Глава 2

После своей трапезы Оруж снова вышел в дорогу. Он шел туда, где последний раз видели вора-человека. Тропа под ногами становилась тверже, холм поднимал шаги, туман, будто вытирая пот, отступал кусками, и очертания пути обрели явную форму. Аббар медленно скользил вниз за горизонт, вместе с уходящим днем, а на его смену поднимался Колл — бледный, огромный, словно оставшийся свет большого мира. Его тусклый отблеск уже ловил верхушки деревьев и делал края листьев почти серебристыми. Деревенские землянки сидели по шею в сухой грязи, наполовину вжатые в верхушку холма, будто стремились спрятаться от ветра. Дым от кострищ тянулся из каждой двери, он смешивался с влажной землёй и отдавал домашним, почти забытым запахом. По единственной улице ходили оршаны, каждый был погружен в свое дело. И всё же проходящий вдоль всех чужак не мог быть незамеченным. Оруж шёл спокойно, как тот, кто знал цену каждому лишнему слову, не обращая внимания на косые взгляды в свою сторону. Он дошёл до самой большой из землянок, она стояла у огороженного забором поля, где клевали курицы и где забор жалобно и ровно скрипел на вечернем ветру. На покосившейся лавке у входа сидел старый оршан: лицо его было изъедено временем, глаза усталые, но не без злости. Он не смотрел на мир широко и открыто, скорее прищуривался, как тот, кто видел слишком много, чтобы удивляться. Подойдя ближе, Оруж встал напротив него и спросил про вора-человека. Беглым взглядом, старик оглядел окровавленный топор у его бедра. Такой гость здесь редкость, и такие гости обычно не несут добрых вести. В голосе старика слышалась та самая неряшливая тревога деревенского, твердость и недоверие в одном тоне. — Такой заразы у нас здесь не держат, — сказал он тихо, но резко. Оруж вытащил из кармана мятый клочок бумаги, листовку с наградой, сорванную с доски объявлений в городе, и протянул её. Старик взял бумагу и прищурился. Думал, морщился и наконец кивнул: — Да. В прошлые дневные сутки какой-то маленький орк украл курицу из моего курятника. Мои дети погнались за ним, он бросил птицу и убежал к озеру. Оруж поблагодарил старика и направился к озеру. Мягкий свет заката ещё держал дорогу и даже холодный и постоянный туман, как привычка жизни, на мгновение выглядел мягче. Деревня дышала медленно, здесь жизнь шла по своим, негромким правилам, без крика и без споров городского мира. Оруж, не задерживаясь, шел вниз по холму к озеру. Ветер трепал больную голову, принося запах воды и мокрой земли. Через несколько часов Оруж вышел к озеру. Аббар уже скрылся за горизонтом; на смену ему небо поглатил Колл — «старший брат», бледный и большой, давший миру лишь рассеянный свет, но этого света хватало, чтобы серебрить верхушки деревьев. По воде озера бегали лёгкие волны, их золотые блики мерцали и дрожали, как крупицы разбитого света. Ветер играл тростником у самой кромки берега, его шорохи переплетались с редкими трелями птиц, которые прорезали вечернюю тишину. Влажный воздух пахнул мхом и прелыми листьями, он врезался в лёгкие и немного охлаждал разум. Оруж присел на корточки у самой воды. Опустив ладони в холодную гладь, провёл ими по лицу, почувствовав, как вода смывает усталость, как щекочет кожу и проясняет плотные, как утренний туман мысли. Капли стекали с подбородка и расходились кругами по поверхности воды, в этих кругиках, казалось, отражалась вся близкая тишина. Подняв взгляд, он увидел берег: мелкий песок, галька и заросли тростника, на стеблях которого блестели ещё утренние капли росы. На противоположном берегу виднелось что- то странное, аккуратно сложенные ветки, как доказательство чьего-то недавнего присутствия. Между ветками проступали голые следы в грязи, ведущие в тёмный коридор леса; стоявшие плотно деревья, переплетались толстыми стволами ветвей, будто не пуская внутрь ни света, ни чужаков. Тропа глуби леса манила не уютом, а обещанием конца дороги, тем местом, где цель поисков прячется за стеной зелени древ. Глубоко вдохнув влажный воздух, Оруж прошел внутрь — просто потому, что чувство вело его дальше. В зарослях влажной, как мокрая тряпка травы, мимолетный взгляд зацепился за неровный холмик у больших, гладких камней. Подойдя ближе, он разобрал, что это не холм, а шалаш: толстые ветви оперлись о камни, сверху были уложены листья и мох, внутри только примятая земля и нервная, ожидающая своего хозяина пустота. Соломенная кровать природы, собранная на скорую руку. Осмотрев местность, Оруж притаился за камнями. Звук леса тут был иным: не городской гам и ни деревенская возня, а мягкое шелестение, словно мир слушал того, кто пришёл, что принес. Веки тяжело опускались; палецы слегка дергались на рукояти топора — привычка разведчика войн, память руки. Спокойствие тишины продержалась недолго. Едва слышный хлюп влажной почвы, сменился последующим. Из-за деревьев резко выполз силуэт: маленький, сутулый, весь в грязи. Он шёл пригнувшись, кожа его в полумраке казалась темнее оттенка окружающих все деревьями гнили; на мгновение замер, прислушался и двинулся к шалашу. Оруж затаил дыхание. Лес как будто натянул струну, каждый шорох становился громче, каждое движение тела мощнее. Человек вошёл в шалаш. Вязкий воздух будто вдавил в лёгкие. Оруж встал, подойдя без шумно, держал топор чуть приподнятым. Близко. Ещё шаг. Рука сжала рукоять. Удар, точный и немедленный. Однако лезвие не попало в цель, обух угодил в плечо. Человек вскрикнул, превратившись в зверя, он обернулся и рванулся на Оружа с исступлённой яростью. В тот миг весь лес словно взорвался: грязь, треснувший шалаш, дикий визг. Они сцепились, запах земли и крови наполнил рот. Оруж почувствовал удары, вкус мокрой листвы во рту. Отреагировал машинально: разящий, расчётливый удар, и человек рухнул, потеряв сознание. Тишина вернулась, но уже другая, с металлической нотой. Оруж сел рядом с человеком, лежавшим в грязи. Вытянул руку, почувствовав холод собственной кожи, как будто прикоснулся к холодному огню. Достав из кармана полоски ткани, полосал ею кисти, аккуратно связав руки и ноги пленника, натуженные узлы тяжело взвизгнули от натяжения. Тело дернулось, но не пришло в себя. Под пальцами кожа оказалась мертвой, тёплая в одном месте, прохладная в другом, рёбра выступали, как дуги кривого металла, и вся фигура казалась бумажной, истёртой до тонкой сетки. Ссадины, синие пятна, старые рубцы и следы ожогов — на нём словно собрали все мелкие пытки мира. Оруж поднял его на плечо, костлявое тело висело, без воли и веса, только редкое и слабое дыхание касалось шеи. Он шагал обратно по тропе, к дороге, что вела в город. С каждым последующим шагом, лес оставался позади. Небо темнело, опускаясь ниже, тучи стягивались, создавая густую пленку, что отделяла небо и землю, в ожидании дождя. Ветер стал резче, листья зашумели, предвестники шторма сгущали воздух. Прогремевший гром, низкий и долгий, как возглас большой земли, ударил по ушам. Тело на плече зашевелилось — сначала тихо, затем сильнее. Тихие стоны сменили нечеловеческие вопли зверя, закованного в цепи: хриплые, рваные, полны ужаса. Пленник дергался, пытаясь вырваться; верёвки врезались в кожу, и каждый рывок был похож на матовый звон. Оруж стиснул хватку, говорил тихо — «тихо», — но слова тонули в громе и крике. Дождь хлынул внезапной стеной. Видимость упала до нескольких шагов, вода долбила лицо, мешая дышать. Одежда липла к телу, ноги погружались в грязь, теряя опору. Вспышка молнии озарила небесный горизонт, призвав раскат грома, уходя из под ног задрожала земля. В следующее мгновение мир сорвался вниз. Некогда твердая опора превратилась в жижу клоачного желоба, втягивая в себя жизни. Падая в глухую, мокрую расщелину, мир почернел. Дождь стучал по камням так, что звуки слипались в одну тяжёлую дробь, словно барабан, который бьёт прямо в уши, заглушая всё, кроме гула сердца. Внизу расщелины было тесно до паники: стены, как гладкие зубья, тянулись вверх, и в щели между ними вонзалась холодная вода проливного дождя. Яма не дышала, а истошно хрипела, проникая в легкие, делая дыхание острым и трудным. Человек проснулся не от света молний или крика грома, а от привкуса глины на языке. Шершавая и острая ткань на запястьях и лодыжках распухла, словно  приросла к коже, волокна врезались и жгли. Он кусал, тянул, рвал — поначалу поворачивая голову от боли, потом уже машинально, как зверь, попавший в сеть. Кусочки мокрой материи прилипали к губам, соскальзывали в рот вместе с глиной. Поднявшись на ноги, он осмотрел место, оно казалось чужим, свет— сырая полоска неба, ветер— только поток воды, звук— непрерывный топот дождя. Ноги вязли, голые пальцы скользили по мокрым камням. Рёбра проступали под кожей, а та упиралась в острую породу. Каждое движение отдавалось острым протестом в мышцах. Так работает голод и промозглость — тело икало от холода, а разум кричал, требуя немедленно сбежать хоть куда- нибудь. Он повернул голову и увидел Оружа. Тот лежал в неестественной позе, словно вжатый в землю, кровяные пятна блестели в свете молнии; кожа вокруг виска мутнела пурпуром. Грудь шаткая, вдохи редкие. Человек шагнул к Оружу, хотя как- то использовать тело, что вот- вот казалось погибнет. Сердце забилось быстрее, не от намерений, а от первобытного страха неизвестности. Что это за существо, которое ещё дышит? Кто оно такое, что лежит как мёртвец, а живо?Приходил не разум, а старая животная осторожность. Прикосновение — опасно. Вода лилась ему в глаза, слепила зрачки. Он наклонился, дотянулся рукой. Пальцы ощутили тёплую и липкую кожу. На ней, смешение грязи и крови; от мимолетного прикосновения пошла шёковая дрожь по всему телу, словно удар молнии, что барабанила воздух с наружи. Его глаза расширились и страх принял контроль над диким разумом. Он отшатнулся, как от раскалённого железа, и рефлексом забился в нишу под нависающим камнем. Человек поджал колени к подбородку, тихо всхлипывая, пытаясь втиснуться в самого себя. Дождь бил по камню проносясь, как швырок из другого мира, каждая капля была маленьким приговором тесноты. Руки, которые ещё минуту назад рвали верёвки с мёртвой решимостью, теперь дрожали и прятались под мышкой. Он боялся шевельнуться, потому что движение могло пробудить не только орка, что лежит перед ним, но и то, что спит под ним — и тогда в яме не останется места ни для кого. В голове крутились пригоршни беспорядочных мыслей, коротких и резких: взять оружие? съесть? убежать? притаиться? Всё переполнялось паникой, потому что рядом была живая плоть, и эта плоть могла стать как угрозой, так и карающим богом. Он зажимал уши, будто звук мог пробить их насквозь, и молил тишину принять его как зверя в норе, не замечать, не слушать, не двигаться. А дождь тем временем продолжал барабанить, превращая расщелину в тупик звукового барьера. Порывы ветра, что достигали тела, словно топот коней, пытались пройти по нему, стуча в лицо, плечи, грудь, и каждый раз, когда вода попадала в уши, он слышал только себя — как стучит его сердце, как подпрыгивает грудная клетка Оружа, как где-то ближе к выходу разрывается гром.

***

Дождь продолжал падать, но силы покидали и его, шум от капель теперь сливался с настойчивым эхом, что отскакивал от луже на дне, создавая тихую, но непрекращающуюся как бы вибрацию, которая проникала в каждый уголок. Открыв глаза, резкая, молниеносная и острая боль пронзила затылок Оружа. Тяжело дыша, словно каждое движение груди— усилия в борьбе с самой природой, с этим тупым пространством, которое сжималось, как мышца в железном захвате. Это было неудержимо. Каждый звук усиливался от эха в голове, его стук сердца, кашель, шум капель, что тянулись в темноту, а внутри тела — ощущение, будто что-то ползет по венам, заставляя кровь застывать. Он чувствовал, как боль в голове, с каждым разом становилась острее, но он пытался не обращать внимания. Пот начинал выступать на лбу, руки дрожали, а этот человек — странный, исподтишка рычащий. Сидящий в углу, как зловещая тень, не давал ему покоя. Оруж знал, что человек наблюдает, что он словно лезет в его мысли. Это зрелище, пугающе давя нервировало — Что ты хочешь? — выкрикнул Оруж, пытаясь подавить волну страха и боли, но его голос казался таким слабым, что даже эхо заставляло его чувствовать себя беспомощным. — Ты вряд ли понимаешь, что происходит! Я не собираюсь тебя убивать, только вернуться домой! Он ощутил, как в нутрии наростает паника. Прислушиваясь к своему голосу, он понимал, что всё идет не так. В том человеке не было ни понимания, ни сочувствия. Он был пуст. Просто… пустое лицо с дикими глазами, скрытыми под грязью. Глаза, полные тревоги, страха, но также ярости и отчаяния. Казалось, этот человек не знал, что такое общество, и теперь все его эмоции были только отрицанием того, что случилось. Оруж почувствовал, как его руки начинают сжиматься в кулаки, а грудь, словно сдавленная, с каждым выдохом, с каждым мгновением теряет прочность. Человек не говорил ни слова, но его глаза продолжали сверлить, и Оруж чувствовал, что не выдержит, что что-то вот-вот сломается. Его тело сотрясала дрожь, а разум заполнялся хаосом. Оруж не знал, что делать. Везде было плохо. В каждом дыхании, в каждом взгляде. Что, если он не выдержит? Что, если всё это на самом деле закончится здесь, и его так и не узнают? Человек в углу старался не двигаться, словно пытаясь слиться с породой. Его руки нервно дернулись, а ноги пытались найти себе опору по тверже. В глазах снова сверкнула паника, в тот момент, когда он осознал, что теперь его «хозяин» пришёл в сознание. Оруж лежал, стиснув зубы, и пробежался взглядом по тёмной расщелине. Это было почти невыносимо, в голове эхом отозвался вопрос: «Как выбраться отсюда?». Он осмотрелся: как стенки сужаются, как сама расщелина — целая тюрьма, в которой не осталось даже воздуха. Ему нужно что-то решить, но весь его мир сжимался в этих каменных стенах, и он не мог с этим ничего сделать. Он в отчаянии схватил рукоять топора, его пальцы судорожно сжались на ней. Каждое движение давалось с трудом, как будто всё тело было налито свинцом. Напряжение накатывало волнами, не давая ничего для контроля. Человек в углу снова дернулся. Но Оруж знал, что этот взгляд и шаг были только предвестниками того, что их снова разделит глухая тишина, а страха останется лишь как тень, которая будет гнаться за ним по следам. Он сам уже не был уверен, кто кого боится. День сменялся ночью, но в этой расщелине не было времени. Оруж не знал, сколько прошло, ему казалось, что все потеряло смысл. Он сидел в темноте, отгороженный от мира этой жуткой теснотой, без видимой надежды на спасение. В этих нескольких метрах ни единого живого звука, кроме их дыхания и редких шорохов, которые они сами же издавали, словно в страхе, что даже тишина может их поглотить. Человек, с его запачканным, иссохшим лицом и безумными глазами, стал для Оружа чем-то вроде тени, которую он уже знал. Лишь взгляд и рычание. Никаких слов. Никакой привязанности. Только пустота, как если бы его тело было чем-то чуждым и неимущим жизни. Оруж пытался пробить эту преграду, пытался хоть как-то заставить его разговаривать, но все напрасно. Все их разговоры сводились к тому, что человек смотрел на него, как на дикое животное, которое просто не могло быть частью мира. Он не знал, кто он. Он не знал, что хочет. Оруж не мог понять его, и всё, что мог сделать, — это ждать, надеясь, что что-то изменится. Ночи в расщелине были длинными. Как холодные и мрачные, так и удивительно тихие. Оруж чувствовал, как этот холод проникает в его кости, как пальцы становятся всё более онемевшими, а тело теряет свои силы. Время было лишено значимости, но ночь — это была борьба с тьмой, с тем, что угрожало поглотить его разум. Оруж прислонился спиной к одной из стен, его дыхание стало тяжёлым, как если бы сама атмосфера сжалась, и вся его энергия вытекала наружу, не оставляя места ни для мыслей, ни для надежд. Его глаза начали закрываться от усталости, и тело, не имеющее сил сопротивляться, падало в сон. Тишина нарушилась — человек, всё еще сидящий напротив, неожиданно двинулся. Спустя несколько мгновений Оруж почувствовал, как что-то мягкое касается его кожи, а потом еще одно движение — это уже более ощутимо. Глаза Оружа открылись в темной пустоте, и в ту же секунду он ощутил тепло. Человек лежал рядом с ним, почти прижимаясь к нему, его тело едва ощутимо касалось Оружа, но это тепло было настоящим, а не кошмаром. И всё остановилось. Оруж сначала даже не понял, что произошло. Он был настолько переполнен этим странным чувством, что было невозможно разобрать мысли. От этого тепло в их телах было странным и незнакомым. Он почувствовал себя невыносимо уязвимым. И в то же время, что-то пугающее и отчаянно нужное стало пронизывать его сознание. Враг или спасение? Человек, который был прежде диким, с яростным взглядом, теперь казался почти младенцем, как будто в его жестах, в его тепле, Оруж ощущал какую-то искренность. Он мог бы сказать, что это что-то было от отчаяния, но… что-то большее. В этом моменте не было слов, не было объяснений. Он мог бы проснуться, оттолкнуть этого человека и все вернуть на свои места, но не мог. В его груди что-то сжалось, и напряжение с каждой секундой только возрастало. Оруж тихо, почти неосознанно, дёрнулся, когда почувствовал, как человек задыхался в этом темном, сыром воздухе. Их дыхания смешались. Тело Оружа, готовое ко всему, но не к этому, напряженно застыло, а его разум, словно просыпаясь, вмиг понял, что этот момент — это не сон, и этот человек, его пленник, стал чем-то большим, чем просто жертва.