула она. — Иногда кажется, что нет сил. А потом смотрю на Лию, чувствую, как он толкается, и понимаю — силы есть. Их больше, чем я думала. Марк протянул руку через стол и сжал ее ладонь. — Я всегда восхищался твоей силой, сестренка. Даже когда мы были детьми. Ты всегда была мудрее. И добрее. Он... он просто дурак, что не смог этого разглядеть и оценить. Эмма не ответила. Она просто сидела, держась за его теплую, шершавую руку, и чувствовала, как ее собственная сила подпитывается от его веры в нее. ————————— Прошла неделя. Две. Будни складывались в рутину, которая сама по себе стала лекарством. Утро, завтрак, прогулка, дела, Лия, вечерний чай, разговоры с Марком или Мирой. Эмма стояла у окна в своей комнате, глядя на ночной город. Телефон лежал на тумбочке, молчаливый. Александр перестал звонить три дня назад. Сначала она почувствовала облегчение. Потом — странную, щемящую пустоту. Но это была не тоска по нему, а скорее привыкание к новой тишине. Она положила обе руки на живот. Малыш бодрствовал, упирался в ее ребра то пяткой, то локтем, будто осваивая свое жилище перед выходом в большой мир. «Вот так, — думала она. — День за днем. Я справляюсь. Я хожу к врачам, я играю с дочерью, я слушаю советы родителей, я принимаю заботу друзей. Я строю свою жизнь. Без него». Она не знала, что будет дальше. Сможет ли она когда-нибудь простить? Согласится ли на встречу? Сейчас это не имело значения. Имело значение только то, что происходит здесь и сейчас. А здесь и сейчас под ее руками билась новая жизнь. Ее жизнь. Ее сын. Она погладила живот, чувствуя ответный толчок. — Все будет хорошо, — повторила она свою новую мантру, глядя на огни города. — Мы справимся. Сейчас. А там... посмотрим. И впервые за долгое время эти слова прозвучали не как надежда, а как простая, уверенная констатация факта. Ее будни, наполненные болью, заботой, детским смехом и тихими вечерами, были ее крепостью. И она была готова ее защищать.