Глава 24. Две реальности

      Тишина в комнате тянулась, наполненная гулом невысказанных мыслей. Пальцы Елены всё ещё касались его подбородка, но взгляд её был обращён внутрь себя, в тот хаос, что устроился в её стройной, выверенной картине мира.              — Магия, — наконец произнесла она, и это слово прозвучало на её языке странно, чуждо, но уже без насмешки. Оно было просто констатацией нового, невероятного факта. Она отпустила его и медленно поднялась, отойдя на шаг, чтобы обрести хоть какое-то пространство для мысли. — Значит, всё… всё это время… те результаты… они были… жульничеством.              — Да, — тихо подтвердил Драко, не поднимая глаз. Для него это было горьким, но справедливым приговором.              — И мы… — её голос дрогнул, — то, что было между нами… Это было основано на лжи.              Он резко поднял голову, и в его глазах вспыхнул огонь.       — Нет. Это — нет. Всё, что касалось нас, было настоящим. Слишком настоящим. Это было единственное, в чём я не лгал.              Она смотрела на него, и он видел, как в её глазах борются боль, недоверие и та самая научная любознательность, что всегда в ней жила.              — Я не могу быть твоим наставником, Драко, — наконец выдохнула она, и её голос приобрёл привычные, деловые нотки, но теперь они были надтреснуты. — Я нарушила все правила, перейдя грань. Я несла за тебя ответственность, а вместо этого… Я должна сообщить в деканат. Тебя передадут другому научному руководителю. Руслану, возможно. Он строгий, но справедливый…              — НЕТ!              Он вскочил с колен так резко, что она отпрянула. Его лицо исказилось от страха и ярости, которые уже не имели ничего общего с покорностью.              — Не надо! Только не кому-то другому! — Он схватил её за руки, его пальцы сжали её запястья с такой силой, что ей стало больно, но она не отдернула их. — Я не выдержу, если ты отстранишься. Если ты станешь для меня просто… ещё одним преподавателем.              — Но я им и являюсь! — вспыхнула она, наконец вырывая руки. — Или являлась! Я не могу быть и твоим руководителем, и… и тем, с кем ты спишь! Это непрофессионально! Это аморально!              — А кто здесь устанавливает мораль? — его голос сорвался на крик. — Ты? Со своими протоколами? Или мы? Мы, которые… которые…              Он не нашёл слов и отступил, проводя рукой по волосам. Вдруг вся его напускная ярость иссякла, сменившись бездонной усталостью.              — Ты думаешь, у меня не было правил? — прошептал он, глядя в пол. — Железных, нерушимых правил, вбитых в меня с детства? Чистота крови. Превосходство. Ненависть к тем, кто не такой, как мы. — Он поднял на неё глаза, и в них была такая бездна боли, что у Елены перехватило дыхание. — Я был на неправильной стороне войны, Елена. Я был… Пожирателем Смерти. Ты знаешь, что это? Это как… как фашизм в вашей магловской истории, только с палочками и заклинаниями. Я видел, как люди умирали. Я видел пытки. И я… я был частью этого. Я был трусом. Я боялся разочаровать отца, боялся ослушаться Тёмного Лорда… Я стал тем, кого сейчас ненавижу.              Он говорил тихо, но каждое слово падало между ними тяжёлым камнем.              — Я приехал сюда не только за дипломом. Я приехал сюда, чтобы сбежать. От своего имени. От своего прошлого. Чтобы заново построить себя здесь, среди людей, которых меня учили презирать. И я встретил тебя. Тебя, которая смотрела на меня не как на сына Люциуса Малфоя, не как на бывшего Пожирателя, а как на неумелого ученика. И это было… освобождением. Ты была самым строгим, самым безжалостным судьёй, и в то же время — единственным, кто давал мне шанс.              Елена слушала, прислонившись к стене. Её лицо было бледным. Она слышала о беспокойствах в Англии, конечно, в сводках новостей мелькали теракты, взрывы, но это было так далеко. А тут… фашизм с волшебными палочками. Ребёнок, вынужденный стать солдатом на неправильной стороне.              — Я… я не знала, — тихо сказала она.              — А как бы ты могла знать? — он горько усмехнулся. — Для тебя магический мир — это сказка. А для меня он был тюрьмой.              Он умолк, дав ей переварить услышанное. Воздух в комнате сгустился, наполненный тяжестью его признания.              И тогда заговорила она. Сначала тихо, подбирая слова, глядя куда-то в пространство за его спиной.              — Ты думаешь, у меня не было своей тюрьмы? — её голос был ровным, но в нём слышалась давняя, застарелая горечь. — Я родилась в Ижевске. Город заводов, станков и вечного металлического привкуса в воздухе. Мы жили впятером в однокомнатной квартирке: я, мама, бабушка, дедушка и дядя Володя, мамин брат. — Она сделала паузу, её взгляд стал остекленевшим. — Дядя Володя пил. Он жил на нашей кухне, и его мир заканчивался и начинался бутылкой. Я засыпала и просыпалась под звуки его пьяных дебошей, матерные тирады, звон разбитой посуды. У меня не было своей комнаты. Моим личным пространством был угол за шифоньером в проходной комнате, где я спала на раскладушке и прятала учебники под подушкой.              Она обвела рукой свою маленькую, но теперь уже её единоличную комнату в общежитии МГУ.              — В школе я была серой мышкой. Учителя... Они до самого конца не думали, что я сдам экзамены достаточно хорошо, чтобы суметь вырваться и уехать в Москву. Я была просто тихой Романовой из неблагополучной семьи, от которой не ждут ничего. — Голос её окреп, в нём зазвенела сталь. — А я просто училась. Пока дядя орал на кухне, я вставляла в уши беруши и учила химию. Пока одноклассницы обсуждали мальчиков, я решала задачи по физике. Это был мой щит. Мой меч. Моя магия.              Она посмотрела на него прямо, и в её глазах горел тот самый огонь, который он видел в ней в первый день.              — И когда пришли результаты, это был не просто высокий балл. Это была моя победа. Победа над тем дымным Ижевском, над пьяным дядей на кухне, над насмешками тупых бездарных одноклассников. Я взяла свой чемодан и уехала сюда. В Москву. В этот... развитый мегаполис, как ты когда-то сказал. — На её губах дрогнула слабая, гордая улыбка. — И здесь, наконец, я нашла своих людей. Людей, которые горели тем же, чем и я. Влада с его безумными идеями. Руслана с его спокойной уверенностью. Здесь я перестала быть серой мышкой. Здесь я обрела свой голос. Свою власть. Свою лабораторию. И я построила себя сама, Драко. С нуля. Из той самой пыли и осколков. Без всякой магии. Только своим упрямством и своим мозгом. И я не позволю никому и ничему это разрушить. Ни твоей лжи, ни... ни моим чувствам к тебе.              Он замер, вслушиваясь в её слова. В её историю, которая оказалась куда суровее, чем он мог предположить. Она была его зеркалом, только её борьба была против реальности куда более приземлённой и беспощадной. Он сбежал от магического фашизма в мир маглов. Она сбежала из нищеты и бытового ада в мир науки. Они оба были беглецами, выковавшими себя заново.              — Я не хочу ничего разрушать, — тихо сказал он. — Я хочу... я хочу быть частью этого. Частью твоего мира. Настоящим. Без масок.              — Но как? — в её голосе снова прозвучала беспомощность. — Как нам быть? Я не могу быть твоим руководителем. Это неправильно.              — Тогда уволься, — выпалил он. — Стань просто Еленой. А я стану просто Драко. Стажёром, который закончит свою практику и... и останется. Если ты захочешь. Мы сможем уехать в любую точку земного шара, только мы вдвоём.              Она смотрела на него, и он видел, как в её голове идёт борьба. Борьба между долгом, правилами и тем тёплым, пугающим, живым чувством, что давно уже поселилось между ними.              — Это безумие, — прошептала она.              — Вся наша история — сплошное безумие, — парировал он. — С первого дня. Разве не в этом её прелесть?              Она медленно покачала головой, но в её глазах уже не было отрицания. Была усталость, растерянность и... принятие. Принятие этой безумной реальности.              — Я не могу принять решение сейчас, — сказала она, и её голос снова стал твёрдым. — Мне нужно время. Чтобы всё это... переварить. И магию, и твою исповедь, и... нас.              Он кивнул. Это было справедливо. Он и не ждал мгновенного ответа. Само то, что она не выгнала его сразу, уже было чудом.              — Ладно, — он вздохнул и поднял с пола свою палочку. — Я пойду.              — Оставь, — неожиданно сказала она.              Он замер.              — Оставь её здесь. В качестве... залога. Доказательства, что всё это не сон.              Он посмотрел на палочку, этот самый интимный атрибут своей сущности, затем на неё. И медленно, почти ритуально, протянул её ей.              Она взяла её. Дерево было тёплым от его руки. Она повертела её в пальцах, изучая с видом настоящего учёного, столкнувшегося с необъяснимым артефактом.              — Ты мало спишь, — вдруг перевела она взгляд на него, и в её глазах мелькнула знакомая ему искра заботы, которую она всегда тщательно скрывала под маской суровости. — Иди. Отдохни. Завтра... завтра будет новый день.              Он кивнул и направился к двери. На пороге он обернулся.              — Спасибо, — сказал он. — Что не сдала меня с потрохами.              — Ещё не вечер, — парировала она, но в её тоне не было угрозы. Была усталая шутка.              Он вышел, закрыв за собой дверь. Елена осталась стоять посреди комнаты, сжимая в руке виноградную палочку с сердцевиной из волоса единорога. Она поднесла её к свету, и ей показалось, что дерево отозвалось едва заметной, тёплой пульсацией.              Она опустилась на кровать, не выпуская палочку из рук. Её мир перевернулся. Но впервые за долгое время этот перевёрнутый мир казался ей не страшным, а бесконечно сложным и безумно интересным. Как самый сложный эксперимент в её жизни. И она, Елена Романова, никогда не боялась сложных задач.