Глава 3

Оруж никогда не боялся тесных пространств. За свою недолгую, но откровенно страшную жизнь он видел многое. Однако это место… оно было не просто ловушкой — оно походило на не закопанную могилу, уже занятую теми, кто ждет своей очереди лечь в землю. Расщелина была настолько узкой, что пространства хватало лишь на то, чтобы едва повернуться, встать, размять затекшие кости, но и в этом не было смысла. Воздух стоял густой, тяжелый, как будто из него выжали весь кислород. Смотря вверх, Оруж не видел неба, его скрывали плотные кроны деревьев, запутавшиеся друг в друге, словно пытались закрыть от мира этот кусок забвения. Листья тихо шептали на ветру, и их звуки были единственным, что удерживало рассудок от распада. В остальном — пустота. Камень, холод, сырость. И человек напротив, сидящий в двух шагах, дышащий медленно, настороженно. Смотрит, как зверь на зверя. Рычит, если Оруж приближается. Отступает в угол. Однако ночью прижимается ближе, сокращая расстояние между холодными телами, прогоняет мороз и согревает обоих. Не ясно, что у него в голове, но очевидно одно — он хочет жить. Как и Оруж. Наверное, это и есть то, что делает их похожими. Самое простое, самое древнее чувство — жажда жизни. И у Оружа этот инстинкт развит особенно сильно. Почти болезненно. В период войны с людьми армия Империи Оршанов — Номперор — бросала орков на убой, так же, как и люди. Никто не считал, сколько погибло, а сколько вернулось. Считали только землю, где было больше трупов одной из сторон, та земля принадлежала им. Та война длилась слишком долго. Никто уже не помнил причин, но все помнили ненависть. Оршаны ненавидели людей, а люди Оршанов. Во всем этом хаосе смертей Оруж служил в штурмовой пехоте, в тех войсках, что занимались самой грязной работой. И каждый поход в бой был дорогой в один конец. Но иногда, чудом, пехотинцы выживали. Однажды, в одном из штурмов, отряд Оружа взяли в окружение. Товарищей Оружа убили на месте. А сам Оруж, видя тяжелые винтовки, направленные на него, пал на колени и, не думая о правилах, умолял о пощаде. Это было преступлением. Во время войны с людьми, сдаться или убежать с поля боя, считалось самым низким поступком. Но Оружа это не волновало. Он давно забыл о законах. На войне нет правил, побеждает тот, кто может забыть их, кто готов отправить мясо на передовую. Он не хотел больше убивать. Хотел просто жить. Солдаты людей смотрели на Оружа с высоты своей расовой ненависти. Они связали его и вели в лагерь, но Оруж оказался там, от куда никто не возвращается. Концлагере. Концлагерь назывался Интул, на языке людей— это означало место очищения. Это был ужас, на который никто не мог смотреть без дрожи. Длинные здания стояли на выжженной земле, где когда-то был густой лес. Теперь здесь не было жизни— только дым и пепел. Высокие трубы производственных заводов тянулись в небо, но их конца не было видно, их орудовали без перерыва, изрыгая чёрный дым, поглощая свет. Вся территория была обнесена высоким забором, покрытым колючей проволокой. И на этом заборе висели отрубленные головы Оршанов, как предупреждение тем, кто осмелится заглянуть за пределы. Когда Оруж прибыл сюда, осознание опередило мысли— выхода нет. Всё, что ему оставалось— это выжить. Его отвели в общую камеру, где уже спали другие заключенные. Стены здания были кривыми, с такой очевидной неустойчивостью, казалось, что один легкий порыв ветра снесёт их. Окна были обтянуты колючей проволокой, чтобы никто не сбежал. Когда ворота захлопнулись за ним, Оруж, пошатываясь, прошёл дальше, упав рядом с другими оршанами. Здесь не было ни кроватей, ни света, только притоптанные в землю доски. Дни в этом месте начинались одинаково. Оршанов будили, заставляя идти. Тех, кто не слушался, избивали. Деревянные палки и плети оставляли на их телах следы, как ожоги. Но они всё равно вставали. Шли к станкам, где шили одежду для солдат людей. Но ни один орк не делал это качественно, все и так понимали, что эти тряпки будет носить штурмовая пехота, а им и оружие то выдают редко. Не потому что его нет, а потому что они погибнут в первые несколько минут, как только ступят на поле битвы. Зачем им оружие? Они проложат путь без него, собственными телами. Оруж не считал дни. Время стало просто чем-то неважным. Сил не было. Руки стали ватными, но их движения более лёгкими. Не было понятно чем их кормили — каша, водянистая и безвкусная, почти как смесь грязи и воды, но не было сомнений, что эту похлебку готовили из части погибших оршанов. В этих похлебках иногда находил в пальцы, кости и другие части тел. Практически каждый день кто-то менялся. Одни оршаны исчезали, других привозили, уводили на расстрел или в газовые камеры, что стояли рядом с заводом. Вечно пустые глаза, безжизненные руки. Они шли на смерть без слов, потому что это было не страшно. Они были уже мертвы. Через некоторое время Оружу дали новую работу. Он и несколько других оршанов, поднадзором людей, должны были собирать трупы своих сородичей, вывозить их к ямам, где они сжигались. Это была не работа — это было наказание. Но он продолжал идти. Однажды, среди трупов, Оруж нашел тело, которое не было похоже на остальные. Труп был свежий, но уже начал разлагаться. Мертвое тело издало отвратительный запах. Оруж наклонился, чтобы поднять тело. Но запах был невыносим. Его глаза начали слезиться, а сознание помутилось. Упав на землю, сознание было потеряно. Он очнулся в темноте, открыв глаза, увидел небо в дыму. А когда повернул голову, отшатнулся от испуга. Его бросили в яму к остальным трупам, посчитав, что жизнь кончилась. В порыве шока Оруж хотел кричать, но закрыв свой рот ладонями, понял, что не все так плохо. Он начал копаться в трупах. Тьма ночи помогала ему, скрывая своей тенью от чужих глаз. Найдя относительно целое и свежее тело, Оруж уталил свой голод, который мучал его уже очень давно.

***

Одному небу известно, сколько времени прошло с тех пор, как Оруж оказался в этом проклятом месте. Он пытался не считать дни — но всё же знал: прошло как минимум трое суток. Это можно было понять по тому, как дневной свет сменялся ночным, а потом снова возвращался. Время здесь тянулось вяло, вязко, как густая смола из молодых берёз, будто само мироздание забыло об этом углу земли. В мире всё устроено иначе, чем кажется. Аббар — первое солнце, главное светило, горит днём, заливая землю теплом и золотом. Когда он уходит за горизонт, на небе появляется Колл — огромный газовый гигант, старший брат Орыфона, мира, где существует всё. Его серебристый свет льётся с высоты, напоминая свет луны, но в тысячу раз мощнее. На четвёртые сутки Аббара сменяет Обар — его близнец, тусклее и холоднее, но всё же солнце. Он сияет мягче, даёт не свет, а лёгкую дымку, словно затонувший свет утра, который никак не может проснуться. А Колл, старший брат, всегда здесь. Он не уходит, просто поворачивает свой лик, отражая свет то Аббара, то Обара, поочерёдно заливая Орыфон их отблесками. Так сменяются сутки. Два солнца танцуют вокруг друг друга, а Колл следит за ними, не мигая. Но всё это — где-то там, над землёй. Здесь, внизу, под толщей камня, Оруж не видит ничего. Только редкие капли, падающие сверху, напоминали, что время всё же идёт. Каждая из них звучала как удар молота — глухо, мерно, без конца. Он терял счёт звукам, счёт мыслям, счёт себе. В то же время голова была беспокойна. Мысли путались, цеплялись одна за другую, и ни одна не давала покоя. Желудок урчал, будто зверь, запертый в клетке, требующий мясо, требующий тепла. Он не знал, чем себя занять. Хоть для Оружа голод был состоянием привычным, почти родным, в совокупности с тесными, спертыми стенами он ощущался острее. Иногда казалось, что тело больше не принадлежит ему: не хватало сил просто встать, но движения, наоборот, становились плавными, будто в них вернулась лёгкость. Словно еда и вовсе была лишней нуждой. Вспоминая прошлое, Оруж поморщился. Он не раз убивал оршанов ради куска мяса, чтобы утолить голод. Делая это без злобы, просто чтобы жить. Сейчас же, глядя на человека, он понимал, что мог бы поступить так же. Одно движение и пустое пространство в нутрии было бы заполнено. Но он не мог. Не хотел. В этом иссохшем, худом теле, в этих дрожащих руках было что-то жалкое и трогательное, что-то, что вызывало не отвращение, а жалость. Оруж никогда не питал ненависти к людям. Он слышал, что все вокруг твердили, что люди паразиты, слабые, лживые, трусливые. Что их нужно вырезать до последнего, пока не заразили мир своей сущностью. Но сам он думал иначе. Люди были... интересными. Странными. Они жили коротко, но жадно, будто горели сами в собственных телах. На деле же орки и люди были почти одинаковы: рост, телосложение, даже строение черепа. Разве что у орков черты лица грубее, кожа плотнее, сила больше. Но есть одно, что разделяло их безвозвратно — кровь. Думать об этом стало тяжело. Мозг плыл. Всё вокруг будто растворялось.Он поймал себя на том, что просто сидит и смотрит. И вдруг, впервые за долгое время, заговорил: — Эй, — голос сорвался, будто его не пользовали века. Он был хриплым, ломким. — Эй... ты... — сказал он тише, почти шёпотом, обращаясь к человеку. Тот открыл глаза. Казалось, что он спал, но взгляд был ясным, настороженным. — Ты меня понимаешь? — Оруж сделал шаг вперёд. — Ты можешь говорить? Ответа не последовало. Человек не шевельнулся, но в его лице что-то изменилось. Словно он слышал, понимал… но не мог ответить. Может, не умел? Может, просто забыл, как говорить? Молчание резало. Оно убивало медленно, как ржавый нож, который вонзается не в тело, а в разум. Оруж тяжело поднялся. Ноги будто налились свинцом, но тело двигалось само, по памяти. Он протянул руку вперёд. — Как тебя зовут? Откуда ты? Ты понимаешь меня? — голос его дрожал, становясь чуть настойчивее. — Скажи хоть что-нибудь… или дай знак. Человек лишь хрипел, тихо, устало, как зверёк, которому наступили на грудь. Он пытался отодвинуться, но сил не было. Оруж всмотрелся в него. В мутном свете казалось, что кожа у человека была почти прозрачная — грязь, которой он был покрыт раньше, смылась после последнего дождя. И только теперь Оруж понял, что всё это время тот сидел голый. Кожа бледная, с синеватым оттенком, покрытая мурашками. Неудивительно, что по ночам он дрожал сильнее. Оруж молча снял с себя рубаху и бросил её ближе. — Тебе холодно. Надень, — сказал он тихо. Он показал жестами — обнял себя за плечи, изобразил дрожь, чихнул. Человек долго не двигался. Потом медленно, будто боясь, что это ловушка, протянул руку, взял ткань, прижал к себе. Осмотрел. И завязал на бедре. Оруж шагнул назад, сел на своё место, чувствуя, как тело вновь становится тяжёлым. Он смотрел на человека и поймал себя на том, что улыбается. Не по-настоящему, нет. Просто уголки губ дрогнули. Странное чувство. Он не знал, откуда оно взялось, то ли жалость, то ли слабость, то ли что-то ещё, похожее на тепло, которого у него не было очень, очень давно. Так они и просидели до вечера, неподвижно, молча, глядя друг на друга. Воздух между ними стал густым, будто пропитанным безумием, и Оруж уже едва держал себя в руках. Прошло достаточно времени, чтобы морфий окончательно покинул его организм. А когда это вещество уходит, оно забирает за собой всё — разум, покой, остатки воли. Оруж знал, что начнётся. Но даже знание не спасало. «Морфий — лекарство от всех болезней». Так гласили надписи на плакатах, развешанных по всей стране. Солдаты хранили ампулы как святыни, и в годы войны это действительно спасало. Оно унимало боль, глушило крики, делало мясо тела просто мясом. Но в глубокой расщелине, среди камней и грязи, морфия не было. Не было ничего. Только он, голод и сидящий на против человек, молчал. Сначала тело просто ныло. Потом дрожь стала сильнее — не от холода, а от внутренней жажды. Сердце колотилось, как бешеное. Гул в ушах, глухой, вязкий, будто внутри черепа кипела вода. Давление било изнутри, толкало кровь к вискам, заставляя глаза слезиться. Он пытался сидеть спокойно, но руки начали подрагивать, пальцы сжимались и разжимались сами по себе. Тошнота пришла внезапно. Желудок скрутило, как узлом, воздух стал вязким, каждое дыхание пыткой. Он нагнулся, думая, что сможет вырвать, облегчить хоть немного, но в нём не было ничего. Пустота. Только кислота желудочного сока, жгущая горло. Он упал на колени, прижался лбом к холодному камню, тот казался спасением, ледяным и живым. Но вскоре и камень нагрелся от его жара. Казалось, плавится не только тело, но всё вокруг. Он дёргался, корчился, скрёб ногтями камень, пока изо рта не пошла пена. Белая, вязкая, как боль. Оруж не мог больше сдерживаться. Он стал биться головой о камень, глухо, ритмично, с тупым звуком — тук, тук, тук — будто хотел выбить из себя всё, что осталось. — Аааааа!!! — крик прорвался, рваный, полный ужаса. Эхо метнулось по расщелине. Человек, сидевший напротив, вздрогнул, закрыл уши, сжимая глаза, будто ребёнок, прячущийся от грозы. — Ты... вытащи меня отсюда! — голос Оружа сорвался на визг. — Слышишь?! Вытащи! Но человек молчал. Он не шелохнулся, будто не слышал или не понимал. Оруж смотрел на него, и страх смешивался с яростью. Он знал, что способен на всё — сейчас, в этом состоянии, он мог разорвать его, вырваться, убить. Но не хотел. Он просто хотел, чтобы всё прекратилось. Хотел, чтобы боль ушла. В последней вспышке отчаянья он замахнулся головой назад и со всей силы ударился лбом о камень. Мир вздрогнул. Голоса, гул, свет — всё смешалось в одну вязкую серую массу. Он увидел лишь человека с удивлённым и испуганным лицом. А потом... ничего. Связь с реальностью порвалась, как нитка, и тьма сомкнулась, глухая и теплая утроба. Поднимающаяся вода в ущелье от очередного дождя заставила Оружа очнуться. Его лицо было наполовину в луже, так что вода зашла в нос, выпустив последние остатки воздуха из лёгких. С истошными звуками Оруж, опираясь на руки, встал. Но ничего не увидел. Перед лицом стояла стена дождя. Падая в лужу на дне, звук казался в сотни раз громче, чем прежде. Наверное, это из-за приступа и гематомы на лбу. Поняв, что жив, Оруж протянул свой взор вперёд. Человек сидел, не издавая признаков жизни. Оруж не понимал, сколько времени он спал, но, судя по тому, что человек сидел без сил и сознания — достаточно. Он оттолкнулся руками вперёд и упёрся спиной в стену, об которую упирался всё это время. Боль в голове была невыносимая. Наверное, сотрясение мозга, но видимых ран на ощупь не было. А вода тем временем всё прибывала. За последнее время это был самый сильный ливень за сезон. Посмотрев вверх, Оруж не мог понять, день сейчас или ночь. Пространство было переполнено водой, как влажная губка. Сидя по пояс в луже, Оруж облокотился затылком о камень и, закрыв глаза, уснул вновь. Проспал он недолго. Неожиданный, но привычный раскат грома пробудил его от сна. Но стены уже не было. Маленькие капли порхали в воздухе, как бабочки. Посмотрев вперёд, он увидел ту же картину. Наверное, человек умер от истощения. Но нужно было проверить — вдруг он пригоден в пищу. Оруж подполз к телу. На ощупь казалось, что жизнь действительно покинула человека. Но, ощупав шею, он почувствовал пульс. Человек по-прежнему был жив. Хорошо это или плохо — Оруж не знал. Но чувство голода напомнило о себе незамедлительно. Желание жить и выбраться перебило всю жалость. Острым краем камня, что торчал из стены, Оруж сделал надрез. И в то же мгновение из человека вырвался истошный звук. Хоть он и был в воде, но по лицу явно прокатились слёзы — ему было больно. Эти слёзы пробудили в Оруже прежнюю жалость, которая тут же отступила, уступив место голоду. Поднеся плоть ко рту, Оруж раздвинул губы и засунул кусок в рот человека.